Посиделки на Дмитровке. Выпуск десятый

Гмайнер любил каждого ребенка, даже того, которого не знал. И хотел помочь всем. Он знал, что это возможно. Если каждый австриец даст по шиллингу, всего по одному шиллингу, наберется сумма, на которую можно построить дома для ребят. Это так просто – каждый даст один шиллинг. И он пошел от дома к дому…

Про Гмайнера говорили, что он сумасшедший. Сам о себе он сказал, что всю жизнь прожил с протянутой рукой. В жертву своей любви Гмайнер принес гордость (как нужно было смирить самолюбие, чтобы ходить с протянутой рукой!); карьеру (университет пришлось оставить); возможность личного счастья.

Последнее требует особого комментария. Мамы Деревни, заключая с ней контракт, фактически подписывают обет безбрачия. Если мама влюбилась, собирается замуж, работу она должна оставить, Гмайнер настаивал на таком условии. В самом деле, трудно рассчитывать на то, что найдется мужчина, который сумеет полюбить не только женщину, но и шестерых – восьмерых детей, которые называют ее мамой. Мы не смеем рисковать душевным спокойствием ребят. Мог ли сам Гмайнер себе это позволить?

Многим и многим сиротам смог он дать защиту, «душевное излечение» и возможность вернуться в общество. На Земле построено уже больше 450 деревень – SOS. В 1986 году, уже после смерти, Гмайнер был назван «человеком столетия».

То, что Елена Сергеевна слышала о Гмайнере, было необыкновенно интересно. Педагог по образованию, она всю жизнь писала о детях. И немедля собралась в Имст, где возникла и до сих пор существует первая гмайнеровская деревня.

Оказалось, это место неправдоподобной красоты. А уж что она там увидела… Счастливые дети, теплые, заботливые мамы. Двухэтажные дома деревни – SOS ничем не отличаются от соседских, где живут обычные семьи.

Гмайнер этого больше всего и хотел – чтобы жизнь сирот ничем не отличалась от жизни остальных ребят. Когда он только начал строить, многие недоумевали: «Такие виллы – для безотцовщины?» Подразумевалось: не жирно будет для сироток? Всем Гмайнер отвечал: «Люби ближнего, как самого себя». Себя он любил меньше, чем ближнего – не имея собственного жилища, снимал комнату.

В Имсте Брускова познакомилась с фрау Холубар, одной из мам детского городка. Ее семья была на той неделе дежурной. Это значило, что именно ей предстояло принять гостя. Всякого гостя, какого приведет в киндердорф профессиональное или просто обывательское любопытство. Жизнь детской деревни открыта и прозрачна. Не дежурная семья тоже может принять визитеров. Но бывает, посторонний явится некстати, и тогда хозяйка дома, на то она и хозяйка, имеет право не открыть дверь и самому президенту.

Фрау Холубар рассказывала о своей семье, как все обычные мамы. «Мои дети… Мои старшие…» Во время разговора маленький Томас вошел в комнату и забрался к маме на колени.

Елена Сергеевна была потрясена. И одновременно чувствовала себя глубоко несчастной. «Картина была такой милосердной, ясной, рациональной – и совершенно невозможной в СССР».

Невозможным оказалось даже рассказать о Гмайнере в своей газете так, как он того заслуживал. Его педагогическая модель ставит в центр ребенка как самостоятельную личность (пять принципов детской деревни – SOS: я имею право быть собой; я не одинок; моя жизнь имеет смысл; я могу распоряжаться своей жизнью самостоятельно; я могу чего-то добиться). «Я», «я»… Советская педагогика больше любила коллективистское «мы».

Почувствуйте разницу

Только в 1987 году удалось напечатать полосу о детских деревнях в «Известиях», родная «Комсомолка» на это не решилась. Брускова выполнила свой журналистский долг. Люди, чей долг – заботиться об обездоленных детях, берите проверенный десятилетиями опыт, изучайте, применяйте!

Она думала, в редакции оборвут телефоны, к ней в очередь выстроятся за подробностями. Но никто не позвонил. Никто из тех, кто профессионально занимается судьбами сирот. Да в чем здесь дело? «Наверное, – подумала я, – чтобы испытать такое же потрясение, нужно увидеть все собственными глазами».

И, воспользовавшись знакомством с президентом «Киндердорф – SOS – интернациональ» Хельмутом Кутиным, выпускником детской деревни, воспитанником самого Гмайнера, она помогла организовать поездку в Австрию нашей делегации.

«Ничего подобного мы не видели нигде!» Педагоги, чиновники вернулись в полном восторге. Но ни одна детская деревня из этих эмоций не выросла. Идея семейного дома для сирот способна разрушить систему нашего детдомовского воспитания. А куда деваться чиновникам, которые этой системой живы?

А ведь семейный дом куда лучше, человечнее детского дома. У Гмайнера – мать, братья и сестры. В детдоме рядом с ребенком казенный человек, братья и сестры разлучены. Иногда они оказываются даже в разных городах – ведь группы здесь формируются одновозрастные, так легче осуществлять педагогический процесс.

У Гмайнера – безопасное убежище, именно дом, устроенный так, как того захотели мама и дети. Здесь помогают развиться индивидуальности. В детдоме вся жизнь подчинена «режимным моментам»; на чайнике должно быть крупно написано «кипяток», на полке с хлебом и печеньем «готовая продукция». У детей нет ничего личного, зачем им это, если они составляют коллектив?

И главное, решающее отличие. В детской деревне, неслышимые, звучат слова, которые Гмайнер выписал у Иоганна Вихерна, основавшего один из первых сиротских домов в Австрии: «Мое дитя, тебе прощается все!.. Здесь нет загородок, рвов и засовов. Мы приковываем тебя только одной тяжелой цепью – и ту ты можешь разорвать, если захочешь – она называется любовью».

А как насчет любви в детдомах? Вот цифры, которые отвечают на вопрос. Ежегодно эти учреждения выпускают (часто – в никуда, в жизнь без опоры) 15 тысяч подростков. В первый же год десятая часть их, не в силах преодолеть синдром сиротства и отверженности, кончает жизнь самоубийством; треть оказывается в тюрьме, еще треть идет в криминал и проституцию.

Елена Сергеевна, правда, не очень доверяет этим цифрам: кто всерьез изучал судьбы детдомовцев?

Что до гмайнеровских деревень, то это движение опирается на солидные научные исследования. Для этого созданы академия Гмайнера, Социально-педагогический институт, издательство «Киндердорф». В десятки стран периодически уходят подробные анкеты; на основе полученных материалов написаны целые монографии, где в подробностях рассмотрена жизнь и воспитанников, и выпускников. Данные эти тем более убедительны, что приводятся и отдаленные результаты.

Гмайнер мог бы испытывать чувство глубокого удовлетворения. Вот, например, вопрос о том, какое образование удалось дать детям. Результат одного из обследований: 86% успешно закончили школу. Четыре пятых из поступивших в профессиональную школу получили диплом и специальность. Довольны ли молодые люди избранной профессией? «Очень доволен» – ответила половина опрошенных; «доволен до известной степени» – 46%; «совсем не доволен» – 1%.

А удается этим людям создать нормальные семьи, полюбить своих детей? Вопрос не так странен, как может показаться. Из выпускниц наших детдомов получаются чаще всего плохие матери. Казалось бы, должно быть наоборот: тот, кто лишен в детстве родительского тепла – как должен он стремиться обогреть свое собственное дитя… Ничего подобного!

Природа наделяет детское сердце большим запасом любви. Малышу обязательно нужно называть кого-то мамой, в раннем детстве – почти безразлично, кого. Но запас этот не бесконечен. Маленький человек, говорят психологи, в состоянии отдать свою любовь не больше, чем четырем «объектам». А в жизни детдомовца воспитательниц, нянечек бывают десятки. Одну мамой назовет, другую; пятую встретит с озлоблением, а десятую пошлет куда подальше. Утрата надежды – разве такое можно простить миру?

«Мы взяли в одну нашу деревню ребенка, – вспоминает Брускова историю, которая тоже об этом, хоть и никак не связана с детским домом. – Он был в тяжелейшем состоянии – не разговаривал, не играл, не шел ни на какой контакт. В «прежней» жизни его не били, не истязали, а «всего лишь» вернули из приемной семьи. Взяли к себе, сказали: «Ты теперь наш сын», а через месяц отдали. Взяли и отдали. Не сумели полюбить. Это травма ужасная, и много времени прошло, прежде чем мальчик в первый раз улыбнулся.

Душа ребенка, который никому не нужен – это мы уже возвращаемся к разговору о том, какие матери получаются из воспитанниц детдомов, – выгорает. И на своем малыше ожесточенная женщина вымещает всю обиду на жизнь за свое неслучившееся счастье.

А что с личной жизнью у девочек и мальчиков из гмайнеровских деревень? Смотрим статистику: в брак не вступали всего 12% выпускников; разведенных – 1%. Да ведь «домашние» дети, вырастая, разводятся в 30—40 раз чаще!

И самая, наверное, «говорящая» цифра: дети 96% опрошенных (то есть дети сирот, выпускников киндердорфа) живут с родителями. Не в бегах, не с опекунами, а с родными папами и мамами. И эти результаты лучше тех, что могли быть получены даже в нормальных, благополучных семьях, не говоря уже о семьях детдомовцев.

«Если я отступлюсь, дети пропали»

Преимущества деревень – SOS казались очевидными. Но кто должен взяться за это дело – пересадку австрийской модели на русскую землю? Среди тех, кто ездил в Австрию, была Любовь Петровна Кезина, в то время руководитель департамента образования правительства Москвы. Как-то, обсуждая с Брусковой ситуацию: дело надо делать, но некому, Любовь Петровна сказала:

– Придется вам браться за это самой. Я поддержу.

Брускова поняла, что другого выхода, действительно, нет. Решилась. И в каком возрасте… «Земную жизнь пройдя до половины» и даже далеко за нее, за половину, перешагнув.

Герман Гмайнер возглавил мировую реформу в воспитании детей, лишившихся семьи. Брускова начала такую реформу в России.

То, что удалось сделать (да, конечно, не ей одной, и Кезина, пока была жива и у власти, поддерживала, и помощники появились) – это, если вдуматься, сенсация. Четыре Деревни, сотни детей, нашедших маму. Но кто об этом знает? На четырех деревнях дело остановилось. Брускова написала сценарий двенадцатисерийного документального фильма о жизни детских деревень. Я его видела. Сколько в «деревенских» детях чистоты 6и здоровья, и спокойного достоинства! Братья и сестры рассказывают о самом младшем: «Наш Коленька в семь месяцев головку даже не умел держать! Ужас!» А сейчас сидит такой крепыш и большую ложку держит в руках крепко-крепко. Дети облепили улыбающуюся маму, во дворе виден фонтанчик. Захотели фонтан, и устроили его, сами.

Эта многосерийная лента – об осуществимости мечты. Но российский телеканал показал фильм один раз – и довольно. Не рейтинговая тема. Кристина Орбакайте публично подралась с мужем-бизнесменом – это пиплу нужно, и сюжет крутили по всем программам. А картинки из жизни сирот, обретших счастье, говорят, народ не «заводят».

А вот официально заслуги Брусковой признаны, их удостоверяют три ордена, один из них австрийский. Она спокойно относится к наградам, но слова, выбитые на ордене, врученном от имени патриарха Алексия, читает с явным удовольствием: «За дела милосердные»… Говорят, порок имеет множество родителей, милосердие же только одного – доброту.

Знаю Елену Сергеевну несколько десятков лет. Любимый автор многих газет. Всё успевает, никогда не опаздывает. Тридцать два года за рулем. Ироничная, несентиментальная. Ни грамма лишнего веса. Издали она могла казаться воплощением суховатого австрийско-немецкого орднунга (в Германии Брусковы тоже проработали несколько лет). Но лишь издали – она из тех добрейших людей, кто делает добро, не сопровождая процесс эффектными жестами.

Брускова была, наверное, самым близким человеком для Галины Улановой в последние годы ее жизни. Варила супчики, пыталась скрасить ее одиночество… Она была последней, с кем Уланова говорила перед смертью.

Много хлопот потребовалось, чтобы квартира лучшей балерины ХХ века получила статус музея. Полтора года ушло только на составление описи имущества. Этим занимались специальные люди, профессионалы. Но Елена Сергеевна, как член комиссии по наследию, считала своим долгом приходить в осиротевшую квартиру, если получалось, то и каждый день. Так ей было спокойнее. Ух, какие сюжеты разворачивались на ее глазах, как обрадовались бы газеты жареным фактам… Ничего не давала в прессу – зачем тревожить тень ушедшей?

А в это время как раз сдавали детскую деревню в Томилино и начали строить Лаврово. (Уланова сочувствовала идее гмайнеровских деревень, расспрашивала о детях. В административном здании Томилино висит улановское зеркало. Вообще-то оно было подарено Брусковой, но Елена Сергеевна подумала: «Зачем оно мне, такое большое? И кто его в моей квартире увидит?» Теперь им любуются многие).

Знакомые недоумевали: «Где Брускова? Что с Брусковой?» А она не звонила даже близким подругам, обижая их и зная, что потом простят. Может быть, чрезмерность принятого ею груза должна была отвлечь от зияющей пустоты, образовавшейся после смерти мужа…

«Ссориться никак нельзя»

А время было такое… Оно не помогало. Середина девяностых – «обнуление» вкладов Сбербанка, массовое клонирование «быков» с толстыми шеями в золотых цепях, хаос. Многие из ее поколения сказали себе: «Это – не моя страна, я не хочу иметь с ней ничего общего». Но у кого-то хватило сил найти себя в этой реальности.

Примечания