Укрощенный тигр

© Зверев С.И., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Глава 1

Мокрый снег крупными хлопьями выложил всю низину леса, где расположилась на короткую стоянку почти сотня танков. Для остановки пришлось выбрать сырую пойму, где мокрая грязь так и чавкала под сапогами. Но хотя бы были реденькие деревья, чтобы замаскировать черными прутьями веток широкие бронированные борта. Они преодолели уже больше 100 километров тяжелым марш-броском по выбоинам окружных путей, минуя главные дороги, чтобы немецкое люфтваффе не заметило длинную колонну из Т-34. И сейчас комбат Савченко собрал к своей «эмке» трех командиров рот своего танкового батальона: насупленный усатый Мороз, что руководит тяжеловесами КВ; юркий колобок Василий Зимин, знакомый ему с самого начала войны, и серьезный новичок Алексей Соколов. На фоне бывалых командиров молодой лейтенант выделялся безусым лицом и сдержанными манерами. Мороза присутствие нового лица не смутило, он, как обычно, перемежая речь крепкими ругательствами, с возмущением выдал:

– Не дорога, а болото, где черти газуют. Мои на месте жопами рюхаются, все подвески к чертям собачьим сорвем.

– Потише, Мороз, – одернул его комбат. – Про устав не забывай и субординацию.

От досады здоровяк дернул себя за ус, но командир батальона и сам уже видел. Больше 10 километров грунтовки размыло от дождя и снега. Непогода превратила сельскую дорогу впродоль заброшенных полей в склизкую глинистую кашу, в которой танки потеряют управление и надсадят подвеску, собирая на гусеницы все больше и больше грязи. Многотонные КВ от усилий только глубже зароются в мягкий слой, оседая черными глыбами в сером болоте. А скоро ночь, и над головами завоет воздух от крыльев немецких «рам» FW-189. Такое количество боевой техники не спрятать в реденьком лесочке, даже под брезентом будет видно огромный черный квадрат из железных «коробок». И назад уже колонну не развернуть для поиска другой дороги, нет смысла месить ноябрьскую распутицу, все глубже зарываясь в слякоть. Только и остается выслать разведывательную группу, чтобы нашла путь, подходящий для двух отделений из двадцати легких «тридатьчетверок» и, самое главное, для семи единиц КВ, каждый из которых весит больше 45 тонн.

– Мороз, ты остаешься с мехводами всех отделений. Задача – маскировка батальона. Хоть грязью мажь, но чтобы через час ни одной машины с неба видно не было.

Усач с готовностью достал из-за пояса широкий нож, замахал в воздухе, готовясь обрубить лапы всем елям вокруг.

– Зимин, половину личного состава берешь – и в лес. Рубите подстилку под танки. Бревна, крупные ветки, ну ты сам знаешь, Василий Кузьмич, чего тебя учить. А вы, Алексей эм… – на секунду Савченко сбился, не запомнил он отчества молодого своего подчиненного, а привык обращаться к командирам отделений уважительно.

– Алексей Иванович, но вы… Я не привык, лучше Алексей, – в ужасе почувствовал Соколов, как заливает лицо жаркая краснота от смущения. В роли ротного командира воевал он уже год, но сейчас испытывал неловкость из-за того, что совсем не успел пообщаться с новым командиром и остальными командирами отделений. Он мгновенно оправился, вытянулся в струну и по-военному четко выпалил: – Слушаю приказ, товарищ командир батальона.

– Вольно, лейтенант. Ты бери остальных бойцов, и все, что Зимин нарубит, тащите к размытому грунту. Будем выкладывать сами дорогу.

– Есть, товарищ майор! – уже развернулся парень в сторону застывших машин, уточнил вежливо: – Поставлю двух человек в наблюдение? Чтобы немца не пропустить?

– Молодец, лейтенант, прошел проверку. Осторожность на войне важнее всего. Ставь. Сам выбери, кто глазастее из твоих.

«Если бы знать», – Алексей вздохнул про себя. Из всех танковых отделений, что были с ним в последнем бою за Речицу, никого в батальон Савченко не перевели. Почти все машины пошли в ремонтный цех, а танкистов отправили кого в медчасть, а кого в другие военные части РККА. Поспешно вышагивающий впереди короткими ногами Зимин развернулся и просительно взглянул сверху вниз:

– Поставь в часовые Мишку нашего, Осадчего. Он парень внимательный, а на рубке от него толку не будет все равно.

Когда два командира рот Т-34 подошли поближе к сгрудившимся у машин танкистам, Алексей понял, что имел в виду Василий Кузьмич. Осадчий оказался мальчишкой, худым до прозрачности: тощие руки топорщились ветками из просторных рукавов ватника, над воротником на воробьиной шее торчала голова с огромными ушами. Заметив удивление в глазах новенького, Зимин хмыкнул:

– Ты не смотри, что тощий, у нашего Михана вся сила в духе.

Алексей промолчал; командиру роты виднее, кто из бойцов на что годится, когда давно воюют вместе. Он выбрал из толпы ребят повыше, чтобы длинные руки загребали побольше в охапку бревен, и объяснил задачу комбата.

Снег так и продолжал валиться рыхлыми хлопьями, растекаясь, напитывая зябкой влагой шинели и ватники работающих танкистов. От промозглой сырости Алексея трясло крупной дрожью, конечности сковывал ледяной холод. Но молодой ротный изо всех сил хватал бревна побольше, шлепал по грязи как можно быстрее, чтобы обрушить ношу в черное зияние раскисшей дороги. Нельзя командиру проявлять слабость, показывать своим подчиненным, как от холода и усталости ослабло тело. Пальцы почти уже не гнулись от стылости, в сапогах танкистов хлюпала ледяная влага, они таскали ветки для подмостков уже три часа, а чернеющая яма не укрылась даже наполовину. Но бойцы продолжали на пределе человеческих сил терпеливо таскать вязанки, словно трудолюбивые мураши. Не обращая внимания на то, как льдистая влага прожигает уже до костей, пальцы покрылись кровавыми ссадинами от сучков и заноз, а вся одежда обвисла мокрым тряпьем, леденящим человеческие тела. Они не останавливались ни на секунду, мерно делая шаг за шагом, укладывая метр за метром самодельной дороги посреди зыбкой хляби, которая ведет к занятому немцами городу. Впереди длинная ночь суровой работы под снегом и дождем.

От торопливого шага небольшие каблучки легких туфель путались в длинном ворсе пестрого ковра с затейливыми восточными завитушками. Толстый слой гасил шаги идущего позади энкавэдэшника. Она и без звуков знала о своей тени, что следовала до самого номера в гостинице.

Группу переводчиков-синхронистов для сопровождения вождя и партийной верхушки на Тегеранской конференции поселили в отдельном крыле гостиницы. Сюда никто не имел доступа без специального пропуска, в коридорах царила тишина, лишь иногда нарушаемая шорохом тележки горничной. Молчащие женщины в скромных платьях и передниках ежедневно меняли шелковое белье и махровые полотенца в светлых номерах с гигантскими кроватями. Но она не обращала внимания на роскошное убранство номера, мягкую мебель ручной работы и горы с сахарными верхушками за окном. Каждый день заканчивался одинаково: после ужина их отпускали, коллеги с удовольствием пробовали экзотические блюда Азии, болтали, пользуясь возможностью освободиться от напряжения тяжелых переговоров; вышколенные официанты жонглировали хрустальными сервизами. Она, механически прожевав положенное количество пищи, терпеливо ждала, когда уже можно будет пойти в свой номер. Строгая, с прямой спиной, гладкой прической волосок к волоску, пожилая переводчица застывала в бархатном кресле. Тонкие пальцы лежали напряженно во впадинках резных подлокотников, сухие губы растягивались, изображая вежливую улыбку. Женщина кивала коллегам, отключив слух. Ей были неинтересны их разговоры о хрустальных люстрах в торжественном зале посольства Британии или щегольских кожаных туфлях зарубежного дипломата, явно сшитых на заказ. Просто надо терпеливо выждать, когда согласно правилам этикета можно идти в номер.

Сегодня за дверью номера ее ждала гостья. Крупная пожилая женщина в костюме горничной в кипенно-белом переднике робко шагнула навстречу и торопливо заговорила на фарси. Галина Михайловна знала его отлично, знания еще в детстве сами улеглись в голову, когда она листала перед сном книги из библиотеки дедушки-востоковеда. Именно за знание английского и восточных языков ее определили сопровождать вождя в поездке, что проходила под грифом «секретно».

Женщина нерешительно протянула ей золотистую коробочку с бантом из алой ленты:

– Это вам, подарок, вашему народу. Спасибо за то, что спасли весь мир от войны. Здесь фисташковая халва, ее приготовила моя внучка. Я маленькая женщина, это все, что я могу.

– Это еще что за фокусы, товарищ Выстребинцева, – за спиной зашептал придушенный голос соглядатая. – Что происходит? Кто такая у вас в номере, немецкая шпионка? Что она говорит? Немедленно переведите!

– Она не шпион, обычная горничная, – переводчица кивнула на серебристую тележку с толстыми стопками свежих полотенец. – Восточная сладость в коробке, благодарит за то, что СССР борется с Гитлером.

– Какие еще сладости, подарки! – голос энкавэдэшника взвился к потолку с завитушками лепнины. – Вы знаете, что арестованы 400 германских шпионов, которые готовили нападение на товарища Сталина и глав других государств! И берете подарки у подозрительных личностей.

Перепуганная его криком горничная бухнулась на колени, схватила хрупкую кисть строгой русской и прижалась в поцелуе:

– Я каждый день благодарю нашего бога, что помог русским остановить зверя. Примите этот подарок, прошу вас. Я не желаю зла, это просто сладости! Они от чистого сердца!

– Вставайте, вставайте же. Спасибо. Этот человек передаст угощение нашему вождю. – Переводчица взяла коробку и сунула в руки особиста. – Забирай себе.

Пожилая женщина проводила охающую прислугу до порога, послала на прощание сухую улыбку:

– Спасибо, мне очень приятно. От нашей страны я благодарю вас.

– Я эту гадость даже открывать не будут! – взвизгнул сотрудник, он на расстоянии держал яркую упаковку.

– Я тоже. Забирайте и делайте с ней все, что захотите. А лучше съешьте, нет там яда. Обычная халва из орехов.

– Но…

Она не дала ему закончить, широко распахнула дверь и кивком указала на тихий коридор, освещенный золотистыми канделябрами на стенах:

– Безопасность – это ваша работа. В том числе и личного переводчика товарища Сталина. Разбирайтесь с подарком для СССР, а мне нужен отдых. Прошу.

Энкавэдэшник дернулся от ее высокомерных манер, но подчинился. Все-таки важная птица, сопровождает главу государства на конференции уже второй день. Да и биография у переводчицы Выстребинцевой идеальная: ни одного изменщика родины или раскулаченного, сплошь профессора да герои, как и она сама в выглаженном костюме и с гладким седым пучком. Мужчина растопырил пальцы и понес презент в номер, где устроили штаб особистов. Надо сообщить ответственным товарищам, пускай разбираются, что в коробке.

А она, с облегчением закрыв за ним дверь, обернулась назад и улыбнулась, просияла настоящей искренней улыбкой. Усталый взгляд и морщины вдруг исчезли, на лице выступил румянец. Галина сбросила пиджак на красный пухлый диван с парчовыми подушками, сделала несколько шагов к массивному столику из красного дерева.

– Митька, Митюша! – она с трудом сдерживала ликующий крик. – Все, дождались, сыночек! Выиграли войну! Выиграли мы, конец, Митенька!

С большого портрета, рассеченного траурной лентой, сияющим радостью взглядом таких же, как у матери, ярко-голубых глаз смотрел молодой парень в форме летчика. Смотрел так задорно, что ей казалось – вот он, живой, теплый, такой родной. Обнимает ее рукой и смеется: «Ну вот видишь, мамуля, дождались победы. Не зря все было! Одолели фашистов!» Она гладила тонкими пальцами стекло фотографии, улыбалась с нежностью, кивала и торопливо рассказывала мертвому сыну:

– Все, второй фронт открывается, чтобы Гитлера из Европы прогнать. Отступает армия вермахта! И узников лагерей освободят! А там и ты домой вернешься, Митя! Я верю, я чувствую сердцем, что ты там, ты в плену! – По щекам у пожилой женщины потекли слезы, которых не было со дня получения похоронки на сына. – Я верю, сыночек, и ждать тебя буду всегда. Ведь уже немного осталось, обсуждают, как будет после войны мир устроен. Принцип «четыре Д»! Денацификация – полностью ликвидируют всех нацистов. Всех! Митенька, до единого! Демилитаризация, демократизация и…

– Декартелизация. А также главами стран-союзников было принято решение об окончательной стратегии в борьбе против нацизма и фашизма, чтобы сломить Германию, ее европейских союзников и Японию. – Политрук откашлялся после долгого доклада. – Есть вопросы, товарищи по международной политической ситуации? – Докладчик обвел глазами офицеров в черных комбинезонах и кожаных куртках. – Ну же, смелее, политинформация нужна вам, чтобы доносить до рядового состава победы нашей Родины.

– Нету, нету, товарищ замполит. Давайте отпустим командиров, тяжелый марш-бросок был, в себя надо прийти, – командир танкового батальона Савченко торопил докладчика, видя недовольные, мрачные лица.

Всю ночь они пробирались по распутице к опорному пункту корпуса, а здесь политрук с утра решил устроить собрание для командиров рот и отделений. Уставшие, продрогшие из-за влажной одежды, в грязи с ног до головы служащие еле сидели на широких лавках. Кто-то от долгожданного тепла начал дремать после кошмарных суток на ногах в сырости, кто-то злился, что рядовые танкисты сейчас уже могут стянуть мокрую одежду и просушить у костра. Командиров всех подразделений заместитель танковой бригады по политической работе потребовал собрать в избе, служившей раньше сельсоветом, чтобы рассказать срочные новости из Москвы. У измученных людей важная информация не вызвала никакого отклика. Больше всего им хотелось согреться и прийти в себя после бесконечного ночного перехода. Комбат понимал прекрасно, что у него всего сутки до того, как батальон пойдет в новую атаку на врага. При этом экипажи вымотаны, все танки необходимо срочно осмотреть после тяжелого перехода: подвеска, состояние траков от долгих часов скольжения на высоких оборотах оставляют желать лучшего. Не до мировой политики.

После команд «Вольно» и «Разойтись» загромыхали лавки, затопали набухшие от воды сапоги – офицеры торопились найти свои экипажи и заняться сырой одеждой. Политрук недовольно сморщился над стенограммой из центра, до чего политически пассивный этот Савченко и народ себе в батальон подобрал такой же.

– Извините. – Политрук поднял голову – рядом стоял молодой парень в обвисшем от влаги комбинезоне и грязной кожанке, из-под расстегнутого ворота виднелись три лейтенантских «куба» в петлицах. – Я слышал, что вы про Польшу говорили. Разрешите задать вопрос, товарищ майор?

– Разрешаю, товарищ старший лейтенант. Как фамилия ваша?

– Соколов, командир танковой роты.

– Соколов? – Брови у политрука взлетели вверх. – Ну что ж, похвально, что такие герои у нас в батальоне появились. Слушаю вас, товарищ.

– Вы говорили, что Польша будет возвращена ее народу.

– Все верно поняли, товарищ Соколов, хорошо, что так внимательно слушали.

– Наступление же наверняка через Белоруссию пойдет. Так вот, у меня вопрос, можно ли попасть в ударную роту или батальон, чтобы как можно быстрее немцев из страны прогнать. Когда планируется полное освобождение страны?

– Товарищ старший лейтенант, информация о стратегии и времени наступательных операций наших войск строго засекречена, – нахмурился замполит. – Это хорошо, что так в бой готовы идти, учтем ваше рвение. Только про армейскую дисциплину не забывайте и устав. Приказ был отдыхать перед наступлением. Вот и выполняйте. Без лишних вопросов.

– Есть выполнять приказ. – Алексей развернулся резко и зашагал из бывшего сельсовета на улицу. Но выйдя за дверь, сник от печальных мыслей, что разъедали его изнутри. За ночь под дождем и снегом форма промокла насквозь, но самое страшное, что письмо от любимой девушки Ольги разлезлось на куски от воды. Он помнил его, конечно, наизусть. Но при виде ошметков листов с размытыми строками внутри все так и перевернулось. К горлу подошел острый комок тревоги: как узнать про Ольгу? Как освободить уже бедную, исстрадавшуюся от немецких оккупантов белорусскую землю быстрее?

За ответами он и обратился к заместителю танковой бригады по политической работе. Но тот лишь напомнил о правилах и подчинении командиру, будто он, Соколов, первый день на войне. Всегда Алексей чтил военный устав, свод правил строгой дисциплины и беспрекословного выполнения приказов вышестоящих чинов. Только любовь ведь правилам не подчиняется. Если бы он мог, то сейчас бы наплевал на все приказы и запреты. Завел бы танк и рванул по маршруту к маленькому городку, где встретил Олю в начале войны. От этой мысли под холодной мокрой гимнастеркой разливался жар в груди. Сутки или двое, и он мог бы увидеть ее, прикоснуться. Или спасти от фашистов, ведь Ольга связная в партизанском отряде, а значит, каждый день рискует вызвать подозрение у гауляйтеров. Эта мысль ему казалась самой страшной, все чаще и чаще в разговорах фронтовиков мелькало словосочетание «выжженная земля». Немцы отступали, не оставляя ничего живого после себя. Сжигали, взрывали, убивали, вешали, морили голодом и непосильным трудом мирных граждан на постройке оборонительных укреплений. Чтобы помешать стремительному наступлению Красной армии, Гитлер отправлял в деревни и города самое жестокое свое подразделение – ваффен СС, которым лично командовал рейхсфюрер Генрих Гиммлер. Германские убийцы с орлом и свастикой на рукаве отличались жестокостью, абсолютной бесчеловечностью к беспомощным женщинам и старикам на оккупированной территории.

Вот и сейчас Алексей шел по селу, с ужасом замечая, что от небольшой деревушки остался лишь дом сельсовета. Почти все избы превратились в пепелища, еще свежие, от которых несло дымом, а ветер шевелил легкую золу. Колодцы заколочены из-за отравленной фашистами воды. Уже за крайним домом виднеется колючая проволока, что опутала все поле, превратив пахотную землю в мертвый изуродованный клочок.

А еще ведь минами все поле усеяно наверняка, мелькнуло в голове. Он свернул с главной улицы на соседнюю и попал на круглый пятачок, видимо, раньше служивший местом схода для местных. Здесь Николай Бочкин, заряжающий командирского танка, с остервенением махал топором, казалось, желая одним ударом разрушить деревянные подмостки виселицы, что высились посередине площади. При виде удавок, качающихся во все стороны от напора молодого парня, Алексея накрыло волной тревоги. Если сейчас драпающие из очередного города фашисты сооружают такую же для жителей города и в испуганной очереди из женщин, стариков и детей стоит Ольга! От приступа волнения за любимую и ненависти к бесчеловечным убийцам его начало трясти. На плечо легла легонько чья-то рука – сержант Бабенко, мехвод его «тридцатьчетверки». Взрослый мужчина, интеллигентный и заботливый, всю войну он опекал своего молодого командира, присматривая, чтобы тот не оставался без горячего пайка и теплой шинели на ночном постое в голом поле или лесной чаще. Опекал он не только молодого лейтенанта, но и весь экипаж командирской машины с номером «007». А о самом танке заботился, как о малом ребенке, по звуку определяя неполадку. Так и сейчас Семен Михайлович, уже переодевшись в сухое, пошел по деревне, чтобы выпросить у местных ветоши, разузнать, где набрать воды. Родной Т-34 после «грязного» перегона надо было чистить и срочно отмывать. Днище, траки, нижний люк были покрыты толстым слоем грязи, так что опытному механику было не видно, в порядке ли у машины подвеска, не погнулись ли пальцы гусеницы. Но на площади он остановился при виде смертельно бледного парня.

– Товарищ командир, вы бы переоделись в сухое, а то заболеете. Мы вон там встали, ближе к колодцу на полянке.

– Что? Сухое? – Взгляд у Соколова был такой, что Бабенко забыл о техническом осмотре.

– Случилось что-то, Алексей Иванович? Может, вам воды или аспирин у медиков спросить? Вы выглядите плохо, наверное, просквозило ночью в воде и под снегом.

– Нет, нет, Семен Михайлович, со мной все в порядке. Я просто… – слова так и застряли у парня в горле. Не смог он признаться, что беспокоится за любимую девушку.

Он прошагал механически до конца улицы, плохо понимая, куда идет. В голове, словно набат, стучала одна мысль, которую никак он не решался произнести даже про себя: а вдруг немцы схватили Олю и… Правая нога зацепилась за что-то твердое, Алексей поднял голову, и внутри все похолодело – перед ним было деревенское кладбище. Обычное, крошечное, с перекошенными крестами и поржавевшими памятниками, с которых смотрели фотографии покойников. А с самого краю возвышалась свежая огромная могила. Закиданная грунтом яма была такой большой, что поверхность просела от стылой воды и стянула на себя легкий заборчик, об который и споткнулся лейтенант. У самого конца могилы возвышались несколько грубых деревянных досок. С двух сторон деревянные памятники были исписаны углем: имя, фамилия и дата смерти, у всех одинаковая – 24 ноября 1943 года. И неумелыми кривыми буквами выведено на шапке одной из построек: «Здесь братская могила жителей деревни Тихоновки, зверски убитых немецкими гадами. 83 человека взрослых и детей».

Из горла парня вырвался полустон-полурык, он шагнул к свежей могиле, снова запнулся об забор и рухнул на колени перед черным холмом. От боли и отчаяния кулаки сжались до кровавых отметин на ладонях, его душила бессильная ярость. Немедленно в атаку! Нельзя ждать! Разнести армию вермахта из всех орудий, отправить в них весь боезапас «тридцатьчетверки», так чтобы разнесло фашистов на куски!

Майор Савченко пожал руку повару походной кухни:

– Вот ты молодца, Ивашкин, ну что ни щи, то ложку готов проглотить.

– Стараюсь товарищ майор, – прогудел низенький седой повар, кивнул в сторону бревен, где дружно звенел ложками почти весь батальон. – Рядовому Осадчему до краев, как и велели.

Комбат кивнул, без доклада знал, что о лопоухом Мишке заботится весь батальон. Да и он сам приготовил мальчишке сюрприз, который нашел, когда ломал шкафы в сельсовете на такие необходимые сейчас дрова. Деревня сгорела вместе с запасами угля и поленницами дров, а ему нужно кормить и обогревать батальон до завтрашнего утра. Поэтому без всяких церемоний он с парочкой рядовых превратил шкафы и столы из уцелевшего сельсовета в деревяшки для походной бани.

– Рядовой Осадчий, – гаркнул батальонный командир во все горло. От толпы танкистов сразу отделилась щуплая фигурка с котелком в руках.

– Рядовой Осадчий прибыл по вашему приказанию, – выкрикнул парнишка звонким фальцетом. От усердия большеватый шлем, как всегда, съехал на лоб, не помогали его удержать даже огромные уши, что торчали, как два розовых лопуха, над стриженой белесой головой.

– Держите, рядовой, награда вам за проявленное усердие в наблюдении за воздушной разведкой противника. Молодец, всю ночь глаз от неба не отвел! – Комбат протянул мальчишке прозрачного петуха на палочке, которого нашел в одном из шкафов. Запылившийся, с отломанным гребнем, он валялся на верхней полке, в свертке из газет еще с довоенного времени. Именно этот подарок приготовил Виктор Макарович своему любимцу и с удовольствием наблюдал, как вспыхнули глаза мальчишки при виде угощения.

– Ух ты, это же из сахара петушок! Мне мамка такие на 1 сентября всегда покупала! – Мишка смутился своей непосредственности, залился густой краской. – Спасибо, товарищ майор.

Комбат тоже не удержался от неуставных вольностей, подмигнул лопоухому «сыну батальона» и пошел дальше с обходом. В голове кружились теплые мечты: «Закончится война, заберу к себе мальчишку в Воронеж, от пуза наестся всех сладостей. Детство у него хоть будет».

Савченко всегда лично обходил постой подчиненного танкового батальона, чтобы убедиться, что его ребята накормлены и отдыхают в тепле по возможности. За несколько лет войны Виктор Макарович пришел к выводу, что если в бою губят танкиста вражеские снаряды, то еще больше жизней уносят холод и голод. Поэтому первым делом заставлял рядовых обустраивать походные бани, выменивал на свой паек у местных ведра лука и чеснока, чтобы раздавать рядовым на привалах. Вот и сегодня уже в одном из окопов, обустроенном под баню, кипела вода в бочке. Под брезентовый полог выстроилась очередь из желающих ополоснуться, тут же в собранных со всей деревни кадушках и ведрах его подчиненные отстирывали стоящую колом от глины форму. Деловой Мороз ворчал под нос, что он боевой офицер, не прачка, но тут же поругивал танкистов за слабо привязанные веревки для просушки гимнастерок и штанов:

– Крепче, тяни, ну что сопли распустили тут. Руки у тебя из гузна! На ветру, чтобы продуло быстрее. Давай-ка я затяну, отойди ты, немощь бледная. Вяжи рукава, разиня, вот ворона! Унесет в поле, опять от гамна тереть. Быстрее. Тютя, а не боец!