Не жди, не кайся, не прощай

Глава 4

Новые олимпийцы

Отель «Олимпийский» вырос в центре города на месте гостиницы «Дружба», где во время войны размещалось гестапо. А первоначально здание принадлежало НКВД, так что подвал был построен на совесть, со знанием дела. Когда пришло время сносить «Дружбу», Александр Викторович Мотыль распорядился подвальные помещения не трогать а, наоборот, сохранить в целости и сохранности.

«Олимпийский» был возведен на старом фундаменте и снабжен несколькими тайными ходами, позволяющими незаметно опускаться в подземелье. За бронированными дверями и сдвигающимися бетонными плитами находилось несколько настоящих тюремных камер, великолепно оборудованный тир, тренажерный зал, сауна, бассейн, печатный цех, кладовые и, главное, секретные выходы наружу – в канализационную сеть и подвалы соседних домов.

Все это влетело в копеечку, но Александр Викторович не привык экономить на собственной безопасности. По пьяни ему до сих пор снился тот страшный вечер, когда его чуть не прихлопнули в собственном подъезде, как в мышеловке. Спасло его тогда божье провидение, иного объяснения у Мотыля-младшего не было. Он не должен был остаться в живых, но остался. И до сих пор не знал, кто подослал к нему трех киллеров.

Чудом вырвавшись из засады, он ввалился в квартиру и, налетая на мебель, добрался до дивана.

– Звони в милицию, – сказал он жене, ощупал свои намокшие штаны и завизжал во всю силу голосовых связок: – И «Скорую» вызывай, «Скорую». Я ранен! Они все-таки меня достали, паскуды!

К счастью, это была не кровь и срочная госпитализация не понадобилась. Но в ночных кошмарах Мотыль истекал именно кровью, а не мочой, и это заставляло его постоянно подозревать всех окружающих в измене. Включая родного брата. В первую очередь родного брата…

Сережа всегда был успешнее и расторопнее Саши. За столом ему доставались лучшие куски, в школе – хорошие отметки, на улице – уважение сверстников. Он первым освоил гитару, тогда как Сашу родители заставляли пиликать на скрипке под присмотром нанятого преподавателя. Когда Саша без памяти влюбился в белобрысую Иру Соболеву из пятого «А», Сережа из чувства соперничества отбил ее у брата. Заявился домой и с довольной улыбкой объявил:

– А мы с Иркой друг другу показали.

– Что показали? – не понял Саша.

– А все. Сняли трусы и показали.

Разумеется, Саша набросился на старшего брата с кулаками и, разумеется, получил в глаз. Фингал рассосался. Обида осталась.

С тех пор дух соперничества не угасал, а только набирал силу. Не раз и не два Мотыли устраивали друг другу всевозможные пакости, ссорились, даже дрались, но потом все-таки мирились. Дело было не столько в родственных чувствах, сколько в повязавшем их бизнесе. Они начинали с совместного капитала, а потом не сумели поделить приобретенную собственность. Ни Мотыль-старший, ни Мотыль-младший не желали поступиться даже киосками, не говоря уже о заправках, рынках и супермаркетах.

Наконец Сергей Викторович прибрал к рукам спорткомплекс, а Александр Викторович оставил за собой отель. Эти объекты сделались как бы их феодальными замками, где каждый заправлял по-своему. Но и спорткомплекс, и отель «Олимпийский» сохранялись за фирмой «Интеринвест», в которой оба Мотыля имели равные доли. И ситуация сложилась патовая. Братья и рады были бы разойтись по-хорошему, но жадность не позволяла им достичь компромисса. Уступать не желал ни один, ни второй. И каждый искал способы обойти другого.

Александру Викторовичу Мотылю так и не удалось выяснить, кто напал на него в подъезде шесть лет назад. Но он был почти уверен, что киллеров нанял его родной брат. Интуиция подсказывала ему это. Здравый смысл – тоже. Задай вопрос «кому выгодно?» – и получишь правильный ответ. Мотыль-младший задавал себе этот вопрос неоднократно. Результат всегда получался одинаковым. Перед мысленным взором возникало преувеличенно озабоченное лицо брата, заявившегося сразу после нападения. Только за встревоженной маской читалась тщательно скрываемая досада. Даже если и не он организовал покушение, то, несомненно, предпочел бы, чтобы младший брат сыграл в ящик. Пышные похороны, венки с трогательными надписями, трагические речи и тосты… А после похорон Мотыль-старший стал бы в два раза богаче и обрел бы полную свободу.

Размышляя об этом, Александр Викторович даже мог невольно прослезиться и явственно услышать заунывную музыку похоронного оркестра. Но в воображении своем хоронил он не себя и слезы проливал тоже не по своей персоне. Место в гробу оставлял он за родным братом.

Проковыляв на кривоватых коротких ногах по ярко освещенному туннелю, Александр Викторович Мотыль добрался до выложенной белой плиткой комнаты, сверкающей в свете неоновых ламп, как операционная. Комната была оборудована со знанием дела. На полу имелся желоб для стока, стены и потолок были оснащены звуконепроницаемым волокном, вентиляционный канал исправно втягивал сигаретный дым и неприятные запахи.

В дальнем углу приткнулся оцинкованный стол с приваренными наручниками. С потолка свисал мясницкий крюк на свободно ходящей цепи. В центре помещения стояло стоматологическое кресло с ремнями на подлокотниках. В кресле, уронив голову на грудь, сидел раздетый до пояса мужчина. Рядом возвышался Кит, ловко справляющийся с обязанностями палача. На кушетке у стены пристроился еще один тюремщик, известный Александру Викторовичу по кличке Шапокляк. Едва босс переступил порог помещения, Шапокляк бросился закрывать дверь, дабы не была нарушена предписанная инструкцией звукоизоляция.

Прозвище он получил за поразительное сходство с мультипликационным персонажем. Носатый, тонкогубый, с острым подбородком.

– Согласился? – осведомился Мотыль, остановившись напротив человека в кресле.

– Упертый, сука, – пожаловался Кит. – Партизана тут из себя корчит. Еще и угрожает…

Кит напоминал чудесным образом выросшего карапуза, сохранившего пухлую детскую фигуру, округлые щеки и великоватую для его телосложения голову с редкими светлыми волосиками. Но этот облик был обманчив. Садист, он больше всего на свете любил мучить людей.

А вот Мотылю это занятие не нравилось. Но какой бизнес без крови и пыток, какая конкуренция?

Поморщившись, Мотыль-младший переспросил:

– Угрожает?

С трудом подняв голову, сидящий в кресле обвел мутным взглядом присутствующих, задержал его на Мотыле и, запинаясь, произнес:

– Сергей Викторович меня искать будет… и найдет. Лучше отпустите. Пока не поздно.

– Еще не поздно, – дурашливо пропел Шапокляк, – еще не рано, а я иду домой из ресторана.

Мотыль двинул ему в харю растопыренной пятерней, отчего Шапокляк отлетел назад, ударился о кафельную стену затылком и замер там с перекошенным ртом.

Мотыль не обратил на него внимания.

– Зубы ему сверлили? – спросил он, меряя пленника испытующим взглядом.

– Три, – доложил Кит. – Орет благим матом, но упорствует. – Я тогда ему брюхо паяльной лампой подсмолил. Ну, как вы говорили, чтобы следов видно не было. Хотя тут впору ногти рвать или пальцы ломать. По одному.

– Слыхал? – спросил Мотыль у пленника. – У нас тут, кстати, хирургический инструмент имеется. Хочешь, чтобы на тебе опробовали?

– Без наркоза, – вставил Кит.

– Если Сергей Викторович… – Пленник облизнул пересохшие губы. – Если Сергей Викторович узнает, что я стучу вам на него, – он поднял страдальческий взгляд на Мотыля-младшего, – мне все равно не жить, по-любому. Кончат меня.

– Зато без мучений, – заметил Александр Викторович.

– А семья? Ее ведь тоже порешат.

– Мы тоже можем, – уверенно заявил Кит.

Александр Викторович вздохнул и тяжело сел на опустевшую кушетку.

– Выхода у тебя нет, Лакрицин, – вкрадчиво заговорил он. – Попал ты, между жерновами попал. Куда ни кинь, всюду клин. Так что советую принять мое предложение. Сливаешь мне информацию и получаешь за это бабки. – Он многозначительно потер пальцы. – С кем мой брат встречается, о чем базарит, что замышляет. Ничего сверхъестественного от тебя не требуется. Ты ведь простой охранник, с тебя спрос маленький. Брат выехал куда-нибудь – ты мне отзвонился. Сболтнул что-нибудь обо мне – то же самое. А я тебе, помимо гонорара, на лечение зубов башлей подкину. И за моральный ущерб. Ну? Соглашайся, Лакрицин, соглашайся.

– Семья у меня, – тоскливо произнес пленник. – Мать, батя, жена с малой… Как же я их подставлю?

– А как все подставляют.

– Не все.

– С чего ты взял? Фильмов нагляделся? Так у нас тут не кино, у нас жизнь, Лакрицин. Все в реальном времени, без дублей и каскадеров.

– Баба моя как-то проворовалась на рынке, так ее на хор в наказание поставили, – встрял Шапокляк. – И что, думаешь, я за нее подписался? А вот ей! – Он рубанул себя ладонью по сгибу локтя. – Виновата – получай. А мне своя шкура ближе к телу.

– Вот и ты о собственной шкуре думай, – посоветовал Лакрицину Кит. – Она у тебя одна.

– Нет, – пролепетал узник.

Было видно, что ему очень страшно, однако свое коротенькое «нет» он произнести сумел. Внезапно Мотыль позавидовал ему. Хотя очутиться на месте Лакрицина не захотел бы ни за какие коврижки.

– И что прикажешь с тобой делать? – нахмурился он.

В потухших глазах Лакрицина мелькнул проблеск надежды.

– А вы бы отпустили меня, Александр Викторович. Ей-богу, никто о нашем разговоре не узнает. – Лакрицин сделал безуспешную попытку перекреститься. – Я вообще рассчитаюсь, на хрен. Заберу своих и свалю под Курск к бабке. А вы тут сами, без меня друг с дружкой разбирайтесь. А?

– Поешь, как курский соловей, – произнес Мотыль со вздохом. – А свистишь, как Троцкий. Только я тебя отпущу, как побежишь ты к моему братцу с докладом… Короче, или ты сейчас говоришь «да», или никогда отсюда не выйдешь. И никто не узнает, где могилка твоя. Сечешь? Если сечешь, соглашайся.

Потупившись, Лакрицин повел головой из стороны в сторону. Это означало «нет».

– Примерный семьянин, мля, – процедил Кит.

– Займись-ка его яйцами, – распорядился Мотыль-младший. – Хватит рассусоливать. Не желает по-хорошему, пусть будет по-плохому.

– Понял, шеф, – деловито произнес Кит и повернулся к Шапокляку. – Сымай с клиента штаны. Ща мы его щипцами за причиндалы потрогаем.

Подручные засуетились, а Мотыль-младший закурил и сосредоточился на дымных кольцах, выдуваемых из составленных трубочкой губ. Не любил он присутствовать на подобных мероприятиях. Аппетит портился, давление подскакивало, бессонница мучила. Затянувшись, Мотыль опустил набрякшие веки.

Раздался дикий вопль, сопровождаемый гоготом экзекуторов. Еще один, еще… Некоторое время Лакрицин молчал, а Шапокляк оживленно делился впечатлениями с Китом. Потом оба заткнулись. Сделав несколько глубоких затяжек, Мотыль вопросительно посмотрел на них.

– Кажись, того, шеф, – пробормотал Кит, держа ладонь на шее пленника. – Пульс пропал.

– Что значит «пропал»?

– Значит, окочурился он.

– Типа, от болевого шока, – осторожно пояснил Шапокляк, держась от босса подальше. – Сердечко, типа, не выдержало. Слабак.

Мотыль посмотрел на труп Лакрицина. Низ его живота и голые ляжки были перепачканы кровью. Две кровавые капли запеклись в уголках его вылезших из орбит глаз. Штаны с трусами, стянутые до щиколоток, придавали ему вид жалкий и комичный одновременно, но жалости Мотыль не испытывал, а смешно ему не было.

– Мудаки, – вздохнул он, с усилием вставая. – Ни хрена поручить нельзя. У гестаповцев и чекистов небось никто раньше срока не подыхал, а вы…

– Так у них и опыта было поболе, – стал оправдываться Кит.

– Типа конвейера смерти, – ввернул умное словцо Шапокляк.

– А вы потренируйтесь, – предложил Мотыль. – Друг на дружке. Потому что, если еще один такой косяк упорете, я вас самих на конвейер смерти отправлю.

– Извините, Александр Викторович, – заныл Кит.

– Больше не повторится, – вторил ему Шапокляк.

Они смахивали на парочку нашкодивших школьников, вызванных к директору.

Мотыль устало махнул рукой.

– Хорош сопли распускать, лучше приберите здесь. Этого, – он кивнул на Лакрицина, – в камеру хранения.

– Будет сделано, Александр Викторович.

Камерой хранения назывался специальный отсек, снабженный нишами, которые замуровывались по мере необходимости. Две трети из них уже были заполнены. Еще одна головная боль. Куда потом трупы девать, без которых коммерции не бывает?

Ломая над этим голову, Мотыль-младший побрел по коридору к лифту. Пора было подниматься на поверхность, где ожидали другие дела.

«Покой нам только снится», – горестно подумал он.

Сопя и вздыхая, Александр погрузился в кабинку лифта, скрипнувшую под его тяжестью. Настроение было мерзопакостным. Он сожалел о том, что Лакрицин подох слишком рано. Следовало бы хорошенько помурыжить его напоследок. Уже за одну только несговорчивость. Как он посмел сказать Мотылю «нет»? Ну не сволочь он после этого?

Добравшись до центра города, Константин неспешно зашагал в сторону отеля «Олимпийский». Наверняка отель, как обычно, пустовал, потому что цены здесь были непомерно высокими – для того чтобы отпугивать рядовых постояльцев. Временами в «Олимпийском» останавливались какие-то таинственные иностранцы и деловые партнеры Мотылей, но вряд ли с них брали деньги. Отель строился не для того, чтобы приносить прибыль. Здание в первую очередь выполняло функцию штаб-квартиры.

Чтобы попасть к парадному входу, нужно было пересечь главную площадь города, названную, как водится, именем вождя Великой Октябрьской социалистической революции. Гранитный Ленин уверенно стоял на постаменте, выбросив руку вперед, где, по замыслу скульптора, всех ожидало светлое коммунистическое будущее. Теперь получалось, что указывает он прямо на отель «Олимпийский». «Да здгавствует бугжуазия, товагищи! Пгедпгиниматели всех стган, соединяйтесь!»

У постамента бродили откормленные голуби, прогуливались парочки, дожидались клиентов фотографы, а какой-то чудак кричал в мегафон, призывая окружающих собирать подписи против губернатора, чей автомобиль недавно сбил насмерть двух пешеходов. От поборника справедливости шарахались как от сумасшедшего, да и может ли быть нормальным человек, полагающий, что подписи простых граждан что-то значат в этом мире?

«Предприниматели всех стран, соединяйтесь! Заодно с политиками и государственными чиновниками! Великая коррупционная революция, о которой так долго мечтали либералы, совершилась!»

Перейдя через улицу, Константин физически ощутил, как в него нацелились зоркие глазки видеокамеры, реагирующие на всех прохожих, оказавшихся возле отеля. Насколько он помнил, по вечерам здесь постоянно прогуливались компании молодых людей спортивного сложения, которые и сами тишину не нарушали, и другим не позволяли. Купят подростки пива, возьмутся песни орать или просто голос повышать от избытка чувств, а их вежливо так под локти – и за угол. Глядишь, через пару минут уже разбегаются кто куда, шмыгая расквашенными носами. Тишь, гладь да божья благодать. Полиция отдыхает.

Толкнув вращающуюся дверь, Константин очутился в прохладном вестибюле, приблизился к портье за стойкой, представился. Ему пришлось делать это еще трижды, пока его передавали из рук в руки, позволяя переходить с этажа на этаж. Наконец Костю пропустили через рамку металлоискателя, тщательно обыскали и оставили в обществе коротышки с бультерьером на поводке. Могучий пес мог бы запросто поволочить его за собой, но по какой-то причине не делал этого. Может быть, надоело ему лютовать и показывать норов, а может, коротышка внушал ему симпатию. Кто их разберет, этих бультерьеров…

Косясь на пса, Константин преодолел последние метры пути и был заведен в приемную, смахивающую на обсерваторию, из которой вынесли оборудование, заменив его экзотической зеленью. На месте телескопа в центре помещения под куполообразным потолком восседала писаная красавица в строгой белой блузке. Для пущей важности на нее нацепили очки, скорее всего, с обычными стеклами. Испуганно взглянув сквозь них на изборожденное шрамами лицо вошедшего, она указала на массивную резную дверь и пискнула:

– Александр Викторович вас ждет. У вас ровно три минуты.

– А это уж как Александр Викторович решит, – обронил Константин, берясь за дверную ручку.

Кабинет занимал два этажа в высоту, будто обитал здесь не заурядный кривоногий толстяк с оплывшей физиономией, а сказочный великан. Однако великаны в этих краях не водились, а восседал за громадным столом не кто иной, как Мотыль-младший. За его спиной стоял телохранитель в просторном костюме с расстегнутым пиджаком, под которым, ясное дело, находилась кобура с пистолетом. Он следил за каждым движением визитера. Как, впрочем, и сам Мотыль.

«Узнает, не узнает? – лихорадочно думал Константин, приближаясь к столу. – Узнает, не узнает?»

– Ну и харя у тебя, – покачал головой Мотыль, не предлагая Константину сесть. – Ты откуда такой, красавчик?

– Жизнь потрепала малость, – сказал Константин. – Но тут ведь у вас не конкурс красоты.

«Узнает? Не узнает?»

Мотыль прищурился, отгоняя ладонью завесу сигаретного дыма.

– Шустрый, – оценил он. – Кого-то ты мне напоминаешь…

– Лохнесское чудовище? – предположил Константин, скрывая за бравадой тревогу, заставляющую сердце колотиться все быстрее и быстрее.

Телохранитель приподнял руку, стряхивая несуществующие соринки с лацканов пиджака. Было ясно, что вызвано это не внезапно проснувшейся чистоплотностью. Телохранителю не понравились интонации, прозвучавшие в голосе визитера, и он решил держать руку поближе к пистолету.

Что касается босса, тот, напротив, демонстрировал абсолютное спокойствие.

– Из блатных? – высказал он предположение. – Под кем ходил?

Константин позволил себе намек на улыбку. Угол его рта слегка приподнялся.

– Под министром МЧС, – сказал он.

– Чего?

– В Министерстве чрезвычайных ситуаций кантовался, – пояснил Константин. – До этого пару горячих точек прошел.

Горячая точка у него была одна – в душегубке на зоне, где Рогач отобрал у него ту драгоценную кружку воды. Но об этом распространяться было глупо и опасно.

– Где именно? – продолжал допрос Александр Викторович.

Он мало чем отличался от того обмочившегося в лифте Мотыля, который отплатил Константину черной неблагодарностью. Разве что разъелся еще сильнее и стал гораздо вальяжнее. Сигарета в его пальцах казалась тоненькой, как зубочистка. Сделав последнюю затяжку, он оставил ее дымиться в пепельнице, а сам откинулся на спинку затрещавшего кресла.

– Где именно, не скажу, – произнес Константин. – Подписку о неразглашении дал. Да это и не важно. Главное, воевать обучен. И прочим житейским премудростям.

– Разрешите… – подобострастно изогнувшись, телохранитель убрал пепельницу со стола и стал тушить окурок.

– Каким, например, премудростям? – прищурил глаз Мотыль.

– Если бы я вас охранял, – сказал Константин, – я не стал бы окурки за вами убирать.

Телохранитель с ненавистью уставился на него, играя желваками.

В груди Мотыля засипело. Откашлявшись, он вытер заслезившиеся глаза и уставился на Константина:

– Из обостренного чувства собственного достоинства?

– В целях вашей же безопасности, Александр Викторович. Пока ваш бугай пепельницей занимался, злоумышленник мог вас укокошить.