Жиган и бывший мент
- -
- 100%
- +
Стараясь не шуметь, Константин снял с себя куртку и осторожно бросил ее метрах в двух от себя на пол. Едва она с тихим шорохом коснулась пола, как в нее тут же ударили две пули, а затем еще две. Мошнаускас, даже если он и был серьезно ранен, стрелять мог, и стрелял он по-прежнему отлично.
Но на этот раз он обманулся, полагая, что Константин купился на его возглас и последующее молчание, и решил покинуть свое убежище. Две пары пуль, которые он всадил, как ему казалось, в вышедшего из-за угла Константина, должны были закончить сегодняшний разговор. Мошнаускас ждал звука упавшего на пол тела.
Но вспышки ответных выстрелов высветились гораздо правее того места, в которое он стрелял. И Мошнаускас понял, что Константин его обманул. Но это было единственное в тот момент, о чем он успел подумать.
Первая пуля пробила ему пальцы правой руки и выбила из нее пистолет, вторая попала в живот, – стрелял Константин по классическим правилам, серией из трех выстрелов, сдвигая прицел на каждом ответном выстреле на миллиметр от точки вспышки в сторону предполагаемого местонахождения тела противника, – третья раздробила левое бедро.
Мошнаускас тяжело упал на правое колено, но левую ногу он совершенно не чувствовал, она не слушалась, на нее невозможно было опереться, и он завалился на левый бок, громыхнув ногами о какой-то шкаф.
Самое плохое было не то, что его ранили, и даже не то, что пистолет выбит из его правой руки. Левая была совершенно здорова, да и правая, несмотря на боль, все еще слушалась, достать пистолет из подмышечной кобуры – дело нескольких секунд. И даже не пуля в животе беспокоила его больше всего, хотя это было очень серьезно, но думать об этом он будет только после того, как покончит с этим Панфиловым, едва не угробившим его сейчас…
Хуже всего было то, что, падая и громыхая, он совершенно не слышал, что в это время делал Константин. И теперь просто не знал, где тот находится. Во время поднятого Мошнаускасом шума можно было переместиться в любой угол комнаты, можно было и вообще ее покинуть. А он не должен выпустить отсюда Константина Панфилова живым.
– Рано радуешься, урод! – сказал он, понимая, что теперь Константин считает себя хозяином положения, будет играть с ним, как кошка с мышкой, и не станет стрелять на голос в серьезно раненного противника. – Я еще жив, а значит, самое страшное для тебя – впереди. И ты это знаешь, потому что жмешься в темном углу, как трусливый заяц! Ты боишься даже смеяться откровенно, – знаешь, что я всажу пулю в твой смеющийся рот.
Боль в простреленном в нескольких местах теле мешала говорить, Мошнаускас чувствовал, как кровь горячими ручейками течет по ногам и по животу, чувствовал, как начинает кружиться голова, но он знал, что это не от потери крови, еще рано, это только от страшной боли, которую ему приходится терпеть и которую он хочет скрыть от стрелявшего в него человека.
– Ну, покажись мне, скотина! – крикнул он. – Ты же все равно покойник. Я даже могу рассказать тебе, как умер Воловик, все равно ты никуда отсюда не уйдешь и рассказать об этом никому не сможешь… Воловика сбросили в расплавленный металл вместе с его любовницей. От него не осталось ничего! Это сделал не я, но я сам это видел. В смысле, на пленке, в записи. Потому что я приказал не только убить его так, чтобы никто найти не мог его тело, но и снять все это на пленку. Да, именно для того, чтобы меня не обманули, чтобы быть уверенным… Тех, кто это сделал, я убрал сам. И о пленке с этой записью знал один я. И буду знать только я один, потому что ты сейчас умрешь… Ну, где же ты прячешься, трусливый суслик! Покажись перед смертью.
Удар носком ботинка в висок оборвал его выкрики. Все это время Константин стоял рядом с ним, чуть сзади, он сразу же пошел на сближение после того, как убедился, что его выстрелы цели достигли, и услышал грохот падающего тела. Он едва не наступил на ворочающегося на полу Мошнаускаса и готов был выпустить себе под ноги всю обойму, но рисковал нарваться в ответ на выстрел.
Поэтому он слушал и все точнее ориентировался в относительном расположении их тел, чтобы нанести прицельный точный удар ногой. Удар, после которого противник теряет сознание. Проверенный удар, отработанный. Только наносился он сейчас в темноте, но и такое Константину приходилось порой делать.
Когда Мошнаускас сумел открыть глаза, в комнате горел свет. Витольд попытался поднять руку, но она уже не слушалась.
«Видно, крови потерял уже много, – подумал Мошнаускас и застонал от нахлынувшей боли. – Что с руками, черт возьми?!»
Руки оказались связанными, – это он обнаружил через минуту после того, как открыл глаза.
– Очухался? – услышал он голос Константина над собой. – Вот теперь можно тебя и кончить, не мог же я отправить на тот свет совершенно бесчувственное тело. Нет, я хочу, чтобы ты понимал, что с тобой делают. И жалел о том, что родился на свет.
Он поднял с пола сбитый кем-то из них стул, поставил рядом с лежащим у стены Мошнаускасом и сел. Достал сигареты, закурил. Руки у него не дрожали. Он с некоторым удивлением прислушивался к себе, но не уловил даже признаков какого-нибудь волнения.
Несколько секунд Константин молчал. Потом вздохнул и сказал, слегка шевельнув голову Мошнаускаса носком ботинка:
– Меня не интересует, что ты думал, когда убивал двух этих женщин. Я только хочу понять, почему они умерли? Почему умирают все, на чьем пути встречаюсь я. Независимо от того, друзья это или враги. Вот и ты скоро умрешь. Объясни мне, почему? Почему со мной так же опасно дружить, как и быть моим врагом? Почему меня нельзя любить? Объясни мне ты, тварь, что толкнуло тебя стать моим врагом? Тебе захотелось умереть? Или ты даже не думал об этом, когда я встретился на твоем пути?
Мошнаускас молчал. Он уже так ослабел от потери крови, что едва шевелил языком. Он чувствовал, как кровь наполняет его брюшную полость, и понимал, что умрет в любом случае, пристрелит его Константин или нет. Сердце, обессиленное болевым шоком и постоянным, все увеличивающимся дефицитом крови, отказывалось работать и замирало на доли секунды. Билось неровно, судорожными толчками.
– Врача, – прохрипел из последних сил Мошнаускас. – Вызови «Скорую».
Константин зло рассмеялся.
– «Скорая» уже прибыла, – сказал он, резко оборвав смех. – Врач уже здесь и сейчас окажет тебе последнюю помощь. Сейчас тебе станет легко и свободно… Тебе станет никак.
Он поднял руку с пистолетом и выстрелил. На правом виске Мошнаускаса, в том месте, куда угодил ему носок панфиловского ботинка, появилось небольшое ровное отверстие, которое тут же затянулось кровью, выступившей над ним небольшим бугорком.
Константин вывернул карманы куртки Мошнаускаса, обнаружил записную книжку и сунул ее в карман. Затем он забрал пистолет из подмышечной кобуры, разыскал на полу второй пистолет, стер с него кровь и тоже сунул в карман.
Больше здесь делать было нечего. Панфилов выключил свет, прошел по длинному, заставленному старой конторской мебелью коридору до входной двери, вновь услышал ее оглушительный скрип и вышел на улицу.
Алешкинский лес молчал, и Константин не мог понять, что ему слышится в этом молчании, – сочувствие или осуждение. Он пошел куда-то, не выбирая дороги, просто огибал деревья, перешагивал через маленькие кусты, продирался через большие, просто шел, не думая конкретно ни о чем и ничего не желая. Обрывки смутных мыслей теснились в его голове, они возникали сами и сами исчезали безо всякого усилия с его стороны.
Через час он вышел к транспортной развязке на Московской кольцевой дороге, недалеко от Новобутакова. Куда идти дальше, он не знал.
Константин вновь остался один. Теперь он был еще более одинок, чем раньше.
Глава 4
Боль не утихала. Она накатывала медленными волнами, сжигая Константина в пламени самоосуждения, и вновь не спеша отступала, давая ему возможность думать над своей жизнью.
Впрочем, жизнью его существование в Москве назвать было трудно. Он снял маленькую квартирку в старом доме на южной окраине Москвы, забился в нее, как в нору, и день за днем пытался забыть смерть двух доверившихся ему женщин. Поверивших в его силу.
Но забыть ничего не удавалось. Наоборот, в памяти всплывали все новые и новые картины его прошедшей жизни… Панфилов закрывал глаза и видел лица своих погибших друзей, мертвые лица.
Многих он похоронил. Но еще больше было таких, кого он никогда и не видел мертвыми, просто узнавал, что они погибли. Но и их он не мог вспомнить живыми.
Даже Игнат, брат, которого он помнил с детства и никогда не видел мертвым, представлялся ему лежащим на столе, со сложенными на груди руками и чуть ироничной улыбкой на бледном лице. Константин чувствовал, как сердце ему сжимает что-то безжалостное, что оно будет давить и дальше все сильнее и сильнее, пока его сердце не лопнет от напряжения.
И он открывал глаза и садился на постели, держась за грудь и хватая ртом воздух.
Когда глаза были открыты, становилось немного легче. Но тут же в голове начинали кружиться все те же вопросы, на которые он не знал ответа:
«Зачем погиб Игнат? Ради чего? Зачем умерли Татьяна и Маргарита? Чем оправданы их смерти?»
Он знал, что не сможет ответить на эти вопросы никогда, потому что их смерти не были оправданы ничем. Константин помнил, как умирали его друзья в Афганистане. Сколь ни бессмысленной казалась им уже тогда эта война, там было хоть какое-то оправдание смерти, – за твоей спиной стояли твои друзья и ты защищал их жизни ценой своей. Но все равно, когда убивали того, кто был с тобою рядом, горькое недоумение вставало и заслоняло всю кажущуюся целесообразность. «Что мы делаем в этих афганских горах? Ради чего мы сюда пришли?» Ответа на такие вопросы у Константина Панфилова тоже не было.
Выходил из квартиры Константин редко, только до ближайшего магазина, и, купив кое-какие продукты, тут же возвращался. Люди, которые попадались ему навстречу, его раздражали.
Он чувствовал, что остановись он и заговори с кем-нибудь из них, как тут же начнется то, что начинается всегда, – его начнут «взвешивать» и стараться приноровить, приспособить к каким-то неведомым и ненужным ему целям. Не его целям.
А есть ли цель у него самого? Что представляет для него ценность? Брат? Но он умер, и другого у него никогда не будет.
Женщины, которых любил? Они тоже мертвы, и больше Константин не хочет никакой любви. Любви, которая всегда кончается одним и тем же – потерей. А чем еще может кончиться любовь? Обязательно один из двоих умрет, и человек вновь останется один, только ему будет еще тяжелее, чем если бы он никогда и никого не любил.
Любовь – страшное и жестокое чувство и ведет оно только к смерти…
Друзья? Из них тоже никого не осталось в живых. Да и кого можно назвать другом? Человека, который готов за тебя умереть?
Жизнь слишком часто проверяет дружбу на прочность, а друзей – на готовность умереть, и друзьям приходится умирать, если они настоящие друзья.
Но почему так происходит? Почему нельзя просто жить, просто любить и просто радоваться встрече с друзьями? Почему приходится прощаться со всем, что тебе дорого, отказываться от всего этого?
Когда все это началось? Наверное, с Афганистана… Там впервые смерть прицепилась к Константину, как репей, и повисла на нем, незамеченная, притаившаяся. В Афгане он привык к смерти и, когда вернулся, воспринимал ее каждый раз хоть и тяжело, но как неизбежность.
Именно в Афгане он принял ее правила жизни – это было необходимо, если ты хотел вернуться в Россию живым. Наноси удар первым, пока его не нанесли тебе. Против силы и хитрости есть только одно оружие – сила и хитрость. Выживает тот, кто сильнее, кто быстрее находит возможность ударить растерявшегося или беспечного противника. И еще… Смерть всегда рядом и всегда голодна – не накормишь ее ты, она проглотит тебя самого.
А когда вернулся в Россию, оказалось, что вся страна живет по таким правилам, по таким законам. Называй их как хочешь – житейская мудрость, или «понятия», или еще как-то, – само содержание их от этого сильно не изменится, останется прежним…
В Афгане было недоумение: зачем? Дома со всех сторон тебе предлагали ответ, и у всех он был одинаков. Чтобы «жить». Не просто коптить небо на гроши, еле сводя концы с концами, а покупать себе то, что хочешь, ездить туда, куда хочешь, наконец, есть и пить то, что хочешь, а не то, на что хватает денег. Именно это и называется в сегодняшней России «жить». Это значит – не отказывать себе ни в чем.
Самая большая ценность – твои желания. И плевать на все остальное. У тебя есть тело, у тела есть потребности, есть желания. Удовлетворение их и есть самая главная цель жизни.
И все сводится в конечном счете к одному: хочешь «жить» – борись за деньги. Добыть как можно больше денег – в этом состоит смысл твоей борьбы с врагами, за это гибнут твои друзья.
«Мерзость! – подумал Константин. – Кругом одна мерзость!»
Он устал терять тех, кто рядом с ним. Избавившись от своего имени, спрятавшись за вымышленные имя и фамилию, Константин думал, что ему удалось обмануть свою судьбу. Но оказалось, сделать это не так просто. Он поменял имя, но не мог изменить свой характер, свою натуру. А она полностью соответствовала той системе ценностей, по которой он жил прежде.
Теперь Константин вообще никого не хотел видеть и слышать, ни с кем общаться. Он спрятался в самом себе и потихоньку зализывал раны.
Но Константина оставили в покое. В охранном агентстве «Цезарь» никто, кроме Мошнаускаса, не интересовался Константином, поскольку только директор агентства получал задания от Белоцерковского, никто другой просто не был в курсе ситуации с Панфиловым.
Мошнаускаса обнаружили на четвертый день после смерти пацаны, забравшиеся в пустующее здание. Он лежал в луже крови, запашок в комнате стоял уже тяжелый, над ним вились крупные зеленые мухи, ползали по лицу, возились вокруг подсохшей дырки во лбу.
Пацаны пулей вылетели из дома и после недолгого совещания решили сообщить ментам. Мошнаускаса увезли и убийство объяснили для себя и для отчета его непрофессиональностью. Судя по документам, он являлся частным сыщиком, а дальше все ясно как божий день – следил за кем-то, судя по всему, за серьезным и опытным бандитом, но оказался неосторожен, был обнаружен и тут же убит. Смерть наступила от выстрела в голову, но ранение в живот тоже было смертельным и привело бы к тому же результату.
На вечернем совещании начальник УВД Северного округа обратил внимание собравшихся в его кабинете начальников отделов на необходимость более тщательной проверки находящихся на их территориях частных сыскных и охранных фирм. Еще раз проверить у всех разрешения на хранение и ношение оружия, еще раз просмотреть уставные документы, лицензии и разрешения на использование спецсредств.
А то развели, понимаешь, самодеятельность, пинкертоны хреновы. И если есть хоть малейшая зацепка, закрывать, на хрен, без всяких разговоров. Пусть жалуются. А мы труп этот с дырой во лбу представим – наглядное пособие, так сказать, по технике безопасности для слишком резвых шерлоков холмсов.
Когда о смерти Мошнаускаса сообщили в «Цербер», это известие вызвало там легкую панику, сопровождавшуюся, впрочем, и вздохом облегчения. Бывшего директора агентства мало кто любил, и мало кто пожалел о том, что жизнь его закончилась преждевременно.
Белоцерковского тотчас же известили, он послал надежного человека, и тот облазил буквально все помещение конторы и квартиру Мошнаускаса, выгреб все документы, которые могли бы пролить свет на причину его убийства, и обнаружил небольшой домашний сейф, вделанный в стену квартиры. Не сумев его открыть, он просто выломал сейф из стены и увез с собой. В сейфе, кроме крупной суммы денег, были обнаружены документы, содержащие компрометирующие материалы на Глеба Абрамовича Белоцерковского, а также видеокассета. Сочтя, что и там компромат на ГБ, ее вместе с документами отправили Глебу Абрамовичу.
Когда у него дошли руки до этой пленки, Глеб Абрамович аж вспотел весь от неожиданности увиденных им кадров. Надо сказать, съемка была неплохая, с некоторым даже художественным изыском, который, впрочем, мог появиться и случайно. Но многие кадры просто впечатляли.
Например, сам момент падения, полета: запрокинутое вверх, прямо в камеру, лицо Генриха Львовича Воловика, лицо, удаляющееся в кадре, уходящее вниз, туда, где, словно живой, глухо шевелился расплавленный металл. Или вспышка огня в тот момент, когда тела коснулись расплава! Это же настоящее искусство, это и на аудитории показать не стыдно, не хуже всяких там Голливудов!
Глеб Абрамович вспомнил выводы своих консультантов, которым он дал задание срочно изучить рынок кинопроизводства и кинопроката и оценить эффективность вложения средств в эту сферу бизнеса. Выводы оказались совершенно неутешительными для Генриха Абрамовича.
На производство любого мало-мальски приличного фильма требовались многие миллионы долларов – затраты просто ужасные, ужасные! Правда, эти деньги окупались, и даже с прибылью, но только в том случае, если фильм удавался. Бывали случаи, когда не удавалось собрать и десятой части того, что было истрачено.
«Нет, – подумал Глеб Абрамович, – это не для меня. Пусть так бездумно рискуют сумасшедшие люди. Я еще не потерял голову на своих плечах. Мы еще посмотрим, как всем вам удастся меня оттереть! Время еще есть. А теперь, когда Воловик столь эффектно… э-э-э… однако, слова даже не подберу… Столь эффектно «гикнулся», так это, кажется, звучало?.. Как бы там ни было, Генриха Львовича теперь нет, и Дружков остался беспризорным. Он, конечно, срочно ищет замену Воловику, но ведь надо же понимать, разве найдешь за несколько дней замену человеку, с которым проработал несколько лет. Это надо обдумать. Почему именно Дружков? У него что, больше шансов, чем у остальных? Обдумать нужно не спеша».
Вопрос, кого из новых политических лидеров финансировать и вести к реальной власти в стране, был для Белоцерковского все еще не решен и по-прежнему оставался главным вопросом текущего момента.
Те, кто наверху сейчас, власть уступят, это ясно. Сейчас срочно готовится новая фигура, которой можно было бы передать все дела, все управление, но достаточно ли убедительной окажется эта фигура? Так можно и ошибиться, и очень серьезно ошибиться.
Стоит подумать и об альтернативах. Еще есть возможность связать свои деньги с любым именем, которое мелькает на российской политической сцене.
И вдруг шальная мысль шевельнулась в голове Белоцерковского: «А что, если – самому?»
Он даже вскочил и прошелся по кабинету, вернее, пробежался.
«Но нет, нет! – заворчал он на себя самого. – Зачем тебе это надо? Господи боже ж мой, разве мало желающих? Как голодных собак! Выбирай любого…»
И он опять надолго задумался, перебирая возможных кандидатов и размышляя, кого из них взять под свою финансовую опеку.
С ответом на один вопрос у Глеба Абрамовича не было абсолютно никаких колебаний: тайна смерти Генриха Львовича Воловика так и останется тайной.
Разве что потом, когда улягутся политические страсти и о существовании Генриха Львовича прочно забудут даже его близкие… Но сейчас?.. Ни в коем случае не следует раскрывать тайну его смерти. Сейчас Белоцерковскому гораздо выгоднее оставить за Воловиком сформированный ему газетчиками образ политического интригана и авантюриста, чем несчастной жертвы насилия.
«Достаточно того, что о его смерти знаю я, – решил Глеб Абрамович. – Надо, кстати, дать задание, чтобы повнимательнее присмотрелись к его активам, пройдет совсем немного времени, и все в его «империи» пойдет по швам без его хозяйского присмотра. Можно очень неплохо заработать около всего этого».
Между тем оставшаяся без управления команда Воловика выдвинула из своей среды нового лидера. Лидер наиболее последовательно выражал идею передела оставшейся без присмотра собственности. Воловика нет и, возможно, не будет уже никогда.
Деньги, лишившиеся хозяина, становятся слишком привлекательными. Прекрасно понимая, что законным путем у замешкавшегося где-то Воловика ничего не отобрать, его управленцы начали просто тащить все, что плохо лежит.
Тащиловка захлестнула все уровни воловиковской структуры – сверху донизу. И те оперативники, которые охотились за Константином, рванулись за своей долей добычи. Что им какой-то придурок, которого никак не удается поймать, и приказ подтвердить некому, поскольку хозяин исчез неизвестно где.
Поэтому искать Константина перестали. Мало того, те, кто успел хорошо хапнуть, стремились унести ноги, опасаясь, что Воловик все же вернется. Бардак в стройной прежде команде поднялся неописуемый. Друг друга-то найти уже не могли, какой там, к черту, Константин?!
Никто Константином не интересовался, и сам он не интересовался никем.
Его интересовал теперь единственный в мире человек – он сам.
Глава 5
Иногда Панфилов начинал сомневаться. Может быть, зря он все это? Может быть, нет никакой закономерности в смерти близких ему людей, может быть, это он сам все напридумывал? И в деньгах ничего нет мерзкого и жестокого. Тысячи, миллионы людей живут точно так же, как он жил еще недавно, – дерутся, интригуют, предают, рвут глотки друг другу ради того, чтобы увеличить свой капитал. И если посмотреть со стороны, только этим их жизнь и ограничена.
Но рядом с ними живут их жены и дети, их любят женщины и ничего особенно страшного из-за этого не происходит. Ну разве что семейные скандалы.
Во время таких вот сомнений в голову Константину пришла мысль посмотреть на свое «дело», которое он давно забросил, еще когда отправился в Дагестан разыскивать убийцу своего брата. Из Дагестана в Запрудный Константин Панфилов уже не вернулся.
Вряд ли он сейчас смог бы ответить самому себе, зачем это ему нужно. Но он просто купил билет на электричку и тихо сидел, дремал у окна, разглядывая изнанку московских улиц, хорошо видную из окна электрички.
Он не хотел, чтобы его узнали в Запрудном. А узнать его могли сотни людей, Константин Панфилов был слишком известным человеком в этом маленьком подмосковном городке. Он вырядился чуть ли не бомжем: засаленные брюки, слишком короткие для его роста, он разыскал в кладовке у хозяина квартиры, там же нашелся и пиджак, на котором было маловато пуговиц, зато дыр – хоть отбавляй.
Константин не думал, что его визит окажется таким трудным для него самого. Знакомые улицы вызывали воспоминания, одно другого болезненней. Он не нашел в себе силы посмотреть на тот дом, где прожил много лет вдвоем со своим братом, обошел его стороной.
К удивлению Константина, казино «Золотой дукат» работало, автостоянка была забита иномарками, в которых скучали водители и охранники. Из ресторана доносилась музыка, когда дверь на несколько секунд открывалась, чтобы принять новых посетителей.
Заведение работало на полную катушку. Заходить внутрь и интересоваться, как поставлено дело, у Константина не было никакого желания, да и наряд не позволял. Вряд ли прибыль поступала, как и прежде, на счета, открытые Константином Панфиловым, да и сами счета – существовали ли они сейчас? Сомнительно.
Но вот справедливого негодования не было. Это его даже несколько удивляло. Какие-то мошенники присвоили его дело, гребут его деньги, а его это даже не возмущает.
Потому что он понимает: так и должно быть. Нельзя оставлять дело без присмотра, тотчас найдется много охотников прибрать его к рукам. Но никакого желания вновь вернуть все, что еще совсем недавно принадлежало ему, у Константина не было.
Ему стало интересно, кто же все-таки оказался таким предприимчивым и расторопным, – назначенный им же самим директором казино Леня Мурашко или кто-то другой. Может быть, братва отбила казино себе? Впрочем, зачем им этот геморрой, они просто доить хозяина будут, без мороки и головной боли, так намного легче для не привыкшей напрягать извилины братвы.
Константин зашел в рюмочную, расположенную на той же площади, что и казино. Это было заведение самое демократичное, то есть для тех, у кого денег хватало хотя бы на сто граммов водки.
Деньги на водку у Константина были, и не только на водку. Он купил сто граммов и притерся со своим стаканом к двум потрепанного вида мужчинам, уткнувшим носы в пустые стаканы.
Панфилов поставил стакан перед собой, но пить не спешил.
Он достал мятую пачку «Примы», размял сигарету, прикурил, потом посмотрел на своих унылых соседей, словно впервые их увидел, и протянул одному из них пачку сигарет.
– Кури! – сказал он.
Мужчина не заставил долго себя упрашивать. Он вытащил две сигареты, сделав вид, что случайно зацепил вторую. Константин, в свою очередь, сделал вид, что не заметил. Он протянул пачку второму мужчине молча. Тот, тоже молча, взял сигарету.
Задымили. Тот, что стоял слева от Константина, сохранял остатки былой интеллигентности, у него был даже галстук, которым он время от времени вытирал потное лицо. Второй был абсолютно лысый, на голову ниже первого, и почему-то казалось, что прежде он был военным, голову, что ли, держал слишком прямо, словно выполняя нескончаемую команду «Смирно!».