Здесь стреляют только в спину

С этого часа неприятности следовали за нами по пятам. При переправе через речушку, заваленную древесным ломом, Невзгода умудрилась в нее упасть. Речушка была неширокой, метров десять, и глубиной в три ладони, и переправа казалась надежной – два палых дерева с берега на берег. Но в дело опять вступил человеческий фактор. Усольцев, не дождавшись, пока Люба перебежит по бревну, ступил на «таежный мост», который немедленно провернулся. Усольцев успел соскочить, а Люба, по-мужски ругнувшись, загремела в воду. Водичка была прохладной. Пришлось отпаивать ее спиртом, раздевать (изолировав от общества), сушить одежду. Процесс сопровождался импульсивными вспышками брани в адрес «гребаной гориллы». Мужики незлобиво хихикали (на предмет «Любовь зла»), а Усольцев вымаливал индульгенцию.

Спуск в долину оказался не таким кошмарным, как думали, но кровушки отнял. Кустарниковая растительность заполняла пазухи в земле – овраги, трещины в грунте, пересохшие ручьи. Лишь на обдувных скалах ее не было (но и нас там не было). Усольцев с Липкиным двигались в голове, прорубая просеку в живописном хаосе. Сташевич и Турченко следили за обстановкой, остальные – в том числе и я – исполняли роль «беззаботных» туристов. Дважды лес обрывался; приходилось ползти по скалам, цепляясь за жилистые корни. Горели ступни, руки немели, а хвойный лес в долине почти не приближался.

На привале мы без сил попадали в лишайник. Объявив, что его желудок не рассчитан на космические перегрузки, Сташевич уволокся за скалы. Через минуту оттуда разразилась пистолетная пальба. Мы подпрыгнули. Куда бежать? Липкин реагировал здраво: схватил «Каштан» покойного Блохова и, клацнув затвором, умчался.

– Ерунда, козулю подстрелил, – махнул рукой Усольцев, – будет что пожрать.

Но все пошли на выстрелы и под обрывом, среди каменных глыб, обнаружили неприглядную картину. Бледный как смерть Сташевич сидел на коленях, таращился в пространство и нервно тискал левый локоть. Из прокушенного запястья капала кровь. Венозная, слава богу – темнее артериальной. Красивый зверь размером со среднюю собаку, с пушистой серо-бурой шерсткой лежал посреди площадки и судорожно подрагивал. Рысь!

– Бинты! – заорала я. – Лекарства! Быстро!

Турченко метнулся к рюкзакам. Усольцев, стараясь не вляпаться в кровь, носком сапога перевернул зверя. Натуральная рысь. Уши кисточками, толстые лапы со «снежными лыжами», хвост пушистый, обрубленный, жесткие брыжи обрамляют бледную мордочку.

Она дернулась последний раз, словно вздохнула, сверкнула надменными глазками и затихла.

– С верхотуры прыгнула, гадина… – сквозь зубы пожаловался Сташевич, кивая на дуплистую, как бы присевшую корнями на шпагат сосну, венчающую скалу с прожилками шпата. – Я пальнул несколько раз, в руку вцепилась, с-сука… Хорошо, не в горло.

Он еще не оправился от шока. Сидел на коленях, нянчил руку. Удивительно, как не выронил пистолет. Местные кошачьи габаритами не впечатляют, порядка метра от кончика носа до кончика хвоста, но силы недюжинной. От удара такой твари можно не только ребер недосчитаться – вообще богу душу отдать.

Руку киска прокусила качественно. Вены не порвала, но мясо потрепала. Сташевич на глазах превращался в привидение. Кровь выходила толчками. Вдвоем с подоспевшим Турченко мы затянули жгут над локтем – тянули, пока лицо пострадавшего не обрело цвет спелой сливы. Наложили повязку на запястье. Кровотечение остановилось.

– Жить будешь? – хмуро спросил Боголюбов.

– Буду. А то ведь пристрелите…

– Ну так пошли.

– Минутку. Она, что, шла за нами? – Липкин вскарабкался на камень и исследовал место, облюбованное рысью для наблюдения. – Отсюда наш привал как на ладони. Проследила, что один из нас оторвался от коллектива – и айда по его душу… Удивительно, коллеги. Рысь охотится ранним утром и на исходе дня. Не сказать, что голодный год, да и животное умное… Очень редко местные хищники в ясном уме бросаются на человека. Предпочитают мелких тварей. Нет, конечно, единичные случаи имели место…

– А мы и есть мелкие твари, – попытался объяснить Турченко. – Мельче некуда. Я могу даже обосновать…

– Отставить! – рявкнул Боголюбов. – Тошнит уже от ваших умствований!

– Да не шла за нами рысь, – проворчала Невзгода. – Это самка, если кто не видит, а самки ревниво относятся к вторжению на свою территорию.

– Может, срубаем ее? – задумчиво пробормотал Усольцев. – Кто знает, братва, рысь вообще съедобна?

– Тьфу на тебя, – поморщилась Невзгода.

– Съедобна ли кошка? – задумался Турченко. – Да, Вадик, в общем и целом съедобна. А некоторые народности – мы называем их рисоедами – почитают мурзиков за деликатес, что и понятно: риса много, кошек мало… Но знаешь, дружище, лично я пока не рвусь.

К заходу солнца мы спустились с отрогов Медвежьего кряжа и на берегу отстойного озерца, заросшего осокой, подстрелили молодую козочку. Животное спустилось по тропе испить водицы, а завидев посторонних, попыталась улизнуть. В красивом прыжке, уже на излете, ее и снял из «Каштана» Борька Липкин – под всеобщее одобрение и ликование.

На привал в этот вечер встали раньше обычного – устали сильно. Облюбовали днище овражка, натаскали растопки, еловых лап для комфорта, занялись приготовлением пищи. Сташевич сам себя перебинтовал – рана опасности не представляла, начинала подсыхать. К десяти часам мы сидели тесной обоймой; мужики прикидывали расход спирта, а мы с Любашей резали дымящееся, обернутое в хрустящую корочку мясо. По традиции плеснули из фляжки в костер, бросили туда же кусок мяса – дабы местные боги не чинили нам препятствий (говорят, так надо, боги тоже не прочь покушать). Помянули Антона Блохова – хороший был парень. Грубоватый, простой, но без хитринки и охоты гадить ближнему. Я тоже отпила из «фаныча» (так в шутку Боголюбов величал кружку) – правда, когда глаза полезли из орбит, пришлось об этом крупно пожалеть. Но парни разлили еще по одной, крякнули. Любовь не отставала.

– Спирт всему голова, – глубокомысленно изрек Усольцев, утирая рукавом щетинистые уста. – Будем живы, мужики и бабы.

Потянулись за мясом.

– Красавицей была наша козочка, – не к месту вспомнил Турченко, – Аленушка, наверное. Из лужицы попила, а тут Борис с «Каштаном»…

– Осторожно, очень вкусно, – предостерег Липкин.

Не то слово. Никогда не ела такой вкуснятины. Сок струился по губам. Мы давились, глотали мясо вместе с гарью и копотью и даже не заметили, как выпили по третьей.

– Шабаш, мужики, – опомнился Боголюбов, в самый разгар пиршества перекрывая трубу. – Осталось хрен да маленько, а это, как вам известно, лекарство…

– Что делать будем, командир? – угрюмо перебил его Сташевич.

Все дружно замолчали. Перспективы на ближайший исторический период открывались какие-то туманные. До отчаяния оставался шаг, до безысходности – два…

– Нам дали шанс сойти с ума, – сострил Липкин. – Воспользуемся ли?

– Я не дам вам такого шанса, – отрубил Боголюбов. – Не надейтесь. Мы видели вертушку – далеко, но видели. Усольцеву не померещилось. Если она пропала из вида, значит, куда-то села. Мы вошли в зону от Медвежьего кряжа до Хананги. До места предполагаемой катастрофы – верст пятнадцать. Все элементарно, коллеги, – спасательная экспедиция работает, она не может не работать. Будем молиться, что самолет еще не нашли, – тогда нас заметят. Костры разведем, сигналить будем…

– Минутку, командир, – перебил Липкин, – давайте рассуждать. Рейс до Мирного накрылся в воскресенье. Истерика понятна – груз секретный и определенным лицам нужен позарез. Формируют с бора по сосенке группу – уж извиняйте, командир, из разного сброда, кто под руку попался, – сажают на аварийную рухлядь и бросают незнамо куда. Ищите, спасатели. Внезапно связь с ними обрывается. Ждут час, ждут ночь – бесполезно. Группа майора Боголюбова на связь не выходит. Стало быть, гибнет. Наступает понедельник. Истерика достигает накала. Я убежден: на поиски самолета бросают лучшие спасательные отряды, дислоцирующиеся в Западной Якутии. Режим «кулуарности» смягчают – все равно при каждой группе имеются представители спецслужб. Район поисков обширен, но и силы немалые. Ищут понедельник, ищут вторник – разве недостаточно, чтобы найти? Я не знаю, командир, какой вертолет видел Усольцев, но считаю высокой вероятность того, что груз уже доставлен по адресу, а поисковики сидят на базах и кушают водочку. Ищут ли нас? Ну конечно, ищут, но где? И какими силами? От базы до Хананги… сами знаете. Что мы будем делать, когда кончатся патроны и репеллент? Куда идти? Мы, знаете, немного не здешние…

Липкин замолчал, уставившись широко открытыми глазами в костер.

– Умный мальчик, далеко пойдет, – еле слышно пробормотала Невзгода.

Боголюбов пару минут безмолвствовал. Потом внимательно посмотрел на каждого. Когда он встретился взглядом со мной, в его глазах мелькнуло что-то бесовское. Или клочок бересты вспыхнул в костре, а в глазах отразилось? Я почувствовала дурноту.

– А вот по этому вопросу я хотел бы перетереть с одним из вас. Полагаю, у него найдутся ответы.

– С кем? – машинально спросила я.

Командир не ответил. На меня он уже не смотрел, избавив от ноющего защемления в затылке; таращился в костер, видимо, стараясь в глубине пламени отыскать связующую нить.

Он что-то знает, сообразила я. Еще один темнила.

Воцарилось молчание. Я осторожно повернула голову. По глиняным откосам оврага плясали блики костра, выстреливали искры, отливали щетины. Горящие зеленью глаза Невзгоды сделались кошачьими: зрачки сузились в вертикальные щелки. А высоко над деревьями опять собирались «стада Аполлона», медленно смещаясь против ветра. По приметам – к дождю.

Несмотря на дикую усталость, я спала беспокойно. Чесалась немытая голова. Пропотевшее тело, не привыкшее ходить грязным, подавало возмущенные сигналы. Зудели синяки и царапины. Подъем был жестким – как кастетом по макушке. Борька Липкин сдернул «молнию» с моего спальника, гаркнул в ухо:

– Дашок, подъем! Командир пропал!

Меня подбросило, как на батуте. Хоть бы раз дали выспаться, нелюди… Борька уже умчался, а у меня в ушах все стоял его вопль. Я извлекла себя из спальника, как банан из кожуры, обозрела реалии (хмуро, серо, домой хочется…) и, тихо выражаясь мужскими словами, стала в эти реалии вливаться.

Комары еще спали, птицы не пели, только люди, перекликаясь, бродили по туману. Липкин пробудился раньше прочих и несколько озадачился, не найдя в соседнем спальнике Боголюбова. Под деревце пошел, решил он. Однако через пару минут спальник продолжал пустовать. Значит, дело серьезнее, решил Борька, по-крупному случилось. Но майор не возвращался. Спальник не выглядел мятым. На ощупь оказался холодным. «Не ложился!» – прозрел Борька. Оглядел окрестности и, не найдя пропавшего вожака, принялся будить народ. Кто-то вспомнил, что во время отбоя майор сидел у костра, угрюмо смотрел в огонь и на покой не собирался. Видно, так и не собрался…

Его нашли в соседнем овражке под кустом лещины – метрах в пятнадцати от лагеря. Там туман стелился особенно густо, и Люба Невзгода, отважившаяся в него спуститься, не сразу поняла, что наступила на руку. А когда поняла, что нашла, стала кричать. Майор лежал ничком, вывернув голову, правую руку вытянув вперед. Описывать реакцию людей не имеет смысла. Самый сдержанный в нашей компании – Турченко – оттеснил Невзгоду, присел, перевернул тело. Лицо майора искажала судорога – линия смерти от левой скулы к правому виску. Глаза распахнуты, рот оскален…

– Холодный… – Турченко вернул тело в исходное положение и, не вставая с колен, обозрел нас, застывших полукругом. – Интересная штука получается, коллеги. Мы не в «последнего героя» играем, нет?

– Ч-черт… – прошептал Усольцев.

– Он хотел с кем-то поговорить, – глухо вымолвил Сташевич.

– Он поговорил, – невесело хмыкнул Липкин.

– Ты хочешь сказать, его смерть не случайна? – пробормотала Невзгода.

– Случайна, – поднялся с земли Турченко. – По голове его не били, следов крови нет. Внезапный сердечный приступ – в этом нас хотят убедить. Давайте думать: принимаем предложенную версию или ищем другую.

– Ты не прав, Саша, – возразила Невзгода. – Описано множество случаев, когда здоровые крепкие мужики, ни разу не обращавшиеся к врачу, умирают от внезапной остановки сердца. Наш двигатель непредсказуем. Майор мог пойти по нужде, спустился в лощину и почувствовал себя плохо.

– А я разве спорю? – удивился Турченко. – Ради бога. Все мы под ним ходим. Если наш симпатичный медик примет эту версию, я охотно ее поддержу. Ваше слово, товарищ эскулап?

Я не стала дожидаться, пока они на меня уставятся.

– Майор скончался от удушья, – тихо поведала я. – Только асфиксия может до такой степени исказить лицо. У людей, умерших от инфаркта, остается гримаса боли… Но это не пытка. Иногда они могут позвать на помощь… Да, я вижу, его не душили, на шее нет следов. Но тем не менее он умер от внезапной блокады верхних дыхательных путей. Это очевидно.

– Как это могло произойти? – мрачно спросил Сташевич.

– Не знаю… По-разному. Укол сильного нервно-паралитического вещества. Скажем, строфантина. Достаточно проколоть кожу булавкой: мгновенное сжатие сосудов, паралич и смерть за считаные секунды.

– Ни хрена себе поговорили, – присвистнул Усольцев.

– Среди нас что, великий отравитель? – пробурчал Турченко.

– Во всяком случае, это интеллигентнее, чем нож, – сбивчиво пробормотал Борька. – А также тише и гигиеничнее.

– Постойте, – опомнилась Невзгода. Она словно проснулась, попятилась, сразу стала в тумане какой-то неотчетливой. – Что вы хотите сказать? Что один из нас… из ВАС, черт возьми… – Она замолчала, дыхание у женщины перехватило.

– Предлагаю осмотреть тело, – услышала я свой собственный, почти без запинок голос. – Уколы, порезы, кровоподтеки. Пусть мужчины его разденут и внимательно осмотрят. Надеюсь, матерым спасателям это не в диковинку? Пойдем, Люба, они без нас справятся…

А дальше была истерика. Я сидела на еловых лапах у потухшего костра, тряслась, не могла совладать со стихийным порывом. «Фамильная» скромность не позволяла рыдать в полный голос, поэтому подошедший сзади Борька не сразу обнаружил, чем я тут занимаюсь. Он нагнулся, обнюхал меня – и после этого начал изображать из себя старшего товарища.

– Ну, вот еще выдумала, Дашка, кончай реветь… – Он попытался по-отечески пристроить мою голову себе на плечо, и отчасти у него это получилось. – Нормально все. Одним – кончина, другим – неплохие шансы. Представляешь, ни уколов, ни порезов, ни кровоподтеков на теле Боголюбова нет. Если не считать, что все его тело – огромный синяк.

– Борька, – всхлипнула я, – скажи, что это не ты сделал. Ведь должна я верить людям?

– Хорошо, подруга, – серьезно сказал Борька. – Это не я. Легче тебе от моих слов?

– Нет… Но кто-то ведь его убил, скажи? Не так умирают от инфаркта. И от инсульта умирают не так. Они не бывают похожими на синяк…

Дальше я замолчала, потому что стали собираться люди. Потекли версии, фантазии, ложные воспоминания. Усольцев припомнил, как ночью слышал подозрительные голоса – якобы говорили тихо, но возбужденно. Глаза при этом он открыть не догадался. Сташевич уверял, что кряхтел встающий человек и хрустел бурелом в стороне от лагеря. А Невзгоде вдруг пришло в голову, будто не было дневального у костра: посреди ночи она приподнялась, но костер горел, а в памяти возникла фраза майора о том, что он будет дежурить первым, так что она без всякой тревоги уснула. А дальше было интереснее. Липкин объявил, что хватит мягкотелости, шутки кончились, пришла пора выворачивать карманы. К черту ложную гордость! А кто не согласен, тот подвергнется обструкции и будет выбираться из тайги в одиночку. Ага, подумала я, выдал мою идею за свою. «Выбор за вами, коллеги, – завис он над душой, угрожающе клацнув затвором «Каштана». – Прошу предъявить личные вещи. Всё на землю – шифры, коды, яды, спутниковые телефоны!» – «И правильно! – возбужденно воскликнул Усольцев, вздымая ствол. – Хватит корчить из себя неприкасаемых! Мешки наизнанку, одежду к осмотру! И бабы тоже».

Не у одной меня нервишки пошаливали. Ничего доброго мы, понятно, не нашли. Мужики обшаривали друг друга, я – Невзгоду, Невзгода – меня. Шерстили подкладки, сапоги, головные уборы. Вещевые мешки прощупывали несколько раз, отыскивая потайные карманы. С подозрением осматривали оружие – на чем и «отшутился» Турченко: дескать, в российском оружии и булавку не спрячешь, а вот во французском автомате «FAMAS» в районе курка имеется глубокий тайничок, о назначении которого никто не знает, но французские солдаты успешно прячут в нем сникерсы и презервативы.

– Ну вот, – невесело подвел итоги Липкин, – теперь мы твердо знаем, что от неизвестного яда не помрем. И спутниковой игрушкой не побалуемся. Остается надеяться на спасательную группу.

Мы вспомнили, что время не ждет. До выхода в нужный квадрат совсем немного времени (по крайней мере, километров), но поджидает ли нас там голубой вертолет с волшебником – вопрос интересный. Майора похоронили на месте стоянки – прогретая за ночь земля легко поддавалась. Опыт имелся: на ту же процедуру с Блоховым ушло значительно больше времени. С ориентиром было труднее: ни скал, ни причудливых деревьев с характерными приметами в округе не нашлось. В итоге прибили на дереве между ветвей изнанкой наружу спальник Боголюбова и нестройной цепью, в гнусном молчании потянулись на север.

Начинался четвертый день блужданий по тайге.

Этот день стал самым трудным. На первом же километре заморосил дождь. Мы продолжали движение. Я шла последней – вернее, не шла, а волоклась, обнимая встречные сосны, замирая, переводя дыхание, с трудом отрываясь от шершавой коры, чтобы брести дальше. События плохо укладывались в голове, я пыталась моделировать варианты ответов на трудные вопросы, но быстро прекратила, поняв, что все ответы – в Библии, а жизнь – разгул стихии. Изнуренные спасатели тоже не рвались в спринтеры. Они сбивались в кучу, потом вытягивались цепью, но я всегда оказывалась в хвосте, и это положение меня вполне устраивало. Меньше всего хотелось, чтобы кто-то таращился мне в затылок.