Возвращение. К волжским берегам

Книга «Возвращение к истокам. К волжским берегам» посвящается моему внуку Саше. Выдающемуся спортсмену, успешному ученику и Замечательному человеку с любовью и пожеланиями счастья!

Маме

Ветреный морозный зимний вечер.

На стене белеет календарь.

Ход времён нещадно быстротечен.

На дворе ещё один январь.

В памяти обрывки, отголоски,

Прожитых, так непохожих зим.

Писем старых, выцветших наброски, —

Лет, давно прошедших, едкий дым.

С фотографий стёртых смотрят годы.

Каждый штрих, как старый кадр, размыт.

Бархатный альбом взят из комода —

Век иной, совсем иная мода.

Встреча невозвратностью пленит.

Близкие уснули, тихо в доме.

Свет луны – сквозь полумрак окна.

Я альбом открыла, а в альбоме

Старый мир и старая страна…

Девочка, на вид совсем подросток,

Серые глаза, счастливый взгляд,

Принимает от сестры ребёнка.

Куйбышев. Январь. Больничный сад.

На снегу огней весёлых россыпь,

Блики городского фонаря.

Докторша, на вид совсем подросток, —

Это мама юная моя.

У вокзала за знакомым сквером

Разместился трехэтажный дом.

В памяти запомнился мне белым.

Тётя в нём была главным врачом.

Мама здесь дежурила ночами

Няней, акушеркой, медсестрой,

Годы обученья за плечами.

Принята в «родильное», врачом.

Её папа, фельдшер разных практик,

Гинеколог, главный врач, – сестра.

Настя – добрый, опытный наставник.

Продолжать историю пора…

От больницы несколько кварталов,

Звон трамвая: – Что, дойдём пешком?

Через край… шампанское в бокалах!

– Николай, Володя, мы вас ждём…

Шумная ватага подбежала.

Драгоценный передав конверт

Мужу, улыбнувшись, прошептала:

– Что застыл, словно усталый дед.

Бурки белые, пальто из драпа,

Тоже врач, и молод и красив,

Снег кружился, а счастливый папа

Дочку нёс под простенький мотив:

«Белла, Белла Донна, Донна дорогая,

Я тебя в таверне ночью ожидаю!».

Помнят до сих пор мои подружки

Все его весёлые частушки,

Песни о любви под мандолину,

На стене красивую картину.

Чтоб в душе оставили потомки

Образ «Неизвестной» незнакомки,

В каждом доме украшала стену, —

Атрибут из прошлых, непременный.

Это было, но уже потом,

А пока – пришли. Красивый дом

С аркой, площадь Куйбышева, рядом

Оперный театр, напротив парк.

Фонари и зимний город, радость.

Век двадцатый. Жизнь. Примерно так.

Свет в окошко падает рассветный.

Стол, альбом и снимков старых ряд…

Каждый интересен несомненно,

Но один приковывает взгляд.

Юная, на вид совсем подросток,

Серые глаза, счастливый взгляд,

Держит дочку, первого ребенка.

Куйбышев. Январь. Больничный сад.

На аллее возле строгих сосен

Ты стояла много лет назад.

Безутешно в сердце плачет осень…

С фотографий на меня глядят

Мама и отец – наряд по моде:

Шубка котик, шарф – шотландский твид,

Валеные бурки по погоде.

В центре снимка девочка стоит.

Шубка кролик, шапочка – цигейка,

Шарфик, валенки – серьёзный взгляд.

Дружная счастливая семейка —

Это было жизнь тому назад!

Возвращаюсь вновь к её истокам.

Город детства, милый старый дом.

Там над аркой свет знакомых окон,

Только нет людей любимых в нём.

В каждодневной суете столичной,

Где как данность день, как праздник год,

Расставанье с прошлым нам привычно,

Так же, как часов неспешный ход.

Но порою, вырывая даты,

Календарный нарушая строй,

Застываешь в горе, как когда – то,

Наблюдая за собой, за той.

В январе в рождественские святки,

В голове звучит набат времён.

Прошлое врывается украдкой,

Превращаясь в колокольный звон.

В праздничных весёлых поздравленьях,

В песнопеньях святочных ночных,

В лучший день, день своего рождения

Вспоминаешь близких и родных.

Вдруг, в минуты шумного застолья,

В ожиданьи счастья и любви,

Зубы стиснешь от внезапной боли,

На стене узрев календари.

Ветреный морозный зимний вечер.

Начинаем новый календарь.

Ход времён нещадно быстротечен.

На Земле ещё один январь.

Первый снег

«Первый снег, как мило», —

Вот и всё.

Землю белым саваном укрыл.

На душе тревожно и смурно…

Горестно бреду среди могил.

Снег, быть может, ты посланец сна,

Уносящего в печальный час,

Где прощались близкие сердца,

В декабре оставившие нас.

Первый снег, ты радовал всегда,

Ты дарил восторг, рожденье силы.

А сегодня, выглянув в окно,

Буднично шепчу, как мило, мило.

Грустный сон проснуться не велит,

Возвращает к родовым истокам,

Где отец смеётся надо мной,

Вязнущей в сугробах возле окон.

Состязается со мною дед,

Раз за разом в гонке, обгоняя,

Злюсь, опять упав на лыжный след,

От обиды, проиграв, рыдаю.

Из подлобья, не простив, слежу,

Как они о чём – то рассуждают.

Рассердившись к бабке ухожу.

Та меня без слова понимает.

Глаз весёлый блеск, лукаво скрыв,

И понятно – ей бы мои беды,

Разворчалась, сына осудив,

И чуть – чуть досталось даже деду.

Ну, а я сдаваться не хочу,

В уголке надолго затаилась.

А отец: «Ну, Олик, я шучу,

Выходи на ужин, сделай милость».

Так и быть, опять уговорил,

Запах пирожков обид дороже.

А ещё, надеюсь, что потом,

Шахматную партию предложат.

Вот уж от чего не откажусь,

Правда, мне и здесь не ждать победы.

Только я без боя не сдаюсь,

И порой ничья выходит с дедом.

Детство, детство, где уж нам забыть

Море слёз и упоенье смехом,

На любой, вскользь заданный вопрос,

Отвечала радость громким эхом.

Сундуки задумок и надежд,

Кошельки с признаньями подружек,

Кружева придуманных одежд,

Грёзы, согревающие душу.

Полные сокровищ чердаки,

Сказки, тайны – клад бесценный детства,

Не доступный для чужой руки,

Спрятанный навек в глубинах сердца.

И подарком, слаще калача,

И желанней леденцов звенящих.

Мягкий и пушистый первый снег.

По ноябрьской улице летящий.

А сейчас восторг, из дней былых,

Пробуждает медленно от сна,

И слезу в глазах, не медля, скрыв,

Отхожу тихонько от окна…

Первый снег, и новая зима.

Выпал первый снег. Пора в дорогу.

Значит будет новая весна.

Выпал первый снег, и слава Богу!

Ох уж, эта странная чечётка

Утро начинается с чечётки

Третий день отец долбит об пол.

Я сижу послушно у окошка

И слежу, чтоб дед вдруг не зашёл.

Бабка заглянула и смеётся.

Хоть сынок и молод, и красив,

А уж целую неделю бьётся

Под какой – то западный мотив.

Ох уж, это странная чечётка,

Не выходит слаженно и чётко.

Пол деревни сторожит у входа,

Не понять совхозному народу,

Почему зубной, в народе Колька,

Бьёт чечётку и когда, во сколько,

Загудит моторчик бормашины,

И приём начнётся, а причина

В том, что нет врачей у нас в округе,

А у Кольки золотые руки…

Учится сейчас на агронома,

Этого добра полно и дома.

Мы зерна стране даём в достатке.

А вот зубы, зубы не в порядке.

Колька нам их всем вставляет даром.

Ведь в России ходовым товаром

Коньячок – отличная находка

Вместо денег, – не отыщешь – водка…

Чтобы намертво во рту стояли,

Их столичной водкой обмывали.

Наш сосед ближайший, дядя Вася,

Уж неделю целую на квасе,

Зубы обточили, подровняли,

Только вот протез не подобрали.

Чтобы всё как есть в порядке было,

Кольке надо прикупить эфира.

А аптекарша лежит в больнице.

Ну, конечно, дядя Вася злится…

Ни поесть досыта, ни напиться.

Ну, скажите, как же тут не злиться.

Он мужик непьющий и спокойный,

Ну не то чтоб вовсе, – не запойный.

Брал Берлин, потом три года службы,

Понавёз подарков для Танюшки.

Платья, куклы, сумочки, игрушки.

В чемоданах это всё хранилось.

7 лет

Дочка родилась, и пригодилось.

Ну не дочка, родился б сыночек

И ему б хватило, между прочим.

Ну, так вот: она моя подружка,

И играем вместе мы в игрушки.

Мой то, был совсем сопливый парень,

А туда ж на фронт, в бою был ранен,

В Андижанский госпиталь отправлен.

Так в ноге осколок и остался,

С ним почти полгода провалялся,

Извлекать его врачи не стали,

Как умели ногу сохраняли.

Дома бабушка с ума сходила,

Сын один, уж как его любила.

Отшофёрил год и возвратился,

А потом на техника учился

В Куйбышеве, в школе зубопротезной.

Вот теперь зубной, для всех известный.

Учится еще на агронома,

Но каникулы проводит дома,

То футбол, то танцы, то попойка,

Но короночки шлифует бойко.

Чтоб ему быстрей освободиться,

Мне порой приходится трудиться,

То шлифую, то ползу под сени,

Если в подпол улетят от рвенья,

Говорит, – работай осторожно! —

Но остановиться невозможно.

Хочется познать науку сразу.

Вот и ползаю, ищу её заразу.

Отработали, обед и речка,

Стадо возвращается под вечер.

Всех овечек быстро в хлев загнали,

Утки дома. Куры на нашесте,

Папа собирается к невесте,

С матерью давно они в разводе,

На ночь к местной медсестре уходит.

Вечер продолжается чечёткой,

Это я уже скачу как слон.

Таня караулит у окошка,

И следит, чтоб дед вдруг не вошёл.

В жизни всё размеренно и чётко,

Но не эта странная чечётка.

С бабушкой. Как же в детстве бываем нелепы в своем желании настоять на своём. Взгляд изподлобья запечатлел фотограф.

И в прошлое зовёт

Врывается на миг из сна —

и в прошлое зовет:

Вставай, лентяйка, не до сна, —

на Волге ледоход.

Проснулась мудрая река,

взломала берега…

Всё, как тогда, когда всю ночь

я этот миг ждала.

Разлом реки, и грохот льдин,

и крик отца: Пошла…

Настеж распахнуто окно.

Восторг! Весна! Весна!

10 класс. Последний звонок.

Поле, ветер, сильная поземка

Поле, ветер, сильная позёмка

Замела дорогу на село.

Зги не видно, светится в потёмках,

Лампой освещённое окно.

Постучали в дверь, и нам открыли,

Боязливо пригласили в дом,

На скамье в прихожей усадили.

Встала бабка молча у икон.

Попросила Бога о прощеньи,

Помолилась за спасенье душ,

А потом кивнула нам с почтеньем.

– Вас на ужин приглашает муж.

Быстренько на блюдо побросала

Всё что было – плюшки, пирожок.

Принесла из сенцев кусок сала,

Вынула из печки чугунок.

Теребя смущенно угол шали,

Пригласила, – проходите в зал —

Чем богаты, мы гостей не ждали.

Угощайтесь тем, что Бог послал.

Дед скрыть раздраженье не пытался,

Дал понять, что мы не ко двору.

Мол пораньше нынче спать собрался,

Ведь работы много поутру.

Но чаёк горячий попивая,

Сахарок щипцами разломил,

Оживился, в такт словам кивая,

И фитиль поярче подкрутил.

Искорки в глазах уже плясали.

Всё не с бабкой вечер коротать,

Гости в пути многое видали.

И о том готовы рассказать.

Да и бабка, видно уж устала

От досужих песен ворчуна.

И для сна, взбивая одеяла,

Краем уха слушает сама.

Главное, про что ведут беседу:

Мол Гагарин, первый космонавт,

Мир чужой без малого, объехал.

Как героя мир его встречал.

Видано ли, космос покорили.

Кто? – простой рязанский паренёк

Землю нашу облететь осилил,

Первым на планете это смог.

Мол, не англичане, не французы

Не смогли такое совершить.

Дальше разговор про кукурузу,

– Ну, нашли о чём поговорить!

Поле, ветер, сильная позёмка

Замела дорогу на село.

Зги не видно, светится в потёмках,

Лампой освещённое окно.

Юность

Аромат степи, воды и солнца

Подарила юность мне моя.

Я была бездонна. И наполнить

Смог лишь мир с избытком бытия.

Ландыши старались всей поляной,

Колдовали с дубом и сосной,

Так, что я домой являлась пьяной

От их переклички колдовской,

А сирень дурманом ворожила,

Наклонившись низко над рекой,

Веток этих наломать спешила

И несла охапками домой,

Нам ромашки, дерзкие мальчишки,

Ворохом бросали на крыльцо.

И ковыль в моей руке, пушистый,

Щекотал любимому лицо.

Много лет прошло, и ароматы

Ненаглядной стороны родной

Будят в сердце нежность, а раскаты

Гроз ночных и утренний прибой

Создают гармонию мелодий

И рисуют песенность стиха.

Ароматы жизни дарит снова

Юность – Остов и моя основа.

И пьяные сирени во дворе

И в памяти моей живет весна,

Бушует, словно вечный океан.

Быть может, это первая любовь

Всплывает как счастливый талисман.

Быть может, это сердится судьба,

Нанизывая ниточку из грез —

В ней от ольхи сережек кутерьма

И солнечный букет из желтых роз.

В ней белых майских ландышей дурман,

И пьяные сирени во дворе.

Бушует, словно вечный океан,

Записка, что держу сейчас в руке:

– Ты знаешь, я хочу с тобой дружить.

Не скажешь – да, я не сумею жить.

Быть может, это ты моя судьба? —

И в памяти моей наша весна.

Бушует, словно вечный океан,

Та детская любовь, наш талисман.

18 лет. Куйбышев.

Аромат уходящих суток

Аромат уходящих суток

Будоражит душу надолго.

Я не знаю, смогу ль вернуться

К берегам твоим дивным, Волга.

Дом, почти погружённый в воду,

По весне, дарящей разливы,

Одряхлел, постарели ивы,

И от гроз стволы почернели.

Их трепали дожди и метели,

Но стоят, беспокоя память.

Юность, то, что навечно с нами.

За ветрами, снегами, едва ли

Разглядишь ожиданье и грусть.

Чаще – солнце. Цветы сирени

Мы в охапках в рассвет весенний

Уносили, кустов не жалея,

И бежали домой по аллеям.

Буду слушать и мечтать

Во дворе июльский дождик

Барабанит по корыту.

Дед ушёл и дверь закрыта.

Можно дольше полежать…

Все дела свои заброшу —

Буду слушать и мечтать.

Май 1976 года. Во дворе у дома бабушки и дедушки. Дочь Женя, пёс Мухтар и корова Красотка. Ретро по деревенски.

Ветлы у дома

«Ветла – дерево, распространённое в средней полосе России»

Большая энциклопедия

Село, в котором жили мои бабушка и дедушка, в котором вырос отец, состояло из двух улиц, протяжённостью чуть более половины километра, разделённых просёлочной дорогой. Эту одноколейку только условно можно назвать дорогой. Основное её назначение – продвижение комбайнов, тракторов, велосипедов к домам совхозных рабочих, свинарок, служащих второго отделения зерно – совхоза имени Масленникова. До середины июня всё свободное пространство вокруг покрыто густой травой. По ней приятно и почти безопасно бегать босиком. Обувь приобретается только для школы, туфли и резиновые сапожки на случай дождя. Для зимы необходимы валенки. Особая радость, когда в деревню приезжают валяльщики, снимают мерки, получают для работы от заказчиков шерсть овечью, белую, серую или чёрную. Для детских валенок используют особую от поярковых ягнят. Когда мастера привезут готовые изделия, то получат за товар деньги. Для весны в магазинах иногда покупают для детей сандалии. Берегут их для пасхи. Пасху в деревне дети ждут с нетерпением, празднуют радостно, красят яйца луковой шелухой, пекут куличи. Достаётся из шкафов изюм, взбивается «гоголь – моголь», который используют для украшения куличей. Если повезёт, детям удаётся полакомиться взбитым сахаром, оставшимся после того, как все куличи украшены. Основные пиршества – в сам праздник. И наряды лучшие – тоже на пасху. Наряжались, и большой оравой шли по домам с мешочками холщовыми, в которых лежали крашенные яйца, входя в каждый дом, чинно произносили: " Христос Воскрес!». После этих слов дети вручали хозяевам крашенные яйца. В подарок получали конфеты и печенье, специально припасённые в каждом доме для этого дня. Пасха, в коммунистической системе СССР, воспринималась, как естественная традиция, посвящённая встрече весны. Религиозный глубинный смысл этого большого православного праздника был близок только нашим бабушкам. И они, хотя бы таким образом, пытались нам привить главные заповеди: любовь, послушание, уважение к ближнему, к лучшим русским традициям. Мамы и бабушки из сундуков доставали красивые сатиновые и ситцевые юбки. Туфель на взрослых не помню – тапочки кожаные и сапоги резиновые, самая практичная одежда для села. Летом взрослые обычно ходят в галошах, таких какими пользуется в азиатских районах местное население. Для средней полосы галоши редкий товар. Завозят его из Казахстана и Узбекистана. Уже позже, бывая в этих регионах часто, я привозила их в деревню для бабушек, а себе покупала для занятий спортивным скалолазанием. Ну, и ещё, китайские кеды, которые всегда лежали на полках в магазинах Ташкента и Алма – Аты. В Куйбышеве продавались обычные кеды, изготовленные на советских фабриках. Счастливчикам удавалось купить китайские кеды с товарным знаком «Два мяча». Взрослые для поездок в магазин и центральную усадьбу пользовались велосипедами. Единственный автомобиль, который есть в деревне, это «Москвич – 207», принадлежащий моему деду, токарю мастерской, расположенной в центральной усадьбе совхоза. Центральная усадьба, просто совхоз в обиходной речи, отличается от деревни «невиданным» размахом. Имеются здесь – средняя школа, расположенная в двухэтажном кирпичном здании, несколько двух этажных домов (два или три), больница в одноэтажном типовом доме, характерном для застроек тех лет, которые обычно возводились в сельской местности. Были в центральной усадьбе аптека и столовая. И ещё, что особенно привлекало малышню: книжный магазин, почта, магазин культспорттоваров. Поехать в совхоз и прикупить что-то для себя из недорогих мелочей – весёлое приключение. Находится центральная усадьба совхоза в четырех километрах от нашего отделения, маршрут простой – хорошая грунтовая дорога, проторенная грузовыми машинами, которых в летний период немало движется от зернохранилищ и полевых ангаров, токов к Безенчукскому элеватору. Поля в нашем районе пшеничные, ржаные, и зерна сдавать необходимо строго по плану. Как хочешь крутись, а урожай должен быть высоким. Недаром в клубе, где проходят собрания, красуется лозунг: «Догоним и перегоним Соединенные Штаты Америки по производству зерна!». В совхоз ходим пешком или едем на велосипедах. Но чаще всё-таки на велосипедах, расположившись на одном вдвоём, а если есть мальчишки старшие, то и втроём. Один за рулём, второй на багажнике, если еще и мелких братьев и сестер берут, то на раму велика сажают к себе поближе. Велосипеды у всех взрослые, с мужской рамой, отцовские. «Школьники», такие как в фильме «Сережа», в те времена не по карману семьям были. Я – счастливая обладательница такого чуда. Отец привёз в подарок из города. А сюжет, о том как училась на нём кататься, один в один, сцена из моего любимого фильма. Сначала все старшеклассники попробовали на нём покататься. Потом сжалившись, посадили меня, разогнали, и с крутого вала, обрамляющего водный котлован, чтоб ехать смогла по инерции подольше, оттолкнули. Лет мне было шесть, с такими, по меркам деревни уже взрослыми, особо не церемонились. Ну, и полетала через голову при падении не раз, прежде чем научилась кататься. Да и то, помог отец, который, увидев безжалостный способ обучения, включился в процесс сам: бегал за велосипедом, придерживая за багажник, чтобы мне удавалось сохранять равновесие. Вся толпа оголтелой ребятни, вожделенно смакуя каждый поворот и падение, преданно бежала за нами. Когда бабушка позвала на ужин, отец милостиво оставил велосипед самому упорному «компаньону». С наступлением темноты красивый «Школьник» уже стоял в сенях и терпеливо дожидался рассвета.