Им равных нет

Глава 3

Кабинет на Старой площади был обставлен в деловом, но вместе с тем полном достоинства краснодеревянном, тяжелопортьерном, кожаном стиле времен ЦК КПСС. Из примет современности здесь были лишь компьютер с жидкокристаллическим монитором, плазменная панель полутора метров по диагонали да пластмассовый блок системы «Заслон С-1000» на обитой дубовыми панелями стене, предназначенный для блокирования всех возможных систем прослушивания.

Так уж повелось – именно в таких кабинетах издавна вершились судьбы огромной страны. В них сходились ниточки власти, из которых плелась ткань будущего.

За столом, похожим своими размерами и зеленым сукном на бильярдный, восседал огромный мужчина с седой густой шевелюрой. Черты лица у него были грубые, топором рубленные, кисти рук как лопаты. И вообще, он сильно походил на бригадира комбайнеров, вот только глаза – цепкие, проницательные, пронзительные. Бригадиру такие без надобности.

В просторном кабинете витал запах дорогого и вкусного кофе, которым раз в полчаса человек пытался вернуть себе ясность мысли. Хорошо еще в пятьдесят шесть лет давление не беспокоило. Давало знать богатырское здоровье предков – мореходов из Мурманска.

Человека звали Вячеслав Николаевич Бусыгин. Он нес на своих плечах нелегкую ношу Председателя Совета безопасности Российской Федерации. Генерал-лейтенант службы внешней разведки, он в отличие от своих жуликоватых предшественников действительно пытался сделать так, чтобы Совбез работал на то, для чего и был создан – на безопасность страны. Под его крылом собрались аналитики высшего класса – многих из них в свое время убрали из системы спецслужб за ненадобностью. Нередко случалось такое на Руси, что самых преданных Родине и честных профессионалов гнали прочь, чтобы не смущали барское спокойствие своими прогнозами. И вернулись они снова на службу только из-за того, что их позвал легендарный Бусыгин – один из лучших аналитиков и агентурщиков еще Главного разведывательного управления КГБ СССР. Аналитический аппарат Совбеза был гордостью и надеждой Бусыгина. Вот только сейчас не радовали его кудесники информационных потоков.

Перед Бусыгиным лежала стопка бумаг. В некоторые он вчитывался внимательно, другие пробегал глазами влет, вычленяя только общие моменты. Ну, как ни крути, оценка сложившейся ситуации у аналитиков, да и у всех остальных, однозначная – Кавказ вновь взорван!

Самое характерное, что подобное развитие событий аналитики Совбеза предсказывали еще два года назад. Тогда в верхах их прогнозы были расценены как паникерство и противодействие набирающему обороты процессу мирного урегулирования на Кавказе. И вот результат!

– Вашу мать, – выругался Председатель Совбеза, отодвигая от себя кипу бумаг.

Когда ему позвонили из Агентства Федеральной безопасности России и сообщили, что убит Адам Тайсумов, он еще надеялся, что имеет место просто невероятно удачный для боевиков теракт. Но в глубине души был уверен – это всего лишь первое звено в цепочке гораздо более серьезных событий. Притом цепочка сплетена умелыми руками…

Сбылись наиболее мрачные прогнозы! И дальше события стали разворачиваться по сценарию, написанному чьей-то безжалостной и решительной рукой…

Итак, что имеется на сегодня… На свадьбе своего родственника при достаточно странных обстоятельствах происходит взрыв, в результате чего Президенту Республики Ичкерия причинены телесные повреждения, не совместимые с жизнью. Откуда там взялась взрывчатка, если учесть профессиональную цепкость и бесцеремонность охраны Президента, кто ее протащил – одному черту известно. Из открытых источников ничего непонятно. А агентура молчит… Да и где теперь связь с ней, с агентурой этой?!

Дальше все идет как по писаному. Представитель Президента по Южному федеральному округу с группой контрразведчиков и командой спецназа для охраны собирается лететь на разбор и обеспечивать сохранение хваленой и с таким размахом пропиаренной стабильности на Северном Кавказе. Ему официально объявляют, что аэропорт находится под контролем правительства Ичкерии и несанкционированные посадки запрещены. Короче – катитесь к такой-то матери. Что тут скажешь? «ТУ-154» послушно разворачивается и летит обратно в Ростов.

Тут же в Грозном командир Президентской гвардии вытаскивает на свет божий и выставляет на всеобщее обозрение двух конопатых доходяг явно русской национальности, объявляет их виновными в теракте против самого мудрого, самого лучшего Президента в мире, в глубине души мечтавшего о свободе Ичкерии и потому ставшего неугодным Москве. Бедолаги быстренько признаются, что были завербованы российской контрразведкой и выполняли задание Москвы. Потом объявляется, что их будут судить справедливым судом. И эти странные персонажи удаляются во тьму.

Следующий акт. Осиротевшая гвардия Президента Ичкерии начинает брать под контроль государственные объекты и системы жизнеобеспечения. Две трети сотрудников органов внутренних дел тут же солидаризируются с гвардейцами, братаются и клянутся не щадя живота служить Великой Ичкерии.

Почта, телеграф, телефон, мосты, вышки сотовый связи, телевидение – за несколько часов уже были под контролем. Ну а также правительственные здания, основные магистрали, железная дорога.

И вот тут появляется главный действующий персонаж – вице-президент Республики Ичкерия Ибрагим Ахмедханов, весь такой возвышенный и озабоченный судьбами вайнахского народа. По закону он исполняет обязанности погибшего Президента.

Председателя Совбеза эта фигура не удивила. Бусыгин никогда не доверял этой лицемерной твари. Была заслуживающая доверия информация о его плотных связях с бандподпольем и западными спецслужбами. Но он устраивал Адама Тайсумова. А Тайсумову Кремль дал карт-бланш на все, в том числе на назначение своих помощников, заместителей, министров.

– Все там взорвалось! – кричит с экрана Ибрагим Ахмедханов. – Я сам там был. На моих руках, одежде была кровь! Это не моя кровь! Это кровь наших сограждан! Это кровь самого лучшего Президента. Будь прокляты убийцы. И мы знаем их имена… Они ответят за все!!!

И под конец пламенной речи сообщает, что готов взять на себя гигантский груз ответственности за судьбы своей многострадальной Родины.

Шоу приобретает драматичность. Звучат клятвы мужчин из разных тейпов отомстить, покарать. Бойцы Президентской Гвардии перед портретом разнесенного в клочья любимого Президента тоже дают страшные клятвы. Клянутся все – часто и многословно.

Вакханалия демонстрируется по республиканскому телевидению – это первый объект, взятый под контроль Президентской Гвардией.

– Кто виноват? – вопрошает местный корреспондент простых горцев, тыча им в лицо похожим на порцию эскимо микрофоном.

– Россия, – не мудрствуя лукаво, объявляют горцы, насупившись. – Им не нужны свободные люди! Им нужны рабы!..

На столе Бусыгина зазвонил внутренний телефон с гербом Советского Союза на корпусе. Хозяин кабинета держал его как раритет имперских времен и нисколько не стеснялся косых взглядов: мол, обитатель этих пенатов – скрытый коммунист.

– Вячеслав Николаевич, к вам Рудольф Константинович, – послышался мелодичный голос секретарши. Во избежание ненужных сплетен в секретаршах он держал старую деву, выполняющую свою секретарскую работу с точностью часового механизма.

– Да, конечно, я его жду, – кивнул Бусыгин.

Он поднялся во весь свой немалый рост. В кабинет зашел человек, являющийся полной противоположностью, – худой, высохший, невысокий, в синем, слегка помятом костюме, без галстука.

– Здравствуй, Николаич, – гость протянул руку.

– И тебе здравия, Рудольф Константинович, – Бусыгин пожал протянутую ему ладонь и пригласил гостя присесть в мягкое кресло у журнального столика.

Рука у директора Агентства Федеральной безопасности Рудольфа Константиновича Кутасова была сухая, жесткая и жилистая.

– Читаешь? – кивнул директор АФБ на листки.

– Пытаюсь…

– Считай, что это уже устарело. События развиваются.

– Что у нас еще плохого?

– Заблокированы войсковые части. Захвачены склады МВД Ичкерии. Впрочем, сопротивления из милиционеров никто не оказывал. Сейчас идет вооружение людей… В общем, сволота куражится… Пограничники попытались вылезти со своей базы. Подходы заминированы. Нарвались на плотный заградительный и снайперский огонь.

– Остальные федеральные подразделения? – спросил Председатель Совбеза.

– Армейцы и милиционеры с мобильного отряда сидят в расположении, щерятся стволами. Их пока не трогают. Мосты, дороги перекрыты гвардейцами и вооруженным населением. Как пауки горцы полезли со всех щелей, жвалами лязгают. У каждого во дворе пулемет или на худой конец «калашников» припасен.

– А ты не читал воспоминания о кавказских войнах девятнадцатого века? Сценарий начала войн один и тот же. Мирные пахари и скотоводы. И не подумаешь, что кинжал за пазухой. Благолепие. Пасторальный пейзаж. И вдруг команда у них проходит – бей неверных. Тут же выкапываются зарытые карамультуки, шашки и пистоли – и пошло-поехало. Они не меняются. Время не имеет над ними такой власти, как над нами.

– Они не меняются, – покачал головой директор Агентства. – Зато мы меняемся. Становимся мягкотелыми.

– А вот нашу слабость они чуют отлично. Как волки, когда гонят дичь. Выбирают ослабевшего, больного лося и перегрызают горло.

– Ладно, это лирика, – директор Агентства поудобнее устроился в кожаном кресле. – А у нас суровые будни. Знаешь, что они предпримут дальше?

– Предполагаю, – кивнул Председатель Совбеза.

– Ну-ка, – начальник АФБ посмотрел на часы. – Послушаем новости. Сейчас объявят…

Он взял пульт с журнального столика, кликнул одиннадцатый канал. Новости «Би-би-си» по-английски. Присутствующие этим языком владели как своим родным русским.

На полутораметровом экране плазменного телевизора возникло изображение города Грозного образца пятилетней давности – разбитого в хлам, с обугленными скелетами жилых домов. Потом появилось лицо Председателя Законодательного совета Республики Ичкерии Вахи Асланова. Вид у главы законодательной власти субъекта Российской Федерации был не столько торжественный, сколько испуганный, как у подростка, которого амбалы прижали в темном переулке и выворачивают карманы. Он неуверенно что-то бормотал по-вайнахски, вокруг него сновали люди в папахах. А сзади маячил кто-то с автоматом Калашникова на плече – бородатый и хмурый.

Торопливый деловой голос диктора «Би-би-си» – таким принято зачитывать биржевые сводки – сообщил:

– Сегодня Парламентом Ичкерии принято решение о выходе из состава Российской Федерации в соответствии с Конвенциями ООН, декларирующими право народов на самоопределение.

Все, слово сказано…

– Вот он. Мятеж, – с мрачным удовлетворением произнес Кутасов.

– Ты мой отчет читал годовалой давности? – зло спросил Бусыгин. – Где вся эта ситуация расписана в деталях!

– Читал, – кивнул директор АФБ. – И с чистым сердцем засунул его подальше.

– И мне в лицо сейчас, после всего произошедшего, это говоришь. Не стыдно?

– Нет. Тогда было не время для такой аналитики. Никто бы не воспринял твои советы как руководство к действию.

– Вот и доигрались, – Бусыгин махнул рукой в сторону телевизора, на экране которого ликовала толпа горцев, коренных жителей Ичкерии – гордые ичкеры, они же вайнахи, они же нохчи, как сами себя называют. – У них праздник… «Живет за Тереком маленький бандитский народец», как писал Иосиф Виссарионыч. А железный вождь знал толк в кавказских делах.

– И решал их кардинально.

– Но времена уже не те.

– Хреновые времена, – задумчиво произнес директор АФБ, не стеснявшийся в выражениях. – И это только начало.

Глава 4

– Товарищ майор, из командировки прибыли, – доложил Цыган, козырнув лихо, с гусарским задором.

– Хорош, – усмехнулся Ник, он же майор ВДВ Николай Николаевич Бугаев, непосредственный начальник Цыгана. – Тебе бы еще аксельбанты…

Цыган одернул китель – ладно сидящий на нем, отлично выутюженный, с орденскими колодками, солидными не по капитанскому чину. Среди наград был орден Мужества.

– Ну, присаживайтесь, солдатушки, бравы ребятушки, – Ник указал на раскачанные стулья, расставленные вдоль стен просторной комнаты, служившей берлогой для разведывательно-диверсионной группы отдельного батальона специального назначения ВДВ. – Что, так и не распотрошили верхнелуганскую сокровищницу?

– Да уже на мази все было, – с досадой воскликнул Цыган, погладив ладонью прикнопленную к стене мишень, продырявленную не так давно им лично на соревнованиях снайперов спецподразделений в Ростове. – Ваши рекомендательные письма и бутылки помогли.

– Рекомендательная бутылка – это звучит, – хмыкнул Бизон, устраиваясь поудобнее на стуле, который скрипнул жалобно – не слишком прочная опора для столь могучего тела.

– Звучит гордо и уважительно, – кивнул Цыган. – Короче, только начали мы стеклянными гранатами этих тыловых крыс забрасывать, капитуляция уже близка была, они уже и наряды выписали… И вот нас сдернули в самый ответственный момент…

В его голосе звучал упрек.

В Верхнелуганск Цыган с Бизоном ездили в командировку на окружные оружейные склады, куда в числе прочих полезных смертоносных игрушек поступила новая техника и вооружение для спецподразделений. Ник был болезненно зациклен на оснащении группы – она должна была иметь все самое лучшее, то, чего нет даже в элитных подразделениях спецназа ГРУ. Командир расшибался в лепешку, всеми правдами и неправдами выбивал новинки отечественной и зарубежной промышленности.

Он приходил в алчное возбуждение, увидев новую игрушку, и не успокаивался, пока не овладевал предметом своего вожделения. Будь то дальномерно-угломерный комплекс «Румб-3» с навороченной электронной начинкой и лазером, в которую вводится карта местности. Или ноктовизоры последнего поколения, по размеру немного больше обычных темных очков, но позволяющие видеть ночью и тем самым получить решающее преимущество перед противником. Или компактную переносную станцию космической связи. С этой целью майор опутал паутиной интриг тыловые органы. Где не удавалось договориться по-доброму, через бутылки и подарки, он подключал свои многочисленные связи. Вполне мог пойти на поклон к командующему округом, которого спас в Первую Ичкерскую войну – вывел его, тогда еще бравого мотострелкового комдива, из-под бешеного огня снайперов, окопавшихся в городских развалинах. Слишком многие были обязаны Нику – кто жизнью, а кто карьерой. Но пользовался он связями в одном случае – если этого требовало выполнение боевой задачи…

– Не беда, – махнул рукой командир. – Привыкать к новому оружию и экипировке все равно нет времени.

– Нам водки не надо, работу давай, – кивнул с пониманием Цыган.

– Да, добры молодцы. Боевая работа, – Ник хлопнул широкой мозолистой ладонью по столу, так что бронзовый письменный прибор подпрыгнул. – Сами знаете, черти из погреба полезли.

– Наслышаны, – хмыкнул Бизон.

– А десант для чего создан? – нравоучительно поднял палец Ник.

– Чтоб чертям на хвост соль сыпать, – с преданностью во взоре, скрывающей врожденное нахальство, произнес Цыган.

– Позитивно мыслишь, Цыган… Казарменное положение. В город без моего разрешения не выходить. Ждать вылета.

– Есть ждать вылета, – кивнул Цыган.

– Ну, давайте. У меня тут еще работы вагон, – махнул рукой Ник.

И взялся за ноутбук, который стоял перед ним, повернув его так, чтобы подчиненные не видели экран. Но они и так знали, что на экране стратегическая игра «Фараон», где необходимо построить город, развив экономику, религии и искусства, отразив вражеские набеги. Ник не признавал стрелялки и военные игрушки, но запал на созидательную стратегию.

Молодые офицеры, переглянувшись и понимающе усмехнувшись, отправились наслаждаться казарменным положением.

Казарменное положение означало дневать и ночевать на территории части, что, впрочем, было не внове, поскольку вся группа проживала в военном городке. Только Ник имел полноценную законную квартиру с пропиской за оградой – в городе Ближнереченске, на окраине которого располагалась воздушно-десантная дивизия. Остальные были приписаны к офицерской пятиэтажной панельной общаге. В прошлом году ее по случаю визита Президента страны и министра обороны отремонтировали – мол, о людях заботимся, все для человека, все во имя человека. В некоторые комнаты с евроремонтом даже присобачили кондиционеры, хоть и примитивные, азербайджанского производства, но вполне бойко гоняющие холод.

По молодости в общаге жить вполне сносно. Там в основном обитала молодежь, недавние выпускники военных учебных заведений. Обычно по вечерам слышались звон стаканов и бутылок, женские писки и визги, музыка. Но сейчас царило напряжение. Дивизия пребывала в готовности к срочной переброске. Здесь никому не надо было объяснять, чем грозит обострение обстановки в Ичкерии.

Казарменное положение помимо прочих радостей означало сухой закон. Обитатели пятиэтажки шатались из комнаты в комнату, трезвые и не слишком веселые. Все разговоры так или иначе сводились к положению в Ичкерии. Почти во всех комнатах бубнили дикторы радио или телевидения, передававшие новости. Люди, которые собрались в этой общаге, пытались понять – воевать им в скором времени или нет. Опять перед ними маячил страшный вопрос – остаться в живых или быть перемолотыми в очередной кавказской мясорубке. Из новостей, газет и Интернета ничего нельзя было узнать толком. Лились какие-то мутные и невнятные сообщения о продолжающихся акциях ичкерских бандитов против правоохранительных органов. Раздавались бодрые заверения политиков о скором и окончательном наведении порядка, от которых мороз полз по коже, потому что было видно невооруженным глазом – обстановка в Ичкерии дрянная, государство и его силовые структуры находятся в растерянности, если не в шоке.

На третьем этаже общаги, в тесно заставленной мебелью и вещами комнате, которую делили Цыган с Бизоном, собралась вся группа. Правда, за исключением командира – тот, как всегда перед перспективой выхода на боевые, в немногие свободные минуты не отходил от болезненно обожаемых им жены и двух дочек, но был готов появиться в течение десяти минут. Майор ловил на лету мгновения семейного счастья, как и все зная – завтра жизнь его опять зависнет на волоске. И кто обрежет волосок – снайпер или осколок мины, или опять перенесет судьба лихая над пропастью, это одному Господу известно.

– Мне кажется, дырка от бублика будет, а не полноценная боевая работа, – лениво протянул Акула, он же капитан Станислав Олейник, сухощавый и жилистый, с внешностью коварного латиноамериканского обольстителя, тридцати годков от роду, лучший сапер, которого можно отыскать на юге России. Чего угодно может заминировать и разминировать: хоть атомный заряд, хоть ржавую морскую мину времен Бисмарка.

– Что за пессимизм? – всплеснул руками Цыган. – Не узнаю своего кровного брата Акулу.

– Попомни мои слова, – Акула отхлебнул из большой глиняной кружки растворимого кофе «Нескафе». – Сейчас буза начнется. Международная общественность. Слезинка ребенка… И наши правители-управители побоятся вздохнуть резко, не то чтобы бомбоштурмовыми ударами Ичкерию слегка подрихтовать. Не дадут нам полноценно отработать… Или вообще ничего не будет. Или станем тянуть кота за хвост, как в первую войну.

– Не тужи, бомбометатель, – махнул рукой Цыган и смочил горло чаем из изящной фарфоровой чашки. – Будет у нас работа, печенкой чую. Все будет по-взрослому. Задавим гидру терроризма в ее логове, на Западе и свистнуть не успеют.

– Надо давить бабуинов, ядрена-матрена, – сонно произнес Фауст, он же прапорщик Степан Филатов, радист группы, кудесник в технике. При разговоре о кавказских проблемах иными рецептами их решения, кроме как «давить сук», «вешать на фонарях» и «четвертовать, как в былые времена», он обычно не радовал. Его отец, терский казак, завещал сыну басурман бить днем и ночью. С гордым вайнахским народом у его семьи были свои счеты: Фауст отлично помнил, как его родственников в Ичкерии выкидывали из домов, расстреливали на улицах некогда исконных казачьих, а теперь ичкерских станиц. – Или мы их, или они нас. И не хрен тут мудрствовать, воздух словесами портить.

– Ты в Госдуму загляни, там начистоту выскажись, – Цыган еще с видимым удовольствием отхлебнул душистый чай, на приготовления которых был мастак домовитый и обстоятельный Фауст.

– Не пустят, сучье племя, – посетовал Фауст, принявшись за горячую картошечку, шипящую на сковороде. – Нет туда ходу простому прапорщику, мать их за ногу.

– Представляю твою речугу в Думе, – хмыкнул Цыган.

– А чего, – меланхолично пожал плечами Фауст. – Я бы им все сказал, что думаю, коленвал им в жопу.

– Да уж кто б сомневался. Только к тебе переводчика пришлось бы приставлять.

– А этим хорькам всенародно избранным чего, теперь по-русски уже в лом говорить? – заинтересовался Фауст. – Теперь они только по-английски кумекают?

– Переводчика с русского матерного, – Цыган подкупающе открыто улыбнулся. – У тебя, как в раж войдешь, из трех слов четыре матерных.

– Это факт, йошкин дрын, – согласился Фауст. – Грешен…

– Тоска, – потянулся Цыган. – Пить нельзя. Народная мудрость не зря гласит: для содействия нутру надо выпить поутру… Сухой закон даже Америку сломал.

– И с дамами облом, – вздохнул сапер. У Акулы сорвалось два свидания аж с тремя девками. Красавчик и ловелас, он исповедовал типичную для человека, от одного движения пальцев которого зависит – жить ему или взорваться к чертям, философию: хватай минуту, пока она не ухватила тебя за задницу. Загулы его стали притчей во языцех. Женщины в очередь выстраивались в его однокомнатную квартиру, которую он снимал для подобных встреч в городе. Обычно спокойный, даже сонный, при общении с женским полом он преображался и начинал так чесать языком, что даже Цыгану становилось завидно. Больше женщин Акула любил только свою рыжую длинношерстую таксу Клеопатру.

– Спой-ка, Юрец, разгони тоску. Нашу давай, – Цыган протянул Бизону гитару, спрятанную за железной солдатской койкой.

Бизон взял гитару. Провел неожиданно ловкими, хотя и похожими на сардельки, пальцами по струнам. Подтянул колок, остался доволен результатом. И запел:

У Бизона был роскошный хрипатый баритон, и пел он так проникновенно, что мурашки ползли по коже. Песню эту вытащил Ник, который еще застал последний год Афганской войны. Забытая песня уже почти забытой войны, память о которой потускнела на фоне новых войн. И все равно в этих незамысловатых словах была волнующая и сегодня бесшабашная энергия людей, которые привыкли, не щадя ни себя, ни других, живя только боем, взламывать непреодолимые укрепления моджахедов, десантироваться с вертушек под ураганным обстрелом в чужих каменистых горах и огнем сметать идущие из Пакистана караваны… Эта старая песня стала гимном разведывательно-диверсионной группы.

Прав оказался Цыган. Для разведывательно-диверсионной группы ожидание продлилось сутки. Последовал приказ – получить штатное оружие и снаряжение, готовиться к переброске на Моздок.