«Гибель Главного Города» и другие фантастические произведения
- -
- 100%
- +
– Вы спите, и вам всё снится… – упрямо бормотал он, и Алексею Ивановичу даже чудилась насмешка в его однообразных заученных словах.
Незаметно прошёл день, затем другой и третий.
Алексей Иванович похудел от злобы и ужаса.
За три дня он слышал не раз отчаянные крики, раздававшиеся в других комнатах.
– Что это такое? – спрашивал он у прислужника в маске.
– Это плохие сны, – отвечал тот.
– Что?!
– Это им снятся плохие сны. Им снится, что их бьют, потому что они беспокойны… Вот вам плохие сны не снятся, потому что пока вы ведёте себя приличию, спите ровно…
Алексей Иванович с еле сдерживаемой злобой посмотрел на лукавые губы, видневшиеся из-под маски, и тяжело вздохнул.
Ясно было: он попал в вертеп, но какой‐то странный, небывалый.
Прошло ещё несколько дней.
Из комнаты его никуда не выпускали, даже на прогулку, но комната хорошо проветривалась.
Гигиенические условия были вообще прекрасны. Стол тоже. Обращение тоже.
Не было только свободы, и надоедала дикая ложь: человека убеждали, что он спит, когда он великолепно знал, что бодрствует.
– Где Катапульта? – начал спрашивать на третьей неделе заточения Алексей Иванович. – Где этот мерзавец?
– Не говорите так, – спокойно, но внушительно отвечал прислужник в маске, – если вы будете ругаться, вам начнёт сниться, что вас бьют… Эти сны бывают неприятны…
– Я хочу его видеть!
– Вы его увидите, когда проснётесь, через пять месяцев и одну неделю. Катапульта, великий усыпитель, не говорит со спящими.
Глава шестая
Шестой месяц был на исходе.
Многое пережил Алексей Иванович в заточении.
Правда, его не били и не наказывали, ему не «снились плохие сны», потому что он не скандалил; его хорошо кормили, позволяли читать, писать и даже играть на пианино, которое поставили в его комнате, но всё‐таки от возмущения он едва не лишился рассудка.
– Когда же придёт Катапульта? – спросил он.
– Завтра, – ответил прислужник. – Послезавтра вы проснётесь, то есть Катапульта воскресит вас.
Назавтра ему в пищу вложили что‐то снотворное, и Алексей Иванович спал так крепко, что не слышал, как его увезли из дома, в котором он провёл шесть месяцев, в какую‐то дачную незнакомую местность.
Когда он проснулся, около него сидел Катапульта и говорил:
– Поздравляю вас! Вы воскресли!
Алексей Иванович не сдержался и крикнул:
– Ступайте к чёрту! Вы авантюрист и мерзавец!
– Почему? – спокойно и ласково возразил Катапульта. – Вы меня оскорбляете, и я мог бы ответить на оскорбление, но я этого никогда не делаю. Я вас выслушаю и отвечу. В чём дело?
– В чём дело?! И вы ещё спрашиваете – в чём дело?! Вы авантюрист, а не учёный! Где ваше умение прививать летаргию?! Ничего вы не умеете! Вы обманщик! Вы просто продержали меня в заточении шесть месяцев!
– Верно, – спокойно сказал Катапульта, – но я всё‐таки излечил вас от ревности. Чувство ревности я вытравил у вас привитым чувством возмущения и жажды свободы, а разве такая прививка не лучше всякой летаргии?
Катапульта рассмеялся и добавил:
– У меня большая клиентура. Многие дураки верят в эту дурацкую летаргию и многих я колпачу. Но всё‐таки очень немногие сердятся на меня. Я всех кормлю очень хорошо, по возможности не наказываю, если они ведут себя прилично и, в конце концов, приношу пользу… Ко мне приходят большей частью люди разочарованные, а уходят от меня с жаждой свободы и любовью к жизни. И стоит это всего 25 тысяч… Это правда дёшево… Ну-с, многоуважаемый, вы свободны, идите и помните ваше обязательство: до конца жизни не говорить о моём способе прививки летаргии…
Алексей Иванович с радостью вернулся домой.
На вопросы друзей он врал сначала, что был за границей, потом – так как Катапульта входил в моду – он говорил, что находился в летаргическом сне, а потом вообще стал забывать об этой истории.
Но Курца для советов он больше уже не вызывал.
Граммофон веков
1. Кукс наконец добился цели
Едва ли возможно обстоятельно описать вид изобретателя Кукса и обстановку его рабочего кабинета, когда в это счастливое для него утро к нему пришёл его старый друг Тилибом.
– Что с тобой? – развёл руками Тилибом. – Кукc, посмотри на свои вывороченные ноздри, на поседевшую голову, на красные глаза и дрожащие руки! Взгляни на себя в зеркало! Что с тобой?
– Я счастлив, – закрыв глаза, утонул в улыбке Кукc. – В первый раз в жизни счастлив. Правда, я не спал шестнадцать ночей и совершенно обалдел, но всё‐таки счастлив. Ты говоришь, что у меня вывернутые ноздри, – пожалуй, это возможно, так как восемь ночей подряд я нюхал изобретённый мною состав. Но всё‐таки сегодня я счастлив.
Желчный Тилибом, лукаво усмехаясь, спросил:
– Не закончил ли ты свой замечательный «Граммофон веков»?
– Ты угадал, Тилибом, – мягко и беззлобно, как всегда, ответил на колкость учёный. – Ты угадал, мой друг! Ты, конечно, не поверишь, но сегодня я всё‐таки победитель. Да, «Граммофон веков» закончен. Совершенно закончен.
Тилибом не только не поверил, он искренно пожалел своего друга. Ему слишком надоела сорокалетняя история этого горемычного изобретения. Сорок лет Кукc работал над утверждением теории, что звуки человеческого голоса и вообще всякие звуки запечатлеваются в виде особых невидимых бугорков на всех неодушевлённых предметах, вблизи которых они раздаются. Бугорки эти, по теории Кукса, сохраняются в течение веков, и новые отпечатки звуков ложатся на старые слоями, как наслаиваются пыль, песок и многие вещества в природе.
В доказательство основательности своей теории Кукc обещал изобрести аппарат, который расшифровывал бы наслоения звуков. И этот аппарат – в соединении с усовершенствованным, усложнённым граммофоном – должен был восстановить слова давно умерших людей, миллиарды слов ушедших поколений…
Задача, поставленная себе Куксом, была столь грандиозна и дерзка, что два короля (Кукc начал работу за десять лет до полного и всеобщего социалистического переворота в Европе) давали ему субсидию, а третьим королём, более нетерпеливым, он был посажен в тюрьму и только по настоянию королевы, отличавшейся добротой, переведён в сумасшедший дом.
Кукс всё‐таки не смущался и, освободившись от субсидий, тюрьмы и сумасшедшего дома, продолжал работать над изобретением и, как сможет убедиться читатель, добился‐таки своей цели.
«Граммофон веков» был закончен. Кукc не лгал.
2. Изумительное изобретение
По старому лицу Кукса, изрытому годами, трудом и муками гения, продолжала блуждать усталая и счастливая улыбка.
Тилибом стоял неподвижно и чувствовал, что его недоверие тает, как мороженое под весенним солнцем.
В усталой улыбке Кукса было то, что убедительнее фактов и, во всяком случае, слов.
– Покажи же мне аппарат, Кукс, – сдался наконец Тилибом.
Но было поздно: Кукc уснул.
Счастливый изобретатель спал тридцать пять часов и проснулся от собственного крика. Ему снилось, что кто‐то ломает и топчет его чудесное изобретение.
Он вскочил с глубокого кресла, в котором спал, протёр глаза и оглянулся: в кабинете никого не было, и аппарат, на создание которого он потратил почти всю жизнь, стоял с невинным, затаённым и равнодушным видом всякой машины.
Кукc вызвал по телефону Тилибома, и друзья приступили к осмотру и пробе чудесного аппарата.
Кукc необычайно оживился, бегал вокруг «Граммофона веков» и обращался к каждому винтику, как к живому существу.
– Ты успокоился, наконец, – погрозил он пальцем какому‐то рычажку, похожему на полуоткрытый рот идиота. – Побеждён, брат, ага! Шестнадцать лет не покорялся, а теперь я тебя завоевал, хе, хе… Теперь ты на своём месте… Да, товарищ, терпение и труд всё перетрут.
На вид «Граммофон веков» был неприятен: он напоминал гигантского паука, перевитого змеями-трубами.
Из боков его, как мёртвые рыбьи морды, неподвижно торчали широкие клещевидные рычаги. Всюду жёсткой, небритой щетиной волосатилась чёрная проволока, а у белой маленькой головки – верхушки машины с одним синим стёклышкомглазом – была пристёгнута большая и кривая раковина, похожая на ухо.
– Как тебе нравится? – потирал от удовольствия руки Кукc.
– Ничего, занятная штука, – неопределённо ответил Тилибом.
3. «Граммофон веков» на работе
Щупальца, рычаги и трубы аппарата были приспособлены для укладки в ящик-футляр. В ящике «Граммофон веков» имел вид обыкновенного фотографического аппарата и был весьма удобен для переноски.
– Где начнём? – спросил Кукс.
– Где хочешь. Но испробовать надо основательно. Спешить некуда, денег за это не дадут, патент тоже не нужен. Нужно только представить Академии, а для этого не мешает хорошенько испытать его…
Шутки Тилибома не отличались оригинальностью – денег давно уже не было в употреблении, патентов тоже, и даже остроты на эту тему никого не смешили.
– Да и хорошо, что нет денег, – вздохнул Кукc. – Во всяком случае, лучше, чем получать субсидии от королей и богачей, будь они прокляты, и бывать за это на их празднествах и именинах, толкаться в свите дураков и ничтожеств, поздравлять, улыбаться, унижаться, льстить. Ах, на что ушла моя молодость!.. На какую чепуху!..
– Ну, нечего, нечего, старик! Ближе к делу. Начнём.
– В кабинете я уже всё выслушал. Вплоть до того, что говорили каменщики, когда складывали стены на постройке.
– А что они говорили?
– Судя по темам их бесед, дом этот строился лет за десять до торжества социализма. Прежде всего, они, конечно, сквернословили. Затем двое ссорились из-за партийных разногласий. Потом подрались. Две пощёчины звонко восприняты и отчётливо повторяются машиной. Затем постройка, очевидно, долго оставалась недостроенной и служила бойницей, баррикадой или чем‐то в этом роде. Машина оглушительно стреляет, кричит, стонет и плачет на разные лады. Я думаю, что лет пять постройка пустовала, – вероятно, в период революции, гражданских войн и упадка производства, – потом её достроили. С песнями достроили, со смехом, с бодрыми звуками охотного радостного труда… Я слушал звуковую биографию постройки, эту симфонию строящегося дома с огромным интересом… Ну, идём, нам предстоит ещё много интересного.
– Если ты говоришь правду, то поставь аппарат сюда, в твою столовую, я хочу немедленно убедиться. Это слишком уж сказочно, – засуетился Тилибом. – Кабинет ты выслушал, а теперь послушаем столовую.
– Хорошо.
Кукc принёс аппарат, повозился над ним, отошёл, сел и пригласил сесть Тилибома.
«Граммофон веков» задрожал, зашипел и начал…
Слова, десятки, сотни, тысячи слов, нанизывались на тоненький металлический, заунывный, бесконечный стон валика…
Будничные слова, разговоры, восклицания, звуки шагов, хлопанье дверей, смех, плач…
Вдруг особенно громкий детский плач.
– Это моя Надя плачет… – тихо сказал Кукc. – По поводу смерти Мани, моей жены… А вот голос покойницы… Узнаёшь?..
Тилибом, бледный и взволнованный чудом, встал и слушал с раскрытым ртом. Из раковины машины ровно вылетали слова и фразы: – Здравствуйте! Садитесь, пожалуйста! Здесь душно. Я открою окно.
– Мой муж так занят.
– Всегда, всегда занят.
– Надя! Надя! Оденься теплей!
Тысячи обыденных слов, фраз. Но оба слушали затаив дыхание.
И вдруг – крепкий, молодой голос молодого Тилибома: – Мария Андреевна, Маня, Манечка, я люблю вас! Так люблю! Я не могу видеть этого старого дурака, вашего мужа, этого сумасшедшего… Как мне жаль вас. Маня, я люблю… тебя…
Тилибом закрыл руками лицо.
Кукс смотрел на пол. Машина продолжала вить нескончаемую ленту из слов, фраз – чётких, беспощадных, страшных и невинных. Разных.
В живой стенографии былого нашлось, между прочим, и такое место: – Кто тут был? Опять этот каналья Тилибом? Как надоела мне его бездарная рожа! Как надоела!
Это говорил Кукc сравнительно недавно…
Пять часов пролетели незаметно. Друзья устали.
Они выслушали многое нелестное о себе, сказанное в разное время устами обоих. Тилибом не раз пытался соблазнить жену друга, но оказалось, что её соблазняли другие друзья…
Но всё это затмили слова людей, раньше живших в доме. И на фоне звуков жизни, горя, радости, смеха и отчаяния маленькими и неважными казались личные обиды или измены.
– Руку! – добродушно улыбнулся Кукc, подойдя к Тилибому. – Видишь, мы стоим друг друга. Но забудем об этом. Всё это минувшее. Двадцать лет живём в царстве социализма, а всё ещё продолжаем быть маленькими, подленькими… Но наши дети уже иные… Твой сын, Тилибом, уже не таков.
– Да, Кукc, мой сын иной, а следующее поколение будет прекрасно. Уже сейчас, всего за двадцать лет, успел измениться облик будущего человека. Нам, Кукc, будет казаться он несколько странным, но это неизбежно. Будущий человек будет наивнее нас, здоровее, крепче, чище, а главное, счастливее, Кукс… счастливее.
– Это не всё и не совсем так, – добавил Кукc. – Новый человек будет умнее нас, несмотря на наивность. Да, друг, просто умнее. Напрасно думаешь, что ты умён с твоим великолепным цинизмом. Цинизм – это величайшая неразборчивость, смешанная с глубочайшим равнодушием, а между тем, то и другое происходит только от бессилия, только от слабости. Новому человеку не для чего быть циником. Он будет умным, великодушным и гордым, потому что будет прежде всего сильным. Посмотри, какие сейчас попадаются лица у молодёжи, какие чистые глаза, какие цельные натуры сквозят в них, какие отчётливые черты и чуткие души.
– Да, да, – радовался Тилибом, что неприятный разговор принял столь неожиданный поворот. – Новый человек будет прекрасен. И даже мы, старые псы, от одной близости этого нового человека стали лучше и умнее… Если бы твой проклятый «Граммофон веков» разоблачил нас лет двадцать тому назад, разве мы были бы так спокойны?..
Друзья стояли и смотрели на пол, и глубокие чёрные морщины бороздили их усталые лица. В этих морщинах шёл невидимый и великий процесс. Новая мысль, новая жизнь вспахивала старое и искала почвы для новых ростков…
– Кто знает, – задумчиво вздохнул Тилибом, – может быть, для победы над слабостями человека, которые нам казались непобедимыми, вовсе не нужны сотни лет…
– Конечно, гораздо меньше, – согласился Кукc.
4. Люди стремились стать хорошими, но жизнь уже была прекрасна
В 19… году, в десятый год всеевропейского социализма, был проведён закон, по которому не должно было быть ни одной квартиры, ни одного дома, ни одной комнаты без солнца. Тысячи старых сырых тёмных домов были разрушены. К наиболее же крепким приделаны стеклянные крыши и потолки, а в совершенно бессолнечные квартиры и комнаты солнце привлекалось особыми перекидными зеркалами.
И солнце в этом году сияло, как никогда, и, как никогда, освещало и радовало. Город, утопающий в зелени и зеркалах, с аэроплана казался морем света и радости, а внизу давал то же ощущение в ещё более ярких живительных оттенках.
Восход солнца встречали музыкальные гудки и оркестры. В некоторых районах города в фабричных трубах сохранились аппараты, которые первым пытался ввести ещё в 1920 году голодный героический Петербург. В каждой трубе аппарат издавал отдельные мощные ноты, а все трубы вместе оглушительно пели прекрасные песни. Сейчас эти старые аппараты звучали только в некоторых районах. Они имели особых любителей – старых революционеров.
Новое поколение завело – по тому же принципу – оркестры. В каждом доме – жилом или рабочем – была впаяна мощная звуковая гамма, правильно сочетавшаяся с нотами других домов.
И яркая мощная музыка встречала восход солнца, будила трудящихся, провожала их на работу, на обед и домой.
Заводы и фабрики представляли собою уютные гнёзда удобств, располагающих к труду и созиданию.
Город управлялся советами, причём так как советов было много, то участие в них не освобождало от трудовых повинностей. Порядок в городе охраняли по очереди жители районов. Постоянная милиция была упразднена, но потребность в ней всё же сказывалась, и её заменили всеобщим дежурством по районам. Преступность сократилась до неслыханных в истории человечества размеров: в крупных городах за год убивали не больше десятка людей, причём убийства происходили большей частью только на романтической и патологической почве. С каждым годом таких убийств становилось меньше. Суд почти не функционировал. Нечто похожее на суд, но в более мягкой форме, представляли собой организованные с 19… года «Камеры Способностей и Призваний», в которых ежедневно судили людей за вялую непроизводительную работу, доискивались причин ненормального отношения к труду и старались открыть в обвиняемых настоящее их призвание и дать работу по способностям.
Для наиболее отсталых имелись специальные «Мастерские Опытов», в которых ученики пробовали себя на различных поприщах. Вопрос о способностях и призваниях был одним из труднейших вопросов социалистического быта. Ещё в 1919 году в молодой неокрепшей Социалистической Республике России служащих социалистических учреждений опрашивали, к чему они склонны и чем бы хотели заняться. Вопрос этот оказался более сложным, чeм можно было предположить, и он не нашёл полного разрешения за первые двадцать лет существования социалистического общества. Довольно значительным группам трудно было найти себя.
Но как помогло им в этом отношении общество?
Одна из следующих глав даст читателю представление о «Камерах Способностей», так как учёный Кукс, прославившийся необычайной любовью к своему делу, был в числе людей, помогавших широко прививать это необходимое для творчества и созидания свойство.
5. Кукс не расстается с «Граммофоном веков», и изобретение становится известным в городе раньше, чем в академии
Кукc сросся с аппаратом. Он не мог расстаться с ним, а Тилибом не отставал.
– Смотри, какая умница, какая прелесть, – восторгался Кукc.
В самом деле, радостно, легко, прекрасно было на улицах, как, впрочем, и в домах, в светлую эпоху второй половины двадцатого века.
По широким тротуарам двигалась масса людей.
Эпоха выработала новый тип человека: горожанин этой эпохи был крепок, сухощав, строен, лёгок. Формы платья отличались простотой. Совершенно не видно было мудрёных визиток и фраков, которые носили в начале бурного столетия и которые делали мужчин похожими на птиц, а женщин, одетых в разноцветные тряпки, – на кукол. Любое сердце, любая душа, любые глаза радовались, глядя на новых мужчин и женщин, на свободные формы костюмов, на радостные лица, чистые глаза, белые, счастливые зубы девушек.
Улицы вдруг залило что‐то светлое, яркое, многоголосое, свежее, буйное и прекрасное.
Это было дети… Их было несколько тысяч. Полуголые, смуглые, счастливые, с песнями и смехом они шли за город на прогулку и занятия. На обвитых зеленью и цветами фургонах ехали маленькие, слабые или уставшие. Бодрым, буйным и радостным ветром повеяло от быстрого шествия детей. По дороге шествие разрасталось, так как к детям, жившим отдельно в огромных «Дворцах Детей», присоединились и ночевавшие у своих родителей.
Кукc и Тилибом многое множество раз видели утренние шествия детей, но всякий раз испытывали чувство восторга. Так старый лесной житель, давно привыкший к чудному воздуху, все же с наслаждением вдыхает его полной грудью и находит слова для выражения восторга…
– Хорошо! Как хорошо! – вырывалось поочерёдно то у Тилибома, то у Кукса.
– А всё‐таки что было раньше на этой улице? – спросил сам себя, поглядывая на «Граммофон веков», Кукc. – Было ли всегда так?
– Давай послушаем.
Кукc вынул из ящика аппарат, поставил и завёл.
Прохожие сначала мало обращали внимания на двух стариков и машину. Думали, что демонстрируется чья‐то странная речь или пьеса. Они не знали происхождения звуков, вылетавших из странной раковины, похожей на ухо.
Несколько подростков окружили аппарат, но мало понимали из того, что слышали.
«Граммофон веков» опять нанизывал на тихий заунывный визг валика тысячи и десятки тысяч слов и звуков.
Всё это было такое обычное, такое повседневное для старой ушедшей жизни…
Кого‐то били. Кричали. Ловили вора. Арестовывали.
Крики и брань сменялись возгласами извозчиков и прохожих. Жалкие песни и мольбы нищих часто прерывали обычные звуки уличной жизни. В третий час работы аппарата старики услышали крики убиваемых, насилуемых. Это был какой‐то погром…
Постепенно всё‐таки аппарат собрал толпу любопытных.
– Какая это пьеса? – спрашивали у Кукса.
Кукc горько усмехнулся: – Это не пьеса, граждане! Это жизнь! Сама жизнь этой улицы. Её биография. Через несколько дней Академия наук примет «Граммофон веков», по его образцу будут сделаны копии, и вы узнаете историю каждого камня, каждой глыбы земли. Граждане, камни – это немые свидетели страшной истории человечества. Но они немы только до поры до времени. Вам известно выражение, что камни вопиют. Вот они возопили. Слушайте, сколько горя, сколько отчаяния, сколько человеческих слез и человеческой крови знает каждый камень старого мира, и послушайте, как они говорят, камни, когда наука даёт им возможность рассказать всё, что знают.
Люди смотрели на Кукса и слабо понимали его речь. Он говорил долго, искренно и горячо, но его всё‐таки не понимали.
Дикие крики рвались из рупора машины, стоны, горькие унижения нищих, столь обычные в своё время, окрики полицейских, унылый гомон подневольно работающих, измученных издёрганных рабов…
Но люди слушали живые жуткие звуки ушедшей жизни и воспринимали их точно в кошмаре.
Старые понимали, но проходили, а молодые только глядели удивлённо, с гримасами боли и отвращения.
6. В «Камере способностей и призваний»
Тилибом сдался окончательно.
– Ты великий человек, Кукc, – сказал он. – Я покорён твоим изобретением. Но знаешь, история человечества страшна. В книгах и даже картинах это производит не такое ужасное впечатление, как в живых звуках. Вчера, когда тебя не было дома, я разрешил себе воспользоваться аппаратом и послушал мою квартиру… У меня на лестнице лежит большой старый щербатый камень… Будь он проклят, но даю слово, что он был плахой, или же я заболел галлюцинациями. Крики. Понимаешь, сплошь крики и стоны замученных, зарубленных, зарезанных… Затем я гулял по саду с аппаратом. И там то же самое… Всюду плач, крики, пощёчины, издевательства, насилия… И только иногда всё это сменяется однообразными словами любви. Редкие однообразные слова любви и избиение – вот главная ось истории людей. Когда об этом читаешь – это одно, но когда слышишь живые голоса, стоны, крики и мольбы, это ужасно, непостижимо, страшно. Ты великий человек, Кукc, если ты смог заставить говорить неодушевлённые предметы.
Кукc поблагодарил за комплимент и сказал: – Всё это хорошо, я только не знаю, какое применение найдёт «Граммофон веков». Видишь, люди не понимают его. В социалистических школах учат больше строительству будущего, чем знакомят с делами прошлого. Очевидно, им некогда особенно ревностно интересоваться старым. Мой аппарат, надо полагать, станет только пособием для историков, а о широком применении придётся забыть.
– Да это и понятно, Кукc! Интерес к больному и скверному прошлому вызывает больное и скверное настоящее, а если настоящее радостно и прекрасно…
– Завтра я сдам аппарат в Академию. А сегодня я ещё проделаю опыт в «Камере Способностей». У меня там занятия сегодня. Хочешь, поедем со мной.
– Поедем.
«Камера Способностей и Призваний» представляла собой зал, занятый особыми аппаратами и приспособлениями. Сюда приходили трудящиеся, недовольные своим трудом, чувствующие равнодушие к своему делу.
Они просили особых специалистов помочь им разобраться в причинах, посоветовать, в крайнем случае, взяться за другое дело и за какое именно. «Камера» была преддверием многих корпусов, объединенных общим названием «Мастерская Опытов».
«Мастерская Опытов» представляла собою изумительное зрелище. Здесь велась разнообразнейшая работа. Результаты бывали порою чудесны: в плохом слесаре обнаруживался талант актёра, в актёре – призвание к консервированию сельдей, а в педагоге – влечение к пчеловодству.
Работа «Камеры» и «Мастерской Опытов» с каждым годом постепенно уменьшалась, так как работу её предупреждали усовершенствованные школы, помогавшие ученикам вовремя разобраться в своих способностях и остановиться на определённой профессии.
Куксу выпало на долю беседовать с высоким хмурым молодым человеком с широко развитой нижней челюстью и глубоко сидящими узкими глазами. Молодой человек был очень силён. О необыкновенной силе его говорили длинные узловатые руки с тяжёлыми выступами мышц.