Красные часы

Дочь

Выросла в городе, который зародился от ужаса перед бескрайними просторами[7]. Перпендикулярно-параллельные улицы в нем тесно жались друг к дружке. Орегонский Салем построили белые миссионеры-методисты, прибывшие на северо-западное побережье Тихого океана вслед за белыми зверобоями и торговцами мехом; и, в отличие от зверобоев, их отнюдь не радовали дикие пустоши, раскинувшиеся вокруг, куда ни кинь взгляд. Свой город они заложили в долине, где многие века рыбачили, занимались собирательством и разбивали зимние стоянки индейцы из племени калапуйя, которых в пятидесятых годах девятнадцатого века американское правительство загнало в резервацию. В краденой долине белые миссионеры сгрудились потеснее и принялись мельчить изо всех сил. Центр Салема расчерчен на квадратики прямыми улицами с британскими названиями: Черч-стрит – Церковная, Коттедж-стрит – Деревенская, Маркет-стрит – Рыночная, Саммер-стрит – Летняя, Уинтер-стрит – Зимняя, Ист-стрит – Восточная.

Дочь знала свой город вдоль и поперек, до последнего закоулка. А вот закоулки Ньювилла она пока еще изучает, людей тут меньше, а природы больше.

Она стоит в фонарной комнате Гунакадейтского маяка, расположенного на севере от Ньювилла, – заехала сюда после школы с одним мальчиком. Дочь надеется, что он станет ее официальным парнем. Отсюда видны вздымающиеся из воды огромные скалы в рыжих прожилках и зеленых мхах, у их подножий по-солдатски несут караул исполинские сосны, а на склонах торчат искривленные деревца. С маяка видно, как под скалами вскипает серебристо-белая пена. Гавань, пришвартованные лодки, а дальше океан – бескрайняя голубая прерия, кое-где перечеркнутая зеленью, простирается до самого горизонта. Вдалеке от берега – черный плавник.

– Скукота, – жалуется Эфраим.

«Да ты только взгляни, там же черный плавник! – хочется сказать ей. – А какие деревья!»

– Ага, – говорит она и проводит рукой по его колючему от щетины подбородку. Они целуются. Целоваться дочери очень нравится, но только когда он не лезет языком.

Может, это акула? Или кит?

Отстранившись от Эфраима, она смотрит на океан.

– Чего?

– Да ничего.

Плавник пропал.

– Погнали? – спрашивает Эфраим.

Они с громким топотом сбегают по винтовой лестнице, а потом залезают на заднее сиденье его машины.

– По-моему, я видела серого кита. А ты?..

– Не-а. А знаешь, самые большие на свете члены у синих китов: от двух с половиной до трех метров.

– У динозавров больше были.

– Фигня.

– Были-были, у папы есть книга… – дочь виновато замолкает: у Эфраима-то отца нет. А вот ее папа любит ее больше всего на свете, хотя иногда это немножко раздражает. – А вот тебе анекдот: один скелет говорит другому: «Есть хочешь?» – «Сейчас, только грудную вилку возьму».

– И чего здесь смешного?

– Ну, грудная вилка – так ключицу называют.

– Детсадовский анекдот.

Это любимый мамин каламбур. Дочь же не виновата, что Эфраим не знает, что такое «грудная вилка».

– Хорош болтать, – он тянется ее поцеловать, но она уворачивается и кусает его за плечо, прямо через хлопковый рукав рубашки – сильно, как будто хочет до крови. Он сдергивает с нее трусики – очень быстро, почти профессионально. Ее джинсы уже валяются где-то в углу салона: может, на руле, а может, под передним сиденьем; джинсы и шляпа Эфраима тоже.

Она обхватывает ладонью его пенис, самую головку, поглаживает.

– Так не надо… – Эфраим переводит ее руку выше, к самому основанию. Вниз-вверх, вниз-вверх. – Вот так.

Он плюет на ладонь, смазывает пенис, вставляет в ее вагину. Двигается туда-сюда. Ничего себе так, но не то чтобы прямо здорово – не как про это обычно рассказывают, да еще голова все время бьется о ручку двери. Но дочь читала, что хороший секс получается не сразу: нужно время, чтобы научиться и чтобы понравилось, особенно если ты девочка. У Эфраима оргазм – он издает тот самый прерывистый стон, который поначалу казался ей странным, но потом она привыкла. Слава богу, голова больше не колотится о ручку – от облегчения дочь улыбается, и Эфраим отвечает ей тем же. Из нее вытекает липкое и белое – она вздрагивает.

Сначала Айвёр просилась на маяк, гостила там, когда ей разрешали, а после того, как научилась сама управляться с лодкой, – и когда не разрешали тоже. Дядя Бьяртур жалел оставшуюся без отца племянницу и потому позволял ей приходить, хоть она и донимала его вопросами. Видит бог, он стал смотрителем, потому что предпочитал одиночество, но малютке Айвёр, младшей дочери любимой сестры, его измочаленное сердце дозволяло взбегать по винтовой лестнице, копаться в сундуке, где хранились найденные после кораблекрушений обломки, и, стоя на цыпочках, в насквозь промокших одежках наблюдать за морем.

Жена

На дороге между городом и домом есть длинный, огибающий скалу участок: вверх, потом вниз, потом снова вверх.

На самом крутом повороте стоит ужасно хлипкое ограждение, и жена стискивает зубы.

Что, если совсем отпустить руки?

Машина спрыгнет на верхушки прибрежных сосен, заскользит вниз, оставляя за собой полосу изломанных веток, раз ударится о скалу, наберет скорость, пролетит мимо камней прямо в воду, рухнет на дно, на веки вечные и…

После поворота она разжимает зубы.

Почти дома.

Уже второй раз за неделю она это представила.

Сейчас выгрузит покупки, а потом пару минут посидит в одиночестве наверху. Не умрут, если чуточку посмотрят телевизор.

Зачем она купила фермерскую говядину? Мясо коровы, которую откармливали только травой. Лишние двенадцать долларов за килограмм.

Уже второй раз за неделю.

Говорят, если корова питалась травой, то жиры в мясе полезнее.

А может, все так делают. Может, все такое представляют. Ну, не дважды в неделю, но…

Маленькая зверушка с трудом ползет через дорогу. Вся черная.

Опоссум? Дикобраз? Хочет перебраться на ту сторону.

Может, даже нормально для здоровья такое представлять время от времени.

Они подъезжают ближе: зверушка черная, обожженная, как головешка.

И дрожит.

Ей уже не жить, но она все равно ползет.

Как она так обожглась? Кто ее обжег?

– Ты нас угробишь! – вопят с заднего сиденья.

– Не угроблю, – отвечает жена. Нога надежно лежит на педали тормоза. Пока нога на тормозе, они не разобьются.

Кто обжег зверушку?

Она дрожит, у нее судороги, ей уже не жить. Мех выгорел начисто. Шкура черная, обгорелая.

«Кто тебя сжег?»

Они подъезжают еще ближе: это черный пластиковый пакет.

Но перед глазами жены все стоит дрожащая обгоревшая зверушка, которой уже не жить, но которая все равно ползет через дорогу.

Вот они и дома: отстегнуть ремни, вытащить из кресел, поднять, отволочь, поставить.

Распаковать, убрать.

Открыть сырные косички.

Раздать сырные косички.

Посадить Бекс и Джона смотреть условно нормальный мультик.

Жена поднимается наверх, закрывает за собой дверь швейной. Скрестив ноги, садится на кровать. Неотрывно смотрит на обшарпанную белую стену.

Ее малыши визжат и хохочут. Шумят и топочут, куролесят и чудесят, мутузят друг друга кулачками и пятками на облысевшем ковре.

Они ее дети, но она никак не может очутиться у них внутри.

А они не могут залезть обратно внутрь нее.

Машут кулаками – у Бекс кулаки больше, зато Джон храбрый.

Почему они назвали его Джоном? В ее семье нет ни одного Джона, имя почти такое же скучное, как у самой жены.

– А я буду звать маленького Ярньи, – как-то сказала Бекс.

Джон храбрый или глуповатый? Сестра лупит его, а он радостно уворачивается. Жена не говорит им: «А ну-ка, не драться», потому что ей не надо, чтобы они прекратили, ей надо, чтобы они выдохлись.

Вспомнила, почему Джон: потому что такое имя всякий сможет выговорить и написать. Потому что его отец ненавидит, когда его собственное имя коверкают на английский манер. Бесконечные ошибки во всяких казенных местах. Иногда они зовут Джона Джон-вояж, а Ро называет его Плинием Младшим.

За последний час дети:

Чудесили и куролесили.

Доели остатки попкорна с лимонным йогуртом.

Спросили жену, можно ли еще посмотреть телевизор.

Услышали в ответ: «Нет».

Бурыжили и фурыжили.

Уронили торшер.

Потеряли ресничку.

Спросили жену, почему у нее попа улетела в космос.

Бумкали и думкали.

Спросили жену, что на ужин.

Услышали в ответ: «Спагетти».

Спросили жену, какой соус подходит для попа-пасты.

Мясо откормленной травой коровы истекает кровью в пластиковом мешке. Интересно, пластиковый мешок сводит на нет полезные свойства свежей травы? Не стоит дорогую говядину пускать на спагетти. Замариновать? В холодильнике есть миска с остатками соуса…

– Вынь палец из его носа.

– Но ему нравится, – отвечает Бекс.

И брокколи. Булочки из замороженного теста очень вкусные, но не есть же булку с макаронами.

На кухне в ящике под дорожными картами лежит шоколадка с морской солью и миндалем, пожалуйста, пусть она будет там, пожалуйста.

– Тебе нравится, когда сестра сует тебе палец в нос?

Джон с улыбкой уворачивается и кивает.

– Когда уже этот мудацкий ужин?

– Что?

Бекс понимает, что проштрафилась, и корчит хитрую рожицу.

– В смысле дурацкий.

– Но сказала-то ты другое. Ты хоть знаешь вообще, что это значит?

– Плохое слово.

– Это Мэтти так говорила?

– М-м-м…

Как именно соврет – будет выгораживать или спихнет вину?

– Может, и говорила, – уныло отвечает Бекс.

Бекс обожает Мэтти: Мэтти добрая, гораздо лучше противной миссис Костелло. Когда Бекс врет, то становится похожа на своего отца. Эти глубоко посаженные глаза когда-то казались жене красивыми, но своей девочке она бы такие не пожелала. У Бекс скоро появятся вокруг них темные круги.

Кому какое дело до внешности, если девчонка счастлива?

Да всем есть дело.

– Что до твоего вопроса, то ужин будет тогда, когда я захочу, – говорит жена.

– А когда ты захочешь?

– Не знаю. Может, вообще сегодня ужинать не будем.

Шоколадка. С морской солью. И миндалем.

Бекс снова корчит рожицу, но уже совсем не лукавую.

Жена становится на колени на ковер и прижимает детей к себе, тискает, обнимает.

– Ладно, гномики вы мои. Не волнуйтесь, конечно, ужин будет. Я пошутила.

– Иногда шутки у тебя дурацкие.

– Бывает. Простите. Вот вам предсказание: ужин будет ровно в четверть седьмого по тихоокеанскому времени. А есть мы будем спагетти с томатным соусом и брокколи. Вы сегодня какие гномики – какое у вас волшебство?

– Я водяной гномик, – говорит Джон.

– А я лесной, – говорит Бекс.

Сегодняшний день в календаре на кухонной стене помечен маленькой буквой «п». П – попросить.

Снова попросить.

Жена смотрит в эркерное окно, краска на раме вся облупилась, наверное, в ней содержится свинец (она постоянно забывает записать детей на анализ). Муж труси́т по дорожке к дому, ноги у него короткие, джинсы слишком узкие, он для них староват. Дидье до ужаса боится старомодных штанов с высокой талией, «папочкиных джинсов», поэтому одевается так, будто ему все еще девятнадцать. По бедру колотит сумка-портфель.

– Папа дома, – кричит жена.

Дети бросаются навстречу. Именно этот момент она раньше так любила воображать: муж возвращается с работы, дети его встречают, идеальный момент – ни прошлого, ни будущего, неважно, откуда он пришел, что случится после, только радость встречи, «папа, это ты».

– Фи-фо-фу, je sens le sang[8] двоих квебекско-американских детишек! – гномики карабкаются прямо на него. – Ладно, ладно, слезайте давайте, – но ему нравится, что Джон висит у него через плечо, а Бекс потрошит сумку в поисках купленных в автомате гостинцев.

Как ее отец, она любит соленое. Неужели дочка во всем пошла в него? А что у нее от жены?

Нос. Слава богу, отцовский нос ей не достался.

– Привет, meuf[9], – здоровается он и ставит Джона на пол.

– Как прошел день?

– Да обычная херня. Хотя нет, не совсем. Учительницу по музыке уволили.

«Хорошо».

– Херня! – вопит Бекс.

– Мы не говорим слово «херня», – одергивает ее жена.

«Слава богу, что больше ее не будет».

– Папа…

– Я хотел сказать «фигня», – говорит Дидье.

– Дети, уберите кубики с пола. Кто-нибудь наступит и споткнется. Прямо сейчас! Но мне казалось, учительницу по музыке все любили.

– Бюджет урезали.

– То есть вообще музыки не будет?

Он пожимает плечами.

– Совсем никаких уроков по музыке?

– Мне надо попи́сать.

Когда Дидье выходит из туалета, жена, оперевшись о лестничные перила, наблюдает, как Бекс командует Джоном и заставляет его собрать кубики.

– Надо бы уборщицу нанять, – говорит муж, уже третий раз за этот месяц. – Я тут подсчитал лобковые волосы на ободке унитаза.

Засохшие мыльные разводы на раковине.

Черная грязь на плинтусах.

Мягкие комки волос по всем углам.

Шоколадка с морской солью и миндалем в ящике.

– Мы не можем себе этого позволить, – говорит жена. – Тогда придется отказаться от миссис Костелло, а я свои восемь часов не отдам.

Она смотрит прямо в его серо-голубые глаза. Муж с ней одного роста, и жена часто жалеет, что Дидье такой коротышка. Это сожаление, интересно, навеяно социумом или эволюцией – наследие, оставшееся с тех самых времен, когда высокий рост позволял дотянуться до висевшей на верхних ветках еды и был жизненно важным преимуществом?

– И все-таки кто-то должен тут прибраться. А то у нас как на автобусном вокзале.

Сегодня она его просить не будет.

Опять напишет буковку «п», перенесет на другой день.

– Кстати, получилось двенадцать. Знаю, у тебя много дел, я все понимаю, но, может, ты бы мыла унитаз хоть иногда. Двенадцать лобковых волос.

Солнце красно поутру – моряку не по нутру.

Жизнеописательница

Из ее квартиры океан не видно, но слышно. Почти каждый день с пяти до полседьмого утра жизнеописательница сидит на кухне и под шум волн работает над биографией Айвёр Минервудоттир – полярной исследовательницы, которая изучала гляциологию в девятнадцатом веке и опубликовала свои революционные труды о свойствах пакового льда под именем знакомого мужчины. Про нее нет ни одной отдельной книги – только мимолетные упоминания в других монографиях. У жизнеописательницы уже скопилось огромное количество заметок, есть общая схема, несколько отрывков. Такой рыхлый каркас – не столько слова, сколько дыры. К кухонной стене приклеена скотчем фотография той полки в книжном магазине в Салеме, куда поставят ее книгу. И фото напоминает ей о том, что когда-нибудь она эту книгу закончит.

Жизнеописательница открывает переведенный с датского дневник Айвёр Минервудоттир. «Да, я опасаюсь нападения белого медведя, и пальцы все время болят»[10]. На его страницах оживает давно погибшая женщина. Но сегодня, глядя на дневник, жизнеописательница не может сосредоточиться. Из-за нового лекарства голова ватная и виски ломит.

Она долго сидит в машине, под звуки радио борется с подступающей к горлу тошнотой. Все – уже так опоздала в школу, что черт с ней, с заторможенной из-за «Овутрана» реакцией. На дороге же есть ограждения. В голове пульсирует боль. По лобовому стеклу расползается черное кружево, и жизнеописательница несколько раз моргает, чтобы восстановилось нормальное зрение.

Два года назад конгресс США ратифицировал поправку о личности, которая дарует конституционное право на жизнь, свободу и собственность оплодотворенной яйцеклетке. Теперь во всех пятидесяти штатах аборты запрещены законом. Врачи, которые их делают, могут получить срок за умышленное убийство при смягчающих вину обстоятельствах, а женщины, которые хотят их сделать, – за соучастие в убийстве. По всей стране запрещено ЭКО, ведь из-за поправки нельзя переносить эмбрион в матку, потому что он не может дать на это своего согласия.

Жизнеописательница тихо-мирно преподавала себе историю, когда все это случилось. Проснулась в одно прекрасное утро, а в Америке избрали президента, за которого она никогда не голосовала. Этот человек считал, что женщины, пережившие выкидыш, должны оплачивать похороны своих зародышей; что лаборанта, который случайно уронил пробирку с эмбрионом во время ЭКО, нужно судить за убийство. В деревне для престарелых в Орландо, где живет ее отец, поднялось настоящее ликование. В Портленде люди выходили протестовать. В Ньювилле – как обычно, затхло и тихо.

Секса с мужчиной у жизнеописательницы в последнее время не было, да ей и не хотелось, поэтому оставался только один выход – «Овутран», смазанный синим гелем УЗИ-датчик да золотые пальчики Кальбфляйша. Внутриматочная инсеминация. Немногим лучше кухонной спринцовки – в ее-то возрасте.

Три года назад она записалась в лист ожидания на усыновление. В своем профиле честно и скрупулезно рассказала про работу, квартиру, любимые книжки, родителей, брата (о наркозависимости не упомянула) и прекрасную суровую природу Ньювилла. Загрузила фотографию, на которой выглядела дружелюбной, но ответственной, веселой, но практичной, общительной представительницей верхушки среднего класса. Специально купила для этой фотографии кораллово-розовый кардиган, который потом оставила в корзине для сбора благотворительных вещей рядом с церковью.

Да, ее с самого начала предупредили: биологическим матерям обычно больше нравятся гетеросексуальные пары, чаще белые. Но не всегда же. Ей сказали, что бывает по-разному. А она готова взять ребенка постарше или ребенка, которому требуется особый уход, и это повышает шансы.

Жизнеописательница и не думала, что получится сразу, но в конце-то концов обязательно должно получиться.

Возможно, сначала ей передадут ребенка на временное воспитание, и, если все пойдет хорошо, можно будет его потом усыновить.

И тут избрали нового президента.

И приняли поправку о личности.

И вслед за ней закон 116-72.

И этот закон, известный также как «Каждому ребенку – два родителя», вступит в силу пятнадцатого января, через два с лишним месяца. Он призван «вернуть в американские семьи достоинство, мощь и процветание». Незамужним и неженатым будет официально запрещено усыновлять детей. Для усыновления понадобится не только действующее свидетельство о браке, но и разрешение специального федерального агентства, любые неофициальные взаимодействия в этой области отныне будут считаться преступлением.

Преодолевая вызванное «Овутраном» головокружение, жизнеописательница мелкими шажками поднимается на крыльцо школы и вспоминает, как в старших классах бегала в легкоатлетической команде. «Не падать, Стивенс, не падать!» – кричал ей обычно тренер, когда ноги уже подкашивались.

Она предупреждает своих десятиклассников, чтобы не писали в сочинениях «история учит нас».

– Замшелое клише, которое ровным счетом ничего не значит.

– Но как же так, история ведь учит нас не повторять собственные ошибки, – недоумевает Мэтти.

– Мы можем не повторять собственные ошибки, изучая прошлое, но история – это лишь понятие, сама она ничему никого не учит.

Щеки у Мэтти, белоснежные, с просвечивающими голубыми жилками, заливаются румянцем. Она не привыкла, что ее поправляют, ее легко смутить и вогнать в краску.

Эш поднимает руку.

– Мисс, а что у вас с рукой?

– А? Ты про это, – жизнеописательница опускает задравшийся выше локтя рукав. – Кровь сдавала.

– Такое впечатление, что они из вас несколько литров выкачали, – Эш потирает похожий на пятачок нос. – Вам бы в суд подать на донорскую службу за нанесенное калечье.

– Увечье, – поправляет Мэтти.

– Разувечили вас знатно, мисс.

К полудню в голову снова набивается вата, в висках пульсирует. В учительской жизнеописательница хрустит кукурузными палочками и наблюдает за учителем французского, который вылавливает вилкой розовые трупики креветок из маленькой картонной коробки с надписью «Китайская еда навынос – ресторан “Прекрасный корабль”».

– Креветки определенного вида светятся. Как фонарики в воде, – говорит она ему.

Как же ты будешь воспитывать ребенка одна, если ешь на обед кукурузные палочки из автомата?

– Но не эти же самые креветки, – фыркает Дидье, усиленно работая челюстями.

Он французским не особенно интересуется, зато владеет им в совершенстве, потому что родился и вырос в Монреале. Это как если бы кто-нибудь преподавал детям шагание и сидение. В своих мытарствах Дидье винит жену. Когда много лет назад они только познакомились с жизнеописательницей в учительской за крекерами с мягким сыром, он объяснил:

– Ну, она мне и говорит: «Ты только готовить умеешь, а больше ничего, но уж это-то ты точно сможешь?» – Ну и ici. Je. Suis[11].

Тогда жизнеописательница представила себе Сьюзен Корсмо в образе белой воронихи, чье огромное крыло бросает на жизнь Дидье черную тень.

– В креветках до ужаса много холестерина, – Пенни, старшая преподавательница по английскому, выковыривает косточки из виноградины.

– В нашей учительской всегда есть кому тоску нагнать, – жалуется Дидье.

– Ой-ой. Ро, тебе бы поесть чего-нибудь. Держи банан.

– Это банан мистера Файви, – отвечает жизнеописательница.

– А ты откуда знаешь?

– Он его подписал.

– Файви переживет, если останется без банана.

– У-у-у, – жизнеописательница трет виски.

– Ты в порядке?

– Просто встала слишком резко, – она шлепается обратно на стул.

На стене оживает динамик громкой связи, оттуда доносится покашливание:

– Внимание ученикам и преподавателям. Внимание. Экстренное объявление.

– Вот бы пожарную тревогу объявили, – говорит Дидье.

– У нашего директора сегодня очень тяжелый день. Его жену в критическом состоянии отвезли в больницу. Мистера Файви в ближайшее время не будет в школе.

– Ничего, что она всем сообщает такие новости? – удивляется жизнеописательница.

– Повторяю, – продолжает секретарша. – Миссис Файви в критическом состоянии доставлена в больницу Ампкуа.

– А номер палаты какой? – кричит Дидье.

Жена директора всегда заявляется на рождественскую вечеринку для преподавателей в коктейльных платьях в облипку. И каждое Рождество Дидье говорит:

– Сексапильная наша миссис Файви.

Жизнеописательница приезжает домой, раздевается до трусов и майки и ложится на пол.

Снова папа звонит. Она уже давно с ним не разговаривала – несколько дней. Или недель?

– Как там во Флориде?

– Мне вот интересно, что ты делаешь на Рождество.

– Пап, до него еще несколько месяцев.

– Но билет-то надо сейчас покупать. Потом все подорожает. Когда у вас в школе каникулы начинаются?

– Не знаю, числа двадцать третьего?

– Чуть ли не в сочельник? Господи.

– Я тебе скажу, когда точно узнаю.

– Что на выходных делаешь?

– Сьюзен и Дидье пригласили на ужин. А ты?

– Загляну, наверное, в клуб, полюбуюсь на жующие человекообразные овощи. Если только спина не разболится.

– А специалист по акупунктуре что говорит?

– Нет уж, дудки, второй раз я ему не дамся.

– Папа, акупунктура многим помогает.

– Да это просто вуду какое-то. Ты одна к друзьям или с молодым человеком?

– Одна, – отвечает жизнеописательница и внутренне подбирается, готовясь услышать следующий вопрос, уголки губ опускаются, ей очень грустно, но папа ведь просто не может удержаться.

– Не пора ли тебе кого-нибудь найти?

– Пап, у меня все хорошо.

– Ребенок, я просто волнуюсь. Мне не нравится, что ты там совсем одна.

Можно пройтись по обычному списку («У меня есть друзья, соседи, коллеги, приятели из группы по медитации»), но она не обязана оправдываться перед отцом за то, что ей вполне хорошо одной – обычное дело, никакого геройства. Это ее чувства. Можно просто чувствовать себя хорошо и никому ничего не объяснять, не извиняться, не изобретать доводы в ответ на другие доводы: мол, на самом-то деле вовсе ей не хорошо и это самообман и самозащита.

– Ты там сам один.

Чтобы он перестал раскручивать эту тему, всегда можно намекнуть на мамину смерть.

В колледже она полгода провстречалась с Усманом. Еще год в Миннеаполисе – с Виктором. Были время от времени разные мимолетные связи. Ну не любит жизнеописательница длительные отношения. Ей хорошо одной. И все равно перед первой инсеминацией она заставила себя просмотреть сайты знакомств. Смотрела и скалилась. Смотрела и ощущала подступающую тоску. Однажды вечером все-таки попыталась. Выбрала наименее религиозный сайт и начала: