- -
- 100%
- +
– Ты о че… – договорить Золотой Инал не успел.
Тимраев отставил правую ногу в сторону для устойчивости и развернул корпус в сторону. Замах при ударе холодным оружием должен быть очень мощным и усилен весом всего тела, иначе вооруженную руку можно будет заблокировать и отвести в сторону.
Острейшее шило пробило черную полинявшую робу, черную стираную майку (особый шик на зоне – черная запрещенная гражданская одежда, знай авторитета!) и вошло в сердце. Мирзоев умер мгновенно, его тело лишь несколько раз дернулось в конвульсии (Тимраев плотно прижался к нему, ограничивая движения) и, вытянувшись во весь рост, свалилось на лавку.
Убийца недалеко отбросил шило (все равно найдут), снова сунул руку в карман, извлек небольшой металлический предмет размером с небольшую пуговицу и уронил ее на грудь Мирзоева, пробормотав при этом:
– Велели передать…
Затем он встал, отошел от убитого, оглянулся по сторонам, зачем-то вытер руки об штаны и стал ждать.
* * *Через две недели после описываемых событий «кума» вызвал к себе «хозяин». Никита Петрович не особо был обеспокоен этим вызовом. Отношения двух офицеров были вполне дружескими. Они давно и успешно служили вместе, договариваясь и приходя к соглашению в решении некоторых щекотливых вопросов.
Например, для начальника колонии на первом месте был план. Выполнит ИТК успешно план по лесозаготовкам – значит, это учреждение будет на хорошем счету в области, значит, будет считаться, что там уверенно и благополучно перевоспитывают людей, которые когда-то оступились и теперь с помощью исправительного труда успешно идут к своему освобождению. Не выполнит – значит, плохой ты начальник колонии, раз не можешь посредством данной тебе власти заставить подчиненный тебе контингент, или практически дармовую рабочую силу, использовать на благо государства.
А то, что для выполнения плана придется по просьбе начальника колонии выпустить из изолятора смотрящего, которого засадил туда «кум» на месяц, об этом никто и не узнает.
Капитан Литвирук был неплохой мужик, надо «хозяину» так надо, смотрящий понаслаждается свободой (свободой общения с людьми, с теми же зэками) и подстегнет их к работе, надеясь на какие-либо послабления со стороны администрации, а потом снова пойдет в ШИЗО, в «одиночку», на черный хлеб с солью и кипяточек. И для стабилизации оперативной обстановки в колонии полезно (пусть посидит с месяц, а то возомнил из себя незаменимого!), и план выполнен в срок.
Несмотря на свой почтенный возраст, Литвирук оставался капитаном, так как капитанское звание присваивалось ему дважды. Пять лет назад на допросе он забил несговорчивого зэка ногами, искалечил его, и через несколько дней человек умер. «Хозяин» тогда помог; дело замяли, да и человеком-то того умершего назвать было сложно. Пять судимостей, вся жизнь за решеткой и постоянные конфликты с администрацией. Но факт оставался фактом, в подробности Москва не особо вникала, и после служебной проверки Литвирук опять продолжил службу, но уже в звании лейтенанта. Так и жили капитан и полковник, стараясь увязывать служебные дела и свои личные амбиции (два первых лица зоны) в одно целое. «Кум» помнил об этом факте в своей биографии, навсегда зарекся давать волю своим чувствам и знал, кто тогда его выручил.
– Проходи, Петрович! – добродушно встретил оперативника «хозяин», встал, пожал тому руку и прошел в угол кабинета, где была расположена мягкая мебель.
Если начальник ИТК звал расположиться для беседы на потертом диванчике, значит, разговор предстоял неофициальный, скорей всего, он будет просить, но эти просьбы равносильны самому жесткому приказу, тем более если просит сам полковник. Если эту просьбу не выполнить, даже приведя самые объективные факты и обстоятельства, то «хозяин» может попросту обидеться, как и любой другой человек. Он же не приказывал, а просил! А на его слова не обратили должного внимания. Это всегда неприятно, когда игнорируют твои пожелания, тем более «хозяин» обладал хорошей памятью, а сочетание практически неограниченной власти в этом глухом таежном местечке и хорошей памяти заставляло относиться к скромным просьбам полковника предельно внимательно.
Литвирук незаметно вздохнул, провожая глазами тяжелый затылок «хозяина», затем неискренне улыбнулся, снял фуражку, сел и приготовился слушать.
– Проверка приезжает! – с ходу бухнул начальник ИТК, как только тяжело уселся в кресло.
– Какая проверка?! – искренне удивился «кум». – Была же недавно! Вот, весной! И нормально все у нас вроде. Вам же звонили из области! – И он вопросительно уставился на полковника.
– Да была-то была… – пробормотал тот, поморщился и помотал головой. – Я не пойму одного, Петрович… (Литвирук изобразил предельное внимание, мысленно пролетая со скоростью света по фактам тех мелких (да и не очень) нарушений, которые удалось скрыть от проверяющих). Едет-то к нам один человек. Заместитель прокурора области, и еще кто-то с ним, какой-то прикомандированный, что ли. Я так и не понял… А ведь таких проверок не бывает. Сам знаешь, понаедет целая толпа, меня проверяют, тебя, бухгалтерию, режим, медпункт, по зоне шатаются, зэкам глупые вопросы задают…
Капитан призадумался. Действительно, на его памяти такого еще не было. Не будут же всего два человека серьезно изучать и оценивать успехи и неудачи учреждения, в котором содержится около тысячи человек и еще примерно столько же в двух колониях-поселениях, расположенных рядом. У проверяющих просто не хватит на это времени. Правда, недавно у них произошло ЧП… Один зэк убил другого. Ну и что? Из-за этого проверки не приезжают, тем более что все уже давно установлено и расследовано. Неужели из-за этого? Нет, вряд ли – в местах, где очень скученно живут люди, когда-то нарушившие закон, такие случаи нередки, и обычно на них смотрят сквозь пальцы.
– В общем, так, Петрович! – При этих словах капитан вскинул голову и напрягся. Сейчас последует главное. – Проверка-то проверкой, но уху еще никто не отменял! – Здесь «хозяин» улыбнулся и подмигнул оперативнику. Младший по званию незаметно вздохнул, выругался и расслабился.
В том, что полковник вызвал к себе капитана и пожелал организовать хорошую рыбалку, ничего удивительного не было. Литвирук развелся четыре года назад: его супруга просто не выдержала деревенского быта маленького таежного поселка и уехала к родителям, напоследок от души, искренне, сказав мужу: «Надоест тебе здесь комаров кормить, приезжай, только особо не задерживайся».
А капитан как-то задержался. Он и не искал этому причину. Что он помнил хорошо – так это вздох облегчения, вырвавшийся из его груди, когда он провожал жену на поезд. Особой охоты немедленно ехать вслед за ней он не почувствовал и решил немного задержаться, раз так вышло. А потом еще… и еще. Правда, одно время он начал пить, затем опомнился, бросил это регулярное занятие и всерьез увлекся рыбалкой и охотой. Жена почему-то его не беспокоила, капитан несколько раз задумался об этом, не обнаружил в своей душе никаких волнений по этому поводу и махнул на все рукой, от души надеясь, что все устроится как-то само собой.
То, что тайга здесь была дикая и нехоженая, – значит ничего не сказать. Тайга здесь была первозданная. И это капитану очень нравилось. Со временем он стал лучшим знатоком окрестных мест. По этому вопросу к нему обращались все в поселке, и «хозяин» был не исключением.
– Думаете? – задал вопрос только для порядка Литвирук, а сам подумал: «Какая ерунда. Ну это организуем, проблем нет. Интересно, все у него или нет?»
– Почти что уверен! – ответил полковник уже серьезно. – Шепнули мне по секрету, что не за нашими головами к нам едут, это точно. А это самое главное! А с остальным разберемся на месте. Действуй, в общем, через три дня чтоб все было готово!
– Нарисуем, хрен сотрешь! – на блатной манер ответил капитан и улыбнулся. Начальник находился в хорошем настроении, поэтому к месту приведенная фраза на фене должна была понравиться руководству. Она и понравилась.
– Ну-ну, – усмехнулся «хозяин» довольно, – только нарисовать надо получше.
* * *На небольшой песчаной отмели дымил костер, ветерок слегка рябил мутноватую зеленую поверхность безымянной таежной речки, а на берегу сидели четыре человека в старом заношенном офицерском обмундировании без знаков различия. Официальный деловой костюм совершенно не нужен в лесу, поэтому в темпе найденные вещи из гардероба полковника и капитана вполне подошли гостям и не стесняли движений. Еще два человека в черных робах суетились по хозяйству. Рыба была уже поймана, быстро разделана и сварена. На самый крайний случай (а случаи всякие бывают) капитан еще два дня назад распорядился наловить хариусов и спрятать их в садке неподалеку. А вдруг не заладится рыбалка у гостей? Но все получилось как нельзя лучше: и погода была солнечной, и хариус кидался на блесну как очумелый, и расторопный Семенов (старый азовский рыбак, тянувший свой третий срок за браконьерство и получивший за это пометку «рецидивист» в личном деле) приготовил отличную уху. Теперь он взялся готовить шашлык, а довольные и полупьяные гости с хозяевами расположились как раз с подветренной стороны костра, чтобы дым отгонял комаров.
О цели визита не было сказано пока еще ни слова; ну нельзя же было считать серьезным объяснением ту фразу, которую обронил заместитель прокурора при встрече:
– Василий Андреевич, а мы к вам отдохнуть! Рыбалка, говорят, у вас отменная, а вот мой товарищ рыбку половить любит!
На что полковник, не моргнув глазом, бодро ответил:
– Николай Федорович, мы вам всегда рады! И товарищам вашим тоже! Все организуем, что в наших силах!
Товарищ, темноволосый кавказец с резкими чертами лица, добродушно улыбнулся и сердечно пожал руку полковнику и капитану. Как понял полковник, в сказанном была только одна правда – в том, что рыбалка здесь действительно великолепная. Но он не задавал вопросов, рассказывал анекдоты, смешные и неожиданные случаи из жизни осужденных (в колонии, где предельно компактно содержится более тысячи человек, таких случаев предостаточно), смеялся, распоряжался за столом, шутил и терпеливо ждал, когда же гости скажут наконец, зачем пожаловали.
– Кого тут только нет… Ну вот, например, сижу я в кабинете, лето, окна открыты, как обычно, у меня дела, текучка всякая, вдруг – крик! Да такой жуткий! Орут, понятное дело, в зоне. Никита, – полковник кивнул на Литвирука, – бегом туда! А без оружия, сами знаете! (На территории колонии ношение оружия строжайше запрещено.) Я жду, только никто не кричит больше. Тишина вроде, на массовые беспорядки не похоже. Ну, думаю, Никита выяснит, в чем дело. Смотрю, ведет кого-то… и ко мне в кабинет. Хрен какой-то, я и фамилии его не запомнил… А дело было в следующем. Гулял этот зэк в прогулочном дворике, тут ему кто-то из-за соседнего забора говорит: «У тебя чай есть, братуха?» – «Есть, – отвечает этот урюк, – бросай деньги, я тебе сейчас пачку переброшу». Тот дурак, как правильный, зажимает деньги в руке, становится на спину своему товарищу и перекидывает свою кисть через забор. Этот урюк берет его за руку и тянет вниз, чтобы любитель чая не смог освободиться. Затем вытаскивает нож и начинает отрезать тому палец!
После секундной паузы заместитель прокурора оглянулся на своего товарища. Кавказец пожал плечами и потянулся за сигаретой.
– А зачем? – недоуменно спросил Николай Федорович.
– Так и я тоже его спросил, а зачем?! И знаете, что он мне сказал?! – и не дождавшись очевидного ответа, полковник, предугадывая взрыв смеха, который, по его мнению, должен был последовать, проговорил с еле сдерживаемой улыбкой: – А мне скучно было, гражданин начальник! Вы представляете? Скучно ему! Вот он так и развлекался! А сам смеется, причем от души!
Литвирук засмеялся так, как будто слышал эту историю впервые.
Заместитель областного прокурора покачал головой. Он изо всех сил напряг свое хорошо развитое (у ответственных чиновников всегда отличное чувство юмора, положение обязывает, попробуй не пойми юмор своего шефа, сразу создастся мнение, что ты профессионально не пригоден) воображение, но ничего смешного в этой ситуации не обнаружил.
Он не знал специфики психологии заключенных так же досконально, как хозяева, поэтому недоуменно покачал головой и нахмурился.
Поняв, что веселья этот случай у гостей не вызвал («Идиот! Не мог что-нибудь поумнее придумать! Полез со своими шуточками, забыл, что это не зоновские офицеры!.. Осторожнее, Вася!» – спохватился «хозяин»), полковник поспешил сменить тему:
– Наливай, Никита, что сидишь! Семенов! Что там с шашлыком?!
В общем, хорошего настроения этот рассказ не испортил; Семенов принес горячее блюдо, капитан быстро налил, и собеседники выпили за прекрасную природу и взаимопонимание. После того как принесли приготовленную горячую рыбу, обжаренную до корочки и с ароматом дымка (Семенов так отлично пожарил хариуса на тоненьких ивовых веточках, что уже сытые люди вновь стали есть горячий деликатес. Недаром говорят, что самое вкусное блюдо на рыбалке – это сразу приготовленная только что пойманная рыба), собеседники ненадолго погрузились в сосредоточенное молчание, которое говорило о мастерстве повара гораздо больше, чем самые громкие слова.
– А вот мы с Мурадином давно дружим! Правда, Мурад? – произнес Николай Федорович. Он сытно срыгнул, распрямился и расставил перед собой ладони, испачканные жиром. Семенов быстро вложил в его правую руку несколько белых мягких салфеток.
При этих словах давний товарищ заместителя прокурора энергично кивнул несколько раз, потому что рот в этот момент оказался занят.
– Мы с ним познакомились в Москве, на курсах повышения квалификации («Тоже, значит, из прокурорских… ну-ну…» – И капитан с полковником незаметно переглянулись). Он в Ставрополе работает, сейчас в командировке в нашей области, ну и позвонил мне, вот и увиделись.
Черноволосый Мурад снова кивнул, затем вытер руки об салфетку, заботливо поданную Семеновым, вытащил сигарету и с наслаждением закурил. Вообще, за столом он говорил мало, пил умеренно, к месту смеялся, вопросов не задавал и, казалось, вовсю наслаждался рекой, тайгой, солнцем и вкусной закуской.
– Вот у вас недавно случай произошел, – проговорил он негромко в наступившей тишине, глядя на воду и слегка щурясь от бликов солнечного света. Рука капитана чуть дрогнула, он пролил немного водки на расстеленную на траве плащ-палатку.
«Вот оно!» – одновременно подумали хозяева, подняли головы и насторожились. Только высокий гость из области, казалось, был совершенно поглощен созерцанием дымящегося мяса и выбиранием кусочка получше. Но полковник кожей ощутил, что тот специально предоставил слово своему товарищу и очень внимательно слушает весь разговор, совершенно не показывая этого внешне.
– Произошел… – согласился напряженным голосом Василий Андреевич и глянул на заместителя прокурора. Тот с невозмутимым видом макнул ломтик лука в соль и отправил его в рот. «Вот оно что! Значит, он в курсе, а привез этого чучмека специально для этого разговора сюда… Ну что ж, послушаем».
– Расследование закончено, причины и мотивы этого преступления ясны, – продолжил неторопливо «чучмек». – Как вы, кстати, намерены поступить в этом случае с этим… как его… да неважно, ладно… Тираевым?
Кавказец не имел права лезть не в свое дело, он находился не в Ставропольском крае. И он это прекрасно понимал, да и хозяева тоже. Но раз его не перебивает сам заместитетель областного прокурора, то и другим бы не следовало. И это тоже все понимали.
– Тимраевым, – поправил его машинально Литвирук и взглянул на «хозяина». Тот еле заметно пожал плечами. Тогда, в свою очередь, и «кум» повторил этот жест.
– Не знаю еще пока. Наверно, как обычно. Будет суд, срок добавят, и все. А что?
– Нет, нет, вы все сделали правильно, так и должно быть… – Здесь Мурад сделал паузу, успокаивающе махнул рукой и впервые взглянул в глаза оперативника. Литвирук ощутил давление его воли, хотя внешне это никак не выражалось. – Только можно и справедливо подойти к этому вопросу, как вы думаете?
– Справедливость всегда должна быть, – нейтрально произнес полковник, уже сообразивший, в какую сторону клонится разговор. Понял это и Литвирук.
– Что уж там греха таить, наша система ломает и калечит людей, не вам мне это объяснять. Если человек случайно оступился или вынужден был превысить самооборону, то мы его иногда рассматриваем как уже законченного бандита и относимся к нему соответственно, – продолжал гость зампрокурора.
В ответ начальник колонии сокрушенно развел руками, всем своим видом показывая, что да, мол, имеется такой грешок, бывает, да только не он один в этом виноват, ведь не он же создавал эту систему тюрем, лагерей и Уголовный кодекс.
На самом деле полковник был взбешен. Кто тут ему рассказывает о покалеченных судьбах и сломанных жизнях? Вот эта прокурорская крыса, которая пачками отправляет людей в тюрьму, практически не вдумываясь в материалы некоторых сомнительных дел?!
Уж «хозяин» за двадцать три года успел насмотреться на таких осужденных, которым не повезло, действительно не повезло, причем серьезно, с прокурором…
Полковник тяжело вздохнул, глянул на капитана, и тот быстро налил ему.
– Ведь Тимраев за что убил Мирзоева? Тот сделал ему смертельно оскорбительное предложение, правильно? А на Кавказе такое смывается только кровью, и этот закон не я придумал, не этот Тимраев. Ему просто некуда было деваться, он так воспитан.
Полковник задумчиво кивнул. О том, что в зоне имеются «петушки» и что Мирзоев мог спокойно воспользоваться услугами любого из них, об этом гость не подумал. Ну, или не захотел думать…
– Я просто прошу вас внимательнее разобраться с этим делом, вот и все. Тимраев должен понести наказание, разумеется, ведь о неотвратимости наказания говорил еще товарищ Ленин, но оно должно быть справедливым, я так думаю… – закончил Мурад и потянулся к малосольным грибочкам, которые так замечательно готовила супруга полковника.
– Правильно! – И молчавший до этого зампрокурора, внимательно, не подавая виду, слушавший своего товарища, выставил вверх испачканный в жире указательный палец. – Правильно говоришь, э! – неумело спародировал он кавказский акцент.
Принимающая сторона весело рассмеялась. Дружеская атмосфера после этой короткой просьбы гостя из Ставрополя нисколько не нарушилась, потому что ее исполнение было плевым делом. Капитан пересмотрит дело об убийстве и переквалифицирует его как самооборону. Свидетелей он найдет. Прокурор возражать не будет. Так что никаких проблем с этим не должно возникнуть.
Только одно обстоятельство несколько омрачало атмосферу доверия и согласия, царившую на уютной песчаной отмели, но эту мелочь ощущал только Литвирук. Все-таки он был неплохим оперативником, и его не покидало ощущение, что его в некотором роде выставляют дурачком, не давая досконально разобраться с этим делом. Неясностей там было много.
Например, пуля. Обыкновенная, деформированная после выстрела пуля от «макарова». Зачем Муса оставил ее рядом с трупом? Как знак, который должен что-то символизировать? Непонятно. Или это месть? Тогда за что? Капитан еще раз внимательно перечитал личное дело авторитета, но никакого убийства (доказанного) тот не совершал.
И этот идиотский мотив, мол, мне Мирзоев предложил секс. Да в Тимраеве за версту мужик чувствуется, какие там сексуальные приставания? Несерьезно это все. Да и «петушок» личный был у Золотого Инала, как его, Грановский, двадцати двух лет от роду, очень чистенький и женственный (здесь капитан сплюнул в сторону, но на это никто не обратил внимания)… и не боится «кума» этот Муса, знал он, что за него заступятся, не дадут на полную катушку… Знал!!! Вот в чем дело!
Но выпив еще несколько рюмок, Никита Петрович вдруг решил, что не все так уж плохо. Тимраев «убрал» («А это «заказуха», сто процентов», – мрачно решил «кум») одну из самых одиозных криминальных фигур в зоне, и это существенно облегчит дальнейшую работу оперативной части. А размышлять, почему за этого чеченца просят такие солидные люди и что их связывает, – это, пожалуй, его не касается. Что от него надо – так это пару дней хорошей работы. И все дела…
– Литвирук, ты еще в капитанах ходишь? – вдруг вспомнил Николай Федорович.
– Да, вот как-то так, – смущенно развел руками Никита Петрович и скромно опустил глаза. Сердце его стукнуло, сильнее проталкивая по сосудам смешанный с кровью алкоголь.
«Тем более тогда мне до этого никакого дела нет, – тут же твердо решил он. – Если еще и с майором сейчас решится… Неужели такие хорошие связи у Тимраева? Откуда у обыкновенного зэка такие знакомства? Не может такого быть. Я знаю, что не может… Но мне уже неважно… С ума сойти… Придется его в кочегарку на зиму ставить. Бритого Лося выкину оттуда на хрен, пусть лес валит, а на то, что он дружок смотрящего, мне, конечно, наплевать. Звание важнее».
– Пора, пора тебе уже давно в майоры!.. Ты позвони мне, – обратился он к Василию Андреевичу, с трудом проговаривая слова с набитым ртом, – позвони и напомни, а то я замотаюсь, забуду. Почему не помочь хорошему человеку, э? – снова проговорил он с кавказским акцентом, и все опять улыбнулись.
– А что, водка закончилась уже? – искренне удивился Мурад. – Я хотел поднять тост за наших замечательных хозяев, которые так искренне и радушно принимают гостей! Неужели не выпьем?
* * *В коридоре послышались громкие голоса и раскатистый, уверенный смех. А ведь у Михалыча дверь, скорей всего, не закрыта. Но тому, кто так громко смеялся, на это было наплевать. Я понимаю, конечно, что хорошее настроение способствует успешной работе сотрудников, но у нас, в конце концов, не цирк, чтобы так от души ржать под носом у начальства…
В мой тесный кабинетик ввалились трое мужчин. Пришлось отложить ручку и поздороваться. Двое были вполне приличные парни, а вот третий… Я торопливо слегка коснулся влажной ладони Иваницкого (почему лично мне неприятные люди всегда еле пожимают руку так, словно прикасаются к коже лягушки?) и снова уселся за стол. Парни внезапно замолчали, а Иваницкий встал перед моим столом, небрежно держа в правой руке замшевую папку с золотистой надписью в центре: «К докладу».
– Тебя сегодня на планерке вспоминали, Крохалев! – радостно и громко объявил он.
Я поморщился, но не поднял головы. Я не люблю Иваницкого. Тот еще типок… Ему нет еще и тридцати пяти, а уже намечается приличный животик и лысинка в черных курчавых волосах. Да и черт бы с его лысинкой и животиком, но меня раздражает его неприкрытая бесцеремонность обращения со всеми нами. Его определили в мою группу, открыто он мне не хамит, но чувствуется, что, представься ему случай, он вообще не будет обращать на меня никакого внимания, хотя бы потому, что я езжу на обыкновенной «шестерке». Я смутно подозреваю, что виной этому его личное благосостояние. У Иваницкого приличный дорогой «мерс», и обедает он в дорогом кафе. Причем каждый день. Несколько раз при мне ему звонила наша Лена из бухгалтерии и просила прийти за зарплатой. А он небрежно говорил в трубку, что девочки могут оставить ее себе и использовать на… Он хорошо разбирается в женских шмотках и прочих вещах… Хоть бы раз Ленка так сделала, что ли!
И эта папка еще – с такой дорогой и роскошной деловой вещью ходят только замы управления на доклад к генералу, да и то не все. А Иваницкий докладывает только своему начальнику отдела, выше ему хода нет. Но его неприкрытые понты почему-то ни у кого не вызывают улыбки. Попробовал бы я зайти к Михалычу с такой папкой и золотой паркеровской ручкой, и наверняка Михалыч немедленно отобрал бы эту папку, мотивируя это тем, что такая вещь ему нужнее… А вот на Иваницкого он просто не обращает внимания. Ну, ему-то можно, он начальник отдела, а я обыкновенный старший опер, и у меня в подчинении четыре человека, с которыми надо ежедневно общаться. В том числе и с этим «понтоколотом». Я все время еле сдерживался и разговаривал с ним только в случае крайней необходимости. Иваницкий это чувствовал и платил мне тем же.
Я поднял голову и равнодушно мазнул по его дорогой рубашке взглядом. В глаза ему смотреть не хотел, так как Иваницкий увидел бы в моем взгляде неприкрытую злобу, а злиться на человека, который тратит в день около пяти тысяч рублей на всякие мелочи, в общем-то, неприлично. Ведь он тратит не твои деньги.
Иваницкий явно ждал, что я переполошусь, брошу свою писанину и начну судорожно выяснять, кто и по какому поводу вспомнил меня у руководства. Но такого удовольствия я ему не доставил. Я неторопливо закончил предложение, поставил точку и собирался писать дальше. Иваницкий это понял и не выдержал. Он бросил свою папку на стол и с удовольствием произнес:
– Ты в Чечню едешь, Крохалев!
Вот этого я не ожидал. Честно. Я медленно отложил ручку в сторону и посмотрел на него. Оперуполномоченный, вся заработная плата которого составляла восемнадцать тысяч рублей в месяц, улыбался мне в лицо. А ведь ехать должен был он.