Посиделки на Дмитровке. Выпуск десятый

Я не понимал, про что они говорят, и подумал, что это про две табуретки, которые зачем-то вынесли из подъезда. Но это были не наши, крепкие самодельные деревянные, а соседские, с откручивающимися ножками. Из подъезда стали выходить люди: мамины сёстры, тётя Валя и тётя Люба с мужем. Бабушка Прасковья Васильна (как её почему-то звали в тот день, а обычно все звали её Паша либо тётя Паша) и Тоня, которая взяла меня за руку. Тут вывели под руки маму. Заиграл оркестр, громко и пронзительно. Этот похоронный марш, как я узнал во взрослой жизни, Фредерика Шопена, его я также запомнил навсегда. Не могу слушать и по сию пору, готов заткнуть уши, потому что пережитое в тот день ощущение панического страха сразу поднимается в душе. Плакали все – и женщины, и мужчины. Громко всхлипывала бабушка Паша, но не причитала по-деревенскому обычаю, её просили об этом, иначе с мамой бы что-то произошло.

Забегая вперед, скажу, что моя бабушка Прасковья, в квартире которой мы жили, была деревенская, из Пензенской области, и она любила ходить на похороны, даже если и не знала покойного. Возвращаясь домой, она всегда это событие обсуждала с мамой и, конечно, сравнивала с похоронами Лёши, её сына. Когда горе поутихло, она ими как-то даже гордилась.

Беда не приходит одна. Вскоре умер Малыш, братик Алёша. Возвращаюсь из детского сада, а в большой комнате стоит маленький гробик, как игрушечный, не как папин. Мне говорят, что Алёши больше нет. Его простудили во время похорон отца, и он умер от воспаления легких. Для мамы и меня это был уже не ступор, а что-то другое, когда всё внутри закаменело. И это состояние растянулось на долгие годы. Я не заикался, не замыкался в себе, но когда в зрелом возрасте узнал, что такое аутизм, то, как сейчас думаю, какие-то проявления у меня точно были. Особенно, если меня ругали, дома или в школе. И позже, когда случались неприятности, сразу наступало состояние абстрагированной отстранённости. С годами в этом состоянии я научился переключать мозг не на размышления, а на действие. Тогда же сложилось понимание, что такое горе, а что просто неприятности. Горе победить нельзя, а всё остальное преодолеть можно.

Почему я так отчётливо все эти события помню, наверное, объяснять не нужно, с них начался мой сознательный период детства. Это были годы ощущения нескончаемого, гнетущего горя и очень скромного материального достатка. Мама всегда была тиха и молчалива. Ей пришлось перейти работать на тяжёлую работу станочницы в деревообрабатывающий цех. Там, как она говорила, надо было «на пузе» таскать доски к станку на распиловку, из них потом делали бочки на её БТЗ (Бондарно-тарный завод) для рыбаков – в них солили рыбу прямо в море во время путины. Сейчас и бочек таких не увидишь, а раньше они стояли возле каждого овощного и продуктового магазина.

Квартиру, обещанную отцу, мы так и не получили. При отце нам должны были дать на четверых, а теперь нас осталось только двое. Да еще начальник папин по инвалидности ушёл с работы, а новое руководство этот вопрос отклонило. Остались мы жить у бабушки. Это было непросто, очень уж разные они с мамой были. Бабушка была деревенская и простая, мама – совершенно другая и по воспитанию, и по манере поведения. Бабушка была маленького роста и полная, с громким голосом, когда она появлялась в начале улицы и начинала с кем-то разговаривать, мы уже знали, что бабушка скоро будет дома. Её было издалека слышно, она говорила хорошо поставленным от природы голосом, отчетливо и с паузами. Хорошо пела. Даже в молодости, когда приходилось рыть окопы по ночам, так как днём все работали на полях, подруги просили её петь, чтобы не уснуть, и делали сообща за неё норму.

Бабушка хорошо вязала. Сколько я её помню, у неё всегда в руках были спицы, вязала она постоянно и всем: варежки, носки, кофты, пинетки и делала это вслепую, не глядя, при этом вела беседу или смотрела телевизор, когда он появился. Иногда остановится, скажет: «Тише, товарыщи», пересчитает петли и продолжает вязать и разговаривать дальше. Уживались они с мамой потому, что бабушка была очень добрая, она тоже хорошо знала, что такое горе. В конце войны баба Паша работала на спиртзаводе кочегаром. Её отправили в командировку в освобождённый Кёнигсберг тоже кочегаром на местный спиртзавод, система этих заводов по стране во время войны была объёмная, так как их продукция имела оборонное значение. В городе, ещё до 1949 года, жили немцы, а потом в оставленные ими квартиры, с посудой и мебелью, селили командированных.

Конечно, женщине, приехавшей из деревни, такое и не снилось, она просто не видела таких фарфоровых тарелок, или мебели, поэтому немецкую бытовую утварь сменили на половики, самодельные табуретки и железные миски. Одна история о взаимоотношениях с немцами, живущими по соседству, сохранилась в нашей семье. Бабушка за еду наняла к маленькому моему папе в няни молодую немку, а та украла у бабушки резиновые сапоги. Бабушка даже не успела об этом узнать. Вернулась с работы, а её встречают немки, отдают сапоги. Они рассказали о случившемся, извинились и предложили нанять другую женщину. Даже не могу себе представить, как могли сосуществовать эти два народа сразу после той страшной войны. По окончании командировки, ни в какую деревню бабушка Прасковья не вернулась, так как здесь уже и вышла замуж, и родила детей. Вскоре муж умер, и она одна поднимала троих. Так что бабушка маму уважала и понимала, как ей тяжело. Да и старшего сына Лёшу, моего папу, она любила больше всех и не скрывала этого, и меня тоже, потому что считается, я очень похож на папу – и внешне, и волевым характером.

Кстати, с этой квартирой связано самое яркое воспоминание детства. Мне четыре года с небольшим, это канун 1970-го. Мама забрала меня из детского сада. Уже темно, и я устал, ведь по тогдашнему укладу советской жизни родители детей отводили в сад до своей работы, а забирали после неё. То есть мы проводили в саду девять-десять часов. Мама, чтобы меня подбодрить, рассказала, что, может, папа сегодня привезёт ёлочку. От его работы поехали в лес за ёлками, глядишь, и нам достанется. Вошли в дом, успели зажечь свет только в прихожей и видим: в комнате-зале по диагонали, из угла в угол лежит большущая ёлка. Радости моей не было предела. Это была сказочная ёлка. Достали откуда-то ящик из-под посылки, а в нём старые немецкие игрушки: бусы, домики, фигурки и много чего ещё. Этого не хватило, и мама потом купила ещё игрушек. Красивей и, наверное, желанней ёлки в моей жизни не было, и ещё это воспоминание о папе! Этот праздник нам всем устроил он, почти за год до своей гибели.

Так и жили мы все вместе. Тоня, папина сестра, которая в 17 лет вышла замуж, с мужем и ребёнком в трехметровом отгороженном закутке; бабушка в большой проходной комнате, и мы с мамой в дальней холодной узкой «нашей комнате». Да, следует сказать, что квартира была с печным отоплением. Надо было принести уголь из подвала и протопить печку, что я и делал уже с первого класса.

«Наша комната», почему мы её так называли? Потому что на восемь лет, пока мы не переехали в свою комнату в коммуналке, для нас с мамой это был наш уголок, где мама отходила от своего горя, да и я тоже. Мама была или на работе, или хлопотала по хозяйству, я мало её видел. Только в выходные. В этот день мы ехали на трамвае через весь город к маминой маме – бабушке Антонине, помыться. С этих пор мои игры были только в «нашей комнате», с переодеваниями, где придумывался обязательно сюжет – история. Думаю, это из-за того, что мама мало рассказывала сказки, а больше – литературные произведения (романы, повести, рассказы) или фильмы. Однажды в гостях я увидел перчаточные куклы. Радости моей не было предела, я играл в них с дочкой хозяев дома, весь вечер, а потом о них говорил без умолку по дороге домой. Видя это моё увлечение и умение разыгрывать истории, мама купила мне перчаточную куклу Петрушки, и тут началась игра в Кукольный театр. И так сложилось, что спустя три десятилетия меня назначили директором самого большого и лучшего в мире театра кукол имени Сергея Образцова.

Ширма делалась с помощью покрывала, которое я вешал на швабру. Клал ее одним концом на сервант, другим на кресло, одинаковость высоты регулировалась стопкой книг и роман-газетами, которые выписывала мама. Швабра делила комнату пополам. С одной стороны, был реальный мир, полный горя и тяжёлой жизни, а с другой – вымышленный, радостный, такой, каким я его представляю, с полным ощущением счастья, которое в мою реальную жизнь пришло спустя долгие годы.

Я учился в седьмом классе, когда нам дали, наконец, комнату в коммуналке и мне пришлось переменить школу. Был увлечён фильмами-сказками Александра Роу и других режиссёров, записался в драмкружок и стал играть все характерные роли. Особенной для меня была роль Бабы-яги, её я играл на всех новогодних представлениях лет пять. Для меня открылся мир волшебства и мир талантливых людей.

В старших классах я уже начал читать литературу о театре. В библиотеке Дома культуры железнодорожников, где я занимался в драмкружке, был стеллаж книг о театре. Я прочитал все, что на нём было: мемуаристику, критику, пьесы. Не пропускал ни одного показа по телевидению фильмов-спектаклей, передач об актёрах и режиссёрах. Слушал по радиотеатр у микрофона. Знание редких записей из фондов радио с голосами актёров старого МХАТа и Малого театра, чьё творчество не запечатлено на видеоплёнке, помогали мне как театроведу и во время учёбы ГИТИСе, и после. Ведь только по радио записям можно составить впечатление о творчестве Николая Хмелёва и о легендарном спектакле «Дни Турбиных» МХАТа. Много лет спустя у меня была одна памятная встреча в антракте спектакля нашего театра с известным театроведом, телеведущим передачи «Серебряный шар» Виталием Яковлевичем Вульфом. Разговор зашёл, по его инициативе, о старом Художественном театре, и общая беседа быстро сникла. Единственным, кто мог вступить с ним в диалог, был я, остальные внимательно слушали, но добавить ничего не могли. Виталий Яковлевич был оживлён во время беседы и уходил из театра в приподнятом настроении. Об этом рассказала мне наша заведующая литературной частью, которая его сопровождала. Во время спектакля Вульф все больше подремывал, а вот наш разговор его впечатлил, и он долго расспрашивал обо мне. Объёмные знания истории театра – родом из моего детства, из моей неутолимой жажды знаний о театре.

Я рано стал читать русскую драматургию, что несвойственно школьникам. Подростки обычно читают Стивенсона, Жюль Верна, на худой конец, Артура Конан-Дойля, а я зачитывался пьесами. Выше всех я ставлю комедию Грибоедова «Горе от ума», люблю драматургию Гоголя, Островского, Горького, Арбузова. И образы в них мне интересны не главных положительных героев, а ярко выписанные острохарактерные роли Фамусова, Дикого, Городничего.

В юности появилась и сохраняется до сих пор, моя любовь к русской литературе ХIХ века. Дорогим подарком считаю для себя в свободное от неотложных дел время перечитывать любимые страницы из романов Льва Толстого «Война и мир» (линия мира), «Анна Каренина» (линия Левина и Кити), Гончарова «Обыкновенная история». Очень люблю творчество Лескова, его роман «Соборяне», рассказы и повести. Самое яркое впечатление моей юности – мемуары Станиславского «Моя жизнь в искусстве» и В. А. Теляковского, последнего директора императорских театров. И, конечно же, мемуары стариков Малого театра, особенно великой актрисы Веры Николаевны Пашенной. Она сочетала в себе безупречную актёрскую технику и щедрую природную одарённость. В пьесе Горького «Васса Железнова» исполнение главной роли стало вершиной актёрского мастерства Веры Николаевны, на мой взгляд, оно гениально. Купец Храпов в исполнении Михаила Жарова восхищённо говорит сестре: «Богатырь ты, Васса!». Вот и Вера Пашенная была богатырь, глыба! Для меня дорого любое упоминание о ней, любое её участие хоть в крошечной роли, как, например, бабушка в старом фильме «Екатерина Воронина», где у неё всего лишь два, но незабываемых эпизода.

В 1982 году по окончании школы я поехал поступать в театральный институт. Провалился, но это меня не расстроило, я был максималистом и имел стойкое убеждение: чтобы чего-то добиться в искусстве, надо хорошо знать жизнь. Поэтому пришло решение остаться в Москве, а потом пойти в армию. Учиться вместо театрального института пришлось в профтехучилище по специальности плотника-паркетчика, цель сделанного шага – смотреть, смотреть, смотреть спектакли московских театров, напитаться живым искусством! Так я увидел лучшие спектакли сезона 1982—1983 годов, перед службой в армии, ходил в театр три-четыре раза в неделю. Успел увидеть на сцене великих «стариков» Малого театра, МХАТа, Вахтанговского театра, театра Моссовета и других. Денег на билеты, конечно, не хватало. Если в кассе были билеты, то покупал самые дешёвые, а садился в партере на свободные места, в последний момент перед тем, как погасят свет. Далеко не всегда были билеты в кассе, тогда идёшь от театра к метро с вопросом к прохожим: «Нет лишнего билета?», и, о счастье «лишний билетик» почти всегда находился! В филиале Художественного театра шёл спектакль «Старый Новый год», где был потрясающий актёрский ансамбль: Евгений Евстигнеев, Вячеслав Невинный, Александр Калягин, Евгения Ханаева, Валерия Дементьева, Пётр Щербаков и другие. Смотрел этот спектакль всякий раз, как он шёл в репертуаре, раз двадцать четыре в этот сезон. Однажды, когда как заправский театрал спрашивал «лишний билетик», женщина предложила провести меня театр. Оказалось, она медсестра и должна дежурить во время спектакля, и ей полагаются два места в ложе рядом со сценой. И одно из них в этот вечер было моим! То был незабываемый вечер, мои кумиры были почти рядом, правая ложа расположена практически на сцене! Играли они этот спектакль, как всегда, – искромётно, купаясь в своих ролях.

Начинался спектакль со сцены, когда, стоя на спинке дивана спиной к залу, Евстигнеев и Дементьева пытаются повесить на стену ковёр. Герой Евстигнеева – старик Адамыч – был «подшофе» и еле стоял, балансируя в пространстве, а Дементьева, будучи маленького росточка, подпрыгивала, пытаясь дотянуться до того места, куда нужно было вбить гвоздь. Ещё не было произнесено ни одной фразы, а в зале начинали смеяться. А первая реплика подпрыгивающей Дементьевой зятю «Криво али ровно?» вызывала уже дружный хохот и аплодисменты. И когда Евстигнеев поворачивался лицом к залу – его встречали громкими овациями. И так весь спектакль. Невозможно забыть образ учительницы из музыкальной школы, неповторимо трогательно и смешно исполненный Евгенией Ханаевой, каждая реплика её персонажа начиналась с репризы: «Мы, старые работники культуры…» произносилась нелепо гордо, вызывала неизменный хохот в зале! А, как «значительно» звучала её «коронная» реплика: «Мы, старые работники культуры, с младых ногтей заучили, что петь, а что НЕ петь!»…

Однако самое яркое впечатление всей моей жизни было впереди. Летом 1983 года на сцене Малого театра проходили отчётные гастроли легендарного Ленинградского БДТ, во главе с Георгием Товстоноговым, на тот момент это был лучший драматический театр Европы. Событие грандиозное. Билетов не достать. Правда, на «Мещан» мне удалось купить «лишний билетик». Никогда больше в жизни не пришлось видеть на одной сцене столько великих актёров. Помню его до мелочей, а мне на тот момент было всего 18 лет. Впечатление – ошеломляющее! После спектакля я шёл домой пешком по ночной Москве, о чём я тогда размышлял? Что все мы мещане, у всех у нас «кишка тонка», что-то в этом духе… Одно знаю точно: этот спектакль – безупречный шедевр режиссёрского и актёрского мастерства. О чём я и говорил много лет спустя на вступительном коллоквиуме, когда поступал на театроведческий факультет, и был принят. Потому что мой мастер, знаменитый театральный критик Юрий Рыбаков так же, как и я, с любовью относился к творчеству Георгия Товстоногова, БДТ и к спектаклю «Мещане», у него много опубликованных работ на эту тему.

На другой спектакль – «Дядя Ваня» – было просто не попасть, это была премьера, его в Ленинграде-то показали раза три. Я, охрипший от охоты за «лишним билетиком», вернулся в кассовый зал ни с чем, в слабой надежде на остатки от брони. Желающих попасть на спектакль была целая толпа, я стоял, как солдатик, и невозможно пошевелить даже рукой. Мы все с ужасом видим, что окно администратора закрывается, театралы издают негодующие возгласы. И вдруг вся эта толпа стихийным потоком несёт меня в дверь, мимо прижавшихся к стенке пожилых, с вытянувшимися лицами, билетеров Малого театра. Старшая из них успевает схватить меня за хлястик плаща, я, ни секунды не тормозя, вытаскиваю руки из рукавов и бегу вверх на галерку, ни одной мысли о плаще не было. На третьем ярусе я посмотрел спектакль, впечатление было огромное, но не равное «Мещанам».

Уже после спектакля я поплелся вниз «выручать» плащ, выслушивал угрозы «вызвать милицию». Спасла меня ответственный работник Министерства культуры Инна Хамаза, которая отвечала за проведение гастролей. Она распорядилась отдать мне плащ и отпустить с миром. Много лет спустя я буду работать в том же министерстве, и об этом человеке услышу немало добрых слов.

Дальше была служба в армии, долгий путь к профессии режиссёра, годы учёбы, работы, одно оставалось неизменным – любовь к театру. Он изменил мою жизнь, стал её основой. Юношеская фанатичная любовь переросла в профессиональное самосознание. В двадцать лет, уже в Москве, я крестился, христианские ценности многое изменили в моём мироощущении. Было еще событие, изменившее приоритеты – в тридцать шесть лет я женился, в мою жизнь вернулось то, что я утратил в детстве – семейное счастье. Но до сих пор самое сильное чувство – это ощущение творческого вдохновения! Пишу ли я пьесу, ставлю ли спектакль как режиссёр, руковожу ли организационно-творческим процессом Государственного академического театра кукол имени С. Образцова, я счастлив – я проживаю свою жизнь в театре, в состоянии творчества.

© Андрей Лучин, 2019luchin_aa@mail.ru

Лина ТАРХОВА

Белые тюльпаны зимой

В какой-нибудь другой стране Елена Брускова стала бы национальной героиней. Но у моих сограждан нет выраженного интереса к позитивным новостям; видимо, они считают, что добро скучнее зла.

Корова лучше

«У нас корова Люська и мать Люська. Корова лучше, потому что водку не жрет». Так рассказывала маленькая девочка о своем прежнем существовании новой маме, из Детской деревни – SOS. Деревни эти создают для ребят, оставшихся без родителей. Сегодня они есть в 135 странах мира, и четыре единицы из этого числа являются заслугой Елены Сергеевны Брусковой, председателя Российского комитета Детские деревни – SOS.

На средства благотворителей, в основном зарубежных, в нашей стране построены четыре таких деревни (география: Томилино в Подмосковье, Пушкин в Ленинградской, Лаврово в Орловской и Кандалакша в Мурманской областях).

Деревня – это десяток комфортабельных двухэтажных коттеджей, в каждом из которых живут по 6 – 8 мальчиков и девочек. Живут с мамами. Не родными. Те своих детей в холод и ночь выгоняли из дома; одна мамаша в приступе белой горячки хотела выбросить сына с шестого этажа, он чудом остался жив; аналогичный папаша чуть не сжег сыну руку в пламени газовой плиты. В общем, такую жизнь устраивали биологические родители малым детям, что корова казалась душевнее.

Некоторые дети, которым повезло попасть в Детскую деревню – SOS (дальше буду называть ее просто Деревней), учились есть с тарелок, не знали, как пользоваться ложкой. Кого-то привезли в трусиках, другой одежды на них не было. Малышей нельзя было погладить по головке – мама протягивала руку, а ребенок в страхе отшатывался, ожидая удара.

Мама в Деревне, мама – SOS, это должность, так и в ее трудовой книжке записано. Как всякому работнику, закон гарантирует ей различные права – на зарплату, выходные, отпуск, бюллетень по болезни. А обязанность у нее одна, но такая, что редким людям под силу – обогреть чужих исстрадавшихся детей.

Когда мама отсутствует, ее заменяет тетя, это тоже должность. Венчает деревенскую иерархию фигура директора. В общем, понятно: Деревня – учреждение. Со своим уставом, бухгалтерией, обязательным аудитом и т. п. Но учреждение необыкновенное, наверное, единственное в своем роде, здесь вместо отделов – семьи, 11 – 12 семей на киндердорф.

Мама – SOS, принятая после тщательнейшего отбора, обученная опытными психологами (потом она учится все время работы) становится матерью, по сути. Ребята называют ее «мама» и на «ты»; ее любят и терзают так же, как это проделывают все дети со своими законными родителями.

Детей не обманывают – они носят собственные фамилии, знают, что мама не родная. Но это близкий человек, способный сделать для ребят то, на что не способна была иная мать.

«Расскажу тебе, что такое наша деревенская мама», – говорит Брускова. Она – подруга и коллега моей сестры, мы давно знакомы. Я – младше, и потому «ты». Но Елена Сергеевна для меня только «вы», хоть это ее раздражает. Нет, не могу, только «вы». В ней есть какая-то строгость, что ли… Не могу.

«Одна наша мама узнала, что у двух ее дочек, сестер, есть еще сестры, говорили, они какие-то пропащие, чуть ли не на панели собой торгуют. Решила все-таки их разыскать, ведь родные девочкам люди. Искала долго. И не зря. Оказалось, никакие они не пропащие. Одна жила в детдоме, другая училась в институте. Жизнь очень зло обошлась с этими детьми – друг друга они не знали… Младшую взяли в Деревню, к сестрам, старшая теперь приезжает к ним на выходные.

В первый ее приезд, как это делает всякая мама, собрала она студентке «торбочку». Супы пакетные положила и все такое, что легко приготовить в общежитии. Отвернулась на секунду, дверь хлопнула – и девочки уже нет. Ничего себе – ни «до свидания», ни «спасибо»! Открыла мама дверь, а студентка стоит на крылечке и рыдает. «Мне в жизни ничего не дарили…» Дети не знали, где похоронена их родная мать. И это выяснила мама, все вместе съездили на кладбище, поставили ей крестик».

Такая новая профессия появилась в России. Приставка SOS была аббревиатурой слов, указывающих на социальную, защитную функцию детской деревни. Со временем три латинские буквы оторвались от первоосновы и звучат уже самостоятельно, как призыв о помощи, как крик: «Спасите наши души!»

«Ребенок спас мне жизнь»

Модель детской деревни родилась в послевоенной Австрии, откуда ее и «вывезла» Брускова, очеркистка «Комсомольской правды». В 70-е годы ее муж, Владимир Брусков, был назначен директором Международного института Мира с местом пребывания в чарующей Вене. Брускова стала собкорром «Комсомолки» по Австрии; она, кстати, оказалась первой советской журналисткой, аккредитованной за рубежом. Женщинам партия КПСС не доверяла – слишком эмоциональны и легковерны, не сумеют разглядеть за блеском западной жизни троглодитского лица капитализма.

Супруги прожили в Австрии семь лет. Дочь Наташу пришлось оставить в Москве на бабушку. Малышей советским людям еще разрешалось брать с собой «за бугор», а подростков и отроков уже не пускали – по той же причине, по какой фактически запрещали работать за границей нашим журналисткам.

– Сейчас даже самой в это не верится, – смеется Елена Сергеевна. – Неужели же это было? И кому запрещали выезд? Студентке филфака МГУ, будущему преподавателю немецкого языка! (Наталья Брускова сейчас – профессор МГИМО – Л.Т.) Родина так нами дорожила… Боялась, что смоемся всей семьей. А нам встретиться хотелось, скучали безумно. И нервничали. Кто знает, почему дочку действительно не выпускают? Власть научила нас подозревать ее в неискренности. Как в анекдоте: «Говорим Ленин – подозреваем партия. Говорим партия – подозреваем Ленин. И так всю жизнь: говорим одно, подозреваем другое». Но наш венский друг, директор типографии, человек проницательный, успокаивал: «Вот вернетесь домой, я вашу Наташу приглашу, и ее выпустят». Так и получилось».

В Вене Брускова и услышала это имя – Герман Гмайнер. В послевоенной Австрии он был студентом-медиком. Это по официальному статусу. И гениальным педагогом по духу. С фронта Гмайнер вернулся с пятью ранениями, о войне говорил с отвращением. Но был эпизод, о котором Гмайнер вспоминал с благоговением. Какое-то время его часть стояла на советской территории. И там случилось такое, что повлияло на всю его дальнейшую жизнь. Об этом Елене Сергеевне рассказывали по-разному, но сюжет был общий у всех. Гмайнер устроился поспать у русских на сеновале. В слуховое окошко влетела граната, это увидел мальчик, хозяйский сын. Он оттолкнул спящего в угол, и взрыв только попортил шинель.

Кого защитил, рискуя собой? Вражеского солдата! «Ребенок спас мне жизнь, – не раз повторял Гмайнер. – И я поклялся помогать детям».

Тысячи сирот бродили по разоренной Австрии. Кто скажет о себе, что не любит детей? Детство, святое и беспомощное – лучшее, что есть на свете. Даже сердце злодея замрет при виде кадров из эйзенштейновского «Броненосца «Потемкина»: детская коляска несется вниз по лестнице… Сочувствие к абстрактному детенышу комфортно и безопасно, и все мы любим детство – эта любовь не требует труда, ответственности, жертвы, наконец.