Волшебное дуновение

Кукла или Театральные сны

театральная арабеска

Однажды он вошёл в театральную мастерскую – просто спустился по ступенькам из узкого коридорчика, как делают все наши посетители. Правда, от всех он отличался: при ходьбе чуть прихрамывал – и так величаво опирался на элегантную трость, что казался фигурой значительной.

Хотя роста, в общем-то, был небольшого.

Немногочисленный местный народ, в отличие от меня, не сразу и заметил его появление: незнакомец вдруг оказался рядом – и всё. «Мне вас рекомендовали», – коротко произнёс он вместо приветствия, словно обращаясь ко всем собравшимся. Но каждому показалось, что обращаются именно к нему.

Загадочный посетитель опустился в кресло, небрежно пристроив рукоятку своей трости на истерзанном жизнью подлокотнике, вскинул на колени раздутый кожаный портфель.

Щёлкнули замки. На Ольгином рабочем столе, вечно заваленном цветными лоскутками, скомканными эскизами и засохшими огрызками бутербродов, появилась довольно большая овальная коробка – добротная картонная коробка с высокой крышкой, украшенная виньетками и полустёртыми от времени иностранными надписями. Все – Клавуся, Мадам Юля, Ольга и я – мигом затаили дыхание.

Незнакомец снял крышку…

Знаете, что такое «сон наяву»?

Я раньше не знала. До этого случая.

Когда вы находите вдруг прозрачный, похожий на застывшую каплю росы, сверкающий камень на дне родника… когда пролетающая птица внезапно роняет в ваши руки сияющее солнечное перо… когда из лунного луча, игры света и теней, медленно сотворяется призрачный образ – и вы видите, созерцаете его, вопреки всем доводам протестующего рассудка…

Когда…

Среди незыблемого хаоса раскройного стола явилось очаровательное создание: фарфоровая малютка с лицом избалованной девочки. Её потрёпанные локоны были в беспорядке, изношенный корсаж почти не скрывал беззащитного кукольного тельца, но крошечные ступни в потёртых башмачках с недетской уверенностью упирались в поверхность обитого бархатом пьедестальчика.

Незнакомец несколько раз повернул незаметный ключ. Дрогнул-всхлипнул валик – и звуки музыкальной шкатулки наполнили швейную мастерскую. Маленькая танцовщица изящно подняла опущенную руку с обломанным веером, медленно поворачиваясь вправо; затем, столь же неторопливо, развернулась влево, опуская при этом веер – и поднося к лицу серебряное зеркальце, настоящее зеркальце маленькой феи…

Все потрясённо молчали. Понятно, не всякий день доведётся наблюдать танец старинной механической кокетки: даже в музеях, если повезёт натолкнуться, эти игрушки-автоматоны дремлют в витринах без движения, в тщетном ожидании магического поворота ключа.

Но было ещё что-то…

Я не могла оторвать взгляда от распахнутых глаз фарфорового существа: казалось, в них светится жизнь, сознание – и какое-то скрытое торжество. Над кем, над чем?

Завод кончился. Фарфоровая танцовщица замерла.

– Какая прелесть! И как жаль… – с восхищённым сочувствием выдохнула Мадам Юля.

Незнакомец живо обернулся к ней:

– Вы, конечно, заметили, в каком она состоянии? Здесь необходима реставрация, рука мастера. Ведь вы – художник, я не ошибся? Я полагаю, вы не откажетесь?

Его вопрос прозвучал как утверждение, почти указание. Даже наша всеведущая Мадам Юля слегка растерялась.

– Я? Но позвольте… здесь, скорее, нужна швея. Да-да, именно – кукольная швея! Вот Ольга могла бы, – эксцентричная художница быстро повернулась к Ольге, одной из двух театральных портних. – У неё исключительно золотые руки! Исключительно!

Вторая портниха Клавуся слегка надулась, но Ольга поспешно замотала головой:

– Ни-ни-ни! Я не возьмусь ни за что! Я театральных кукол одеваю, здоровенных. Мне ещё не приходилось иметь дело с такой… с такой деликатной работой.

Но странный Хромой, похоже, уже принял решение.

– Всегда приходится делать что-то впервые, – почти улыбнулся он: не губами, а легчайшим оттенком голоса. – Я знаю, у вас это превосходно получится!

Ольга всё еще колебалась. Все дружно бросились её уговаривать. А в глубоких глазах незнакомца уже светилась лукавая уверенность в успехе. На какое-то время все отвлеклись от самого предмета спора – от куклы. Я взглянула на неё – и могу поклясться! – перехватила насмешливый взгляд её фиалковых глаз. На долю секунды эти глаза задержались на моём лице, скользнули прочь, отыскивая Ольгу… Крошечная рука с зеркальцем дрогнула – казалось, случайно – и зеркальный зайчик коснулся Ольгиного лица. Я зажмурилась.

– Хорошо, – тотчас сдалась Ольга, – я постараюсь.

– Вот и чудненько! А веер мы со Малявочкой сделаем, – щедро пообещала Мадам Юля, глядя уже в мою сторону. – А, Малявочка? Ты у нас китаец почти, сладишь веерчик мелкоскопический?

Я открыла глаза. Кукла таращилась в пустоту бессмысленно и очаровательно. Обычное кукольное личико – счастливое, на грани полного идиотизма…

– Их бин, – машинально кивнула я с тарабарским поклоном, – будет вам веер.

Таинственный Хромой пристально посмотрел на меня – и отвернулся.

Странный такой взгляд…

В крошечном мирке театральных мастерских было всё: рабы, надсмотрщики, шпионы, непонятые гении. Были разочарования, успехи, предательство и любовь. Были также неудобоваримые порядки, странные вещи, фальшивые деньги – как и везде. Был здесь и свой правитель – начальник и настоящий деспот. В силу редкого стечения обстоятельств аристократическая европейская кровь причудливо смешалась в нём с восточной, породив личность исключительную. Он мог и миловать, а мог казнить без суда – и казнил частенько: летели с плеч головы провинившихся, особенно – театральных бутафоров. Казнённых быстро сменяли новички, мы едва успевали запоминать их имена. Валериан Генрихович, он же Валериан Кровавый – в одном лице и начальник мастерских, и кукольный механик – царил над нами, как кровавый шекспировский герой.

А значит, скучать не приходилось.

Вот и сейчас, эхом царственной поступи разгоняя тишину коридорчика, он шествовал к нам – вершить судьбы и поворачивать колесо истории. В дверях правитель на мгновение столкнулся с незнакомцем. Тот оглядел Кровавого с головы до ног довольно бесцеремонно; затем отвернулся – и вышел, постукивая тростью.

Правитель исполнился неподдельного монаршего изумления. Возможно, это спасло кого-то из нас от скорой и неминуемой расправы.

– Что за наглость?! Кто это? – вопросил Кровавый, сурово глядя вслед дерзкому посетителю. – Кто смеет тут в рабочее время…

Но Мадам Юля молча указала ему на нашу фарфоровую гостью. Глаза Кровавого встретились с наивным взглядом кукольной кокетки и – о чудо! – правитель расплылся в приторной улыбке.

Все с облегчением вздохнули: гроза прошла стороной.

Она приворожила его, точно вам говорю…

Дни шли за днями, а таинственный незнакомец всё не шёл у меня из головы. Его насмешливый взгляд, его элегантная хромота, неведомое содержимое его загадочного портфеля, исторгнувшего из своих недр столь удивительное фарфоровое создание – всё будоражило моё неуёмное воображение. То мне казалось, что он – засекреченный граф, живущий среди пресной скуки обыденности своей тайной графской жизнью, состоящей из романтических тайн, непредсказуемых поступков, скучновато-незыблемого ежевечернего музицирования при свечах – и, конечно же, чудом уцелевшего богатого наследства его прадедов.

То он становился магом – сильным магом, но вовсе не добрым: воинственным магом, азартно противостоящим своим многочисленным врагам. Искусными чарами он оживлял неживое, и куклы служили ему, его особым коварным целям.

То незнакомец представлялся мне самим дьяволом – хромым, с искрой в глазу.

Вскоре выяснилось, что не только меня он лишил покоя.

– Что-то давно иностранец наш не идёт, – обронила как-то Клавуся: слишком буднично, чтобы счесть слова её обычной болтовнёй – она явно изнывала от любопытства.

– Какой иностранец? – чересчур небрежно спросила Ольга.

Знаю, уж она-то всё это время точно не находила себе места: Ольга вообще не выносила загадок. Всякая нераскрытая тайна мучила её до кожного зуда, любой доверенный ей секрет лежал на сердце тяжёлым бременем до тех самых пор, пока не срывался в мир с предательского её языка.

Обычно это случалось скоро.

– Хромой. Тот, что девочку принёс, – не отрываясь от шитья, уточнила прилежная Клавуся.

Надо же, ей незнакомец казался просто хромым иностранцем. И заметьте, она не сказала: «куклу».

– Да, не идёт, – кивнула Ольга. – А мне очень бы надо с ним посоветоваться: прямо не знаю, какую тут ленточку крепить на корсаж. И кружева вот я подкрасила чаем – но сомневаюсь, подойдут ли.

Сразу так много причин. И слово «девочка» её нисколько не удивило.

– А вам он не показался… странным, – осторожно поинтересовалась я, – этот Хромой?

– Богатый, по всему видать. Портфель-то вон какой шикарный! И трость дорогущая, – заметила Клавуся. – Может, из бандитов.

Вот так поворот! Я попыталась представить незнакомца главарём банды головорезов или шайки ловких мошенников, ворочающих крадеными состояниями – но выходило слишком скучно. Разве что предводителем пиратов. Кстати и нога хромая, возможно – протез.

В пираты он годился.

– А покажи, Ольга, как получается, – зевнув, попросила Клавуся.

Ольга охотно – она явно гордилась своей работой! – отперла шкаф и осторожно сняла с полки танцовщицу, нежно обёрнутую для сохранности узорчатым индийским платком. Лёгкий шёлк соскользнул…

Теперь на кукле была новая кружевная юбка, атласный корсаж отливал багрянцем спелой вишни, тугие каштановые локоны изящно обрамляли головку. Фарфоровая девочка казалась довольной.

– Хороша!

– С тебя веерчик, – повернулась ко мне Ольга. – Обещала.

– Будет, будет вам веерчик.

– Клава! Ольга! Быстро ко мне! – громом прокатился по мастерским вопль Валериана Кровавого.

– Вот дьявол! Опять небось руку повредил, – проворчала Ольга, на ходу прихватывая из ящика бинт и перекись водорода. – Точно что Кровавый. Чёрт безрукий!

У неё с местным правителем были свои отношения.

Ольга вышла, за ней проковыляла вездесущая Клавуся.

Я осталась одна с фарфоровой гостьей. Девочка смотрела сквозь меня ясно и бездумно – так восхитительно.

– Я сделаю тебе веер, лучший веер, какой ты только можешь вообразить, маленькая лгунья. Только скажи: кто ты? Кто твой хозяин?

Кукла безмятежно молчала.

Вам снятся цветные сны?

Кто-то, не помню – давно, ещё в детстве – уверил меня, что цветные сны видят одни сумасшедшие. И в глубине души я должна была признать себя таковой – мне ведь снятся только цветные. Всегда – лишь цветные. С тех пор я спрашиваю у всех: какие сны вы видите?

И выясняется, что цветные. Или никаких.

Похоже, весь этот мир сошёл с ума…

Крошечный веер лежал на столе: тончайшие бамбуковые лучинки-лучики и лоскуток прозрачного шёлка, как лепесток бледной розы. На золотистом шнурке – две бисерные кисти размером с горошину.

– Охренительная красота! – похвалила Мадам Юля.

Эта элегантная дама любила ввернуть крепкое словцо. Неуместные в приличном обществе слова она склоняла, спрягала, сокращала в меткие наречия, разворачивала живописными прилагательными и, мастеря из них чудовищные для непривычного уха фразы, щедро пересыпала их энергичными деепричастиями – тех же непристойных корней.

Истинный, истинный художник!

Мадам Юля склонилась над веером и тонкой кистью выводила на нём плавные изгибы обожаемых ею хризантем. От неё по-осеннему пахло дорогими духами – пахло «Климатом».

Духи «Климат» – так прочла однажды Ольга загадочную надпись «Climat» на шикарной французской бутылочке: по буквам, как все мы привыкли в школе. Простецкая эта шутка у нас прижилась.

Веер получился японский и очень-очень старинный. Ведь здесь, в театральных мастерских, мы давным-давно привыкли делать то, чего в природе никогда не существовало. Причём делать так убедительно, что не оставалось ни малейших сомнений – именно таким это неведомое «не́что» и должно было быть.

Я вложила веер в кукольную руку, закрепив его тоненьким штырьком.

– Держи, держи свой веер, маленькая обманщица, – украдкой шепнула я, склоняясь над застывшей танцовщицей. – Уж я-то прекрасно знаю, что ты сама это можешь.

В ту же ночь она пришла ко мне во сне. Фарфоровое личико было живым, тёплым, глаза сияли.

– Я – Агата, – улыбнулась она. – И я живая. Это поняла только ты – и лишь потому, что я сама этого захотела. Не спеши узнать больше. Ещё успеешь, подружка.

Она обвила мою шею своими крошечными ручками так крепко, что мне стало трудно дышать.

Я проснулась с бешеным сердцебиением…

На следующий день, выходя от опальных бутафоров, я услышала в швейной мастерской смех, голоса – и живо спустилась туда по скрипучей лесенке. Таинственный Хромой сидел в кресле, спиной к двери. Знакомая трость отдыхала на подлокотнике. Кукла красовалась рядышком, на столе.

– Очаровательно! Прелестно! Какая тонкая работа! Просто восхитительно! – посетитель щедро осыпал комплиментами зардевшуюся Ольгу, Мадам Юлю – а заодно и подвернувшуюся Клавусю. – Это лучше, чем можно было вообразить! Даже лучше, чем было… было когда-то.

– Вы это помните? Помните, как было когда-то? – искренне удивилась Мадам Юля. – По-моему, для этого вы ещё слишком молоды – хо-хо-хо! Ведь этой кукле никак не меньше ста лет!

Незнакомец рассмеялся:

– Девяносто девять, всего лишь девяносто девять! Полюбопытствуйте – вот и дата.

Он перевернул куклу – тёмные локоны взметнулись, точно пугающие крылья ночного мотылька. На подставке была надпись: «1878 годъ. Агата».

– Так вот как зовут нашу очаровательницу – Агата! – воскликнула Мадам Юля.

Я вздрогнула и задела локтем шаткую гладильную доску. Утюг, звякнув, завалился на бок. Незнакомец обернулся:

– Вы не обожглись?

– Нет. Утюг холодный.

– Будьте осторожнее, – улыбнулся он.

Странная, странная улыбка…

– А я вот чего ещё спросить хотела, – отвлекла Хромого нетерпеливая Ольга, – про ленточку на корсаж. Эта подойдёт ли? Я что-то сомневаюсь, прежняя была понежнее.

– Да, эта не годится, – согласился незнакомец, едва глянув на ленточку. – Нужна другая. Помните, как на антикварных коробочках с драгоценностями? Я принесу.

Антикварные коробочки с драгоценностями? Ну и фрукт.

Он простился и вышел. Все потихоньку вернулись к своим занятиям. Только Ольга долго разглядывала надпись на подставке, ковыряя её перламутровым ногтем и с большим сомнением качая головой:

– Надо же – Агата! Склероз склерозом, но зуб даю: этой надписи раньше тут не было…

* * *

Вскоре пропал наш начальник, пропал внезапно. Он не вышел на работу, что само по себе было явлением исключительным. Сначала Валериана Кровавого сочли больным, но быстро выяснилось, что его нет и дома. Версии выдвигались самые фантастические: от грандиозного загула по причине заныканного от жены наследства восточного дяди-хана – до просто несчастного случая насмерть.

– Да какой несчастный случай? – ухмылялся, энергично потирая руки, второй кукольный механик Максим. – С ним-то?! Да на него кирпич упадёт – и тот промахнётся. Ждите, скоро он объявится, злодей наш.

Но злодей не объявился. Ни старания родственников, ни усилия милиции не принесли результатов. Правитель мастерских бесследно исчез.

Максиму поручили временно замещать Кровавого, и он третью неделю с усердием обмывал назначение. Дисциплина ослабла, работа шла своим чередом. В нашем маленьком мирке настали смутные времена.

На фоне таких небывалых событий очередное появление странного Хромого прошло почти незамеченным. Он вручил Ольге обещанную ленточку, полюбовался фарфоровой красавицей и объявил, что зайдёт через неделю – забрать куклу и полностью расплатиться.

Выходя, он на мгновение склонился над маленькой танцовщицей, точно поправляя её локоны, но я была уверена: он что-то шепнул ей.

Агата улыбалась.

На следующий день, заканчивая кукольный наряд, Ольга уколола палец. Пустяшная ранка воспалилась и никак не хотела заживать; затем распухла вся рука. Пришлось отправить Ольгу к хирургу, ей дали больничный, назначили уколы, процедуры – сплошная канитель… Какая уж тут работа?

Тогда-то и позвонил Хромой. Как водилось, в отсутствие Ольги к телефону подозвали меня. Незнакомцу срочно требовалась кукла, да как на грех у него разболелась нога, и он нижайше просил доставить Агату к нему домой. Тем более что это буквально рядом.

Он назвал адрес. Всё звучало так убедительно…

Но что-то смущало меня – что-то едва уловимое.

Боясь взглянуть на неё, я водворила в футляр обёрнутую шёлком возмутительницу нашего спокойствия, вышла из театра – и окунулась в мокрую петербургскую осень. Под ногами шуршали ворохи янтарных листьев, а мне казалось: это кукла ворочается в картонной упаковке. Я даже замедляла шаги, останавливалась, прислушиваясь…

Но в коробке было тихо.

Вот и высокая арка подворотни, помутневшее витражное окно на сумрачной лестнице, кружевные и очень пыльные чугунные перила – всё, как и следовало ожидать…

Даже звонок на двери был старинный, механический. Как ключик кукольного завода.

Я осторожно повернула его два раза, точно приводя в действие пружину неведомого устройства: протяжная трель рассыпалась по длинному коридору, угасая в его глубине. Прошаркали чьи-то ноги, замок звякнул – и дверь медленно отворилась…

Я вошла. Того, кто отпирал, в прихожей уже не было, не было вообще никого – горел лишь бледный розовый светильник, похожий на газовый рожок из безвозвратно ушедшего века. В большом тусклом зеркале я наткнулась на растерянный взгляд моей зеркальной спутницы, словно вопрошавший: «Что мы делаем здесь?»

– Проходите, проходите! – донёсся из недр квартиры знакомый голос, от которого я невольно вздрогнула. – Простите, что не встречаю.

В дальнем конце прямого тёмного коридора пробивался слабый свет из полуоткрытой двери. Я помедлила мгновение – и пошла на этот свет.

И на этот голос.

Голос из сна.

Считается, что внезапное удивляет. Мне кажется – это не так. Когда что-то случается внезапно, для удивления уже не остаётся места: мы испытываем неловкость, испуг, растерянность – мы просто выпадаем из равновесия.

Кроме тех случаев, когда это внезапное ожидалось давным-давно. И ожидание таилось, где-то на самом донышке души…

Передо мной была Агата.

Нет, не кукла.

Она не красовалась на своей подставке, эффектно вскинув новёхонький веер. Агата сидела в кресле у окна, откинув на высокую бархатную спинку прелестную головку в каштановых локонах. Я растерянно взглянула на принесённый мною кукольный футляр – Агата в кресле рассмеялась. Она стремительно поднялась, подошла ко мне, мягко взяла коробку из моих рук, поставила её на овальный столик.

Я заворожённо наблюдала, как она снимает крышку…

В коробке была Мадам Юля, настоящая Мадам Юля.

Маленькая Мадам Юля – в своей любимой клетчатой юбке-клёш и блузе из синего шелка. Пухлые ножки художницы скрестились в эффектной балетной стойке, той самой, которую она так охотно демонстрировала нам всякий раз, когда, выпив чаю, вспоминала бурную творческую юность.

Агата повернула ключик: музыка зазвучала – и Мадам Юля энергично задвигала руками, казалось, прищёлкивая невидимыми кастаньетами. Ведь ей всегда нравились испанские танцы.

– Ты удивлена?

– Нет. Совсем нет, – ответила я, не отрывая глаз от танцующей Мадам. – Но почему она?

– Не только она, – загадочно улыбнулась моя собеседница, – смотри же!

Она указывала на высокий шкаф слева от окна, шкаф во всю стену. За стеклянными дверцами на полках разместились куклы, механические куклы, подобные той, что некогда принёс нам таинственный незнакомец – много, очень много, целая пропасть кукол. Продавщицы цветов и мороженого, дворник с метлой, трубочист, повар с поварёшкой и медной кастрюлькой – и другой, с дырчатым блином на блестящей сковороде; охотник с собакой, уличный регулировщик с полосатым жезлом; музыканты со всевозможными инструментами, целый оркестр.

Агата распахнула дверцы, предлагая мне хорошенько рассмотреть своё уникальное собрание.

– А она, – усмехнулась Агата, устраивая Мадам Юлю между балериной в кремовой пачке и нагловатым цирковым жонглёром, – всего лишь показалась мне забавной.

Тут, к ужасу своему, я заметила на верхней полке пропавшего нашего начальника, Валериана Кровавого.

– Как? И он?!

– И он, – кивнула Агата, – такой редкий экземпляр. Я просто не смогла удержаться.

Коварная очаровательница сняла с полки кукольного деспота – и он возмущённо заскрипел руками, грозно заворочал глазами. Такой маленький, такой сердитый…

Но мне показалось, что на дне его свирепых глаз таится отчаяние.

Повертев в руках, Агата водворила Кровавого на прежнее место. Я проводила несчастного грустным взглядом – и вдруг заметила сбоку, в самой глубине шкафа, таинственного нашего незнакомца, с неизменной тростью в руке.

– Хромой? Неужели… неужели и он – кукла?! – невольно вырвалось у меня.

– Все мы – куклы, – усмехнулась Агата. – Вещи живут долго-долго, дольше людей. Куклы живут долго. Иногда мы становимся людьми – на какое-то время, когда нам этого хочется. Выходим в свет, смотрим, как меняется жизнь. Хотя, в принципе, мало что меняется в этом мире. Ты сама это поймёшь… поймёшь неизбежно.

Агата протянула ко мне свою нежную, сияющую, как фарфор, руку.

Я должна была бы отпрянуть – но не смогла.

Она коснулась меня. Голова моя закружилась – мне показалось, что я стремительно падаю в бездну.

Всё вокруг вдруг стало таким огромным…

Серьга

весенняя городская сказка-круговорот

Серьга сорвалась – и вниз с балкона!

Была она продолговатая, прозрачная, как слеза.

Горный хрусталь, бабушкино наследство.

Серьги-сестрицы – похожие, как две капли воды – хранились в старинной шкатулке, обитой бархатом, и дополняли наряд своей новой молодой хозяйки только по праздникам. А теперь вот одна взяла – да и выскользнула из уха хохочущей Лёли, юркнула сквозь перила, несколько раз сверкнула на лету – и вонзилась в жидкую весеннюю грязь. Так глубоко ушла, что лишь кончик дужки торчал.

Сколько ни искали пропажу – не нашли.

Каркалия Каркловна с интересом наблюдала за происходящим. Люди внизу казались маленькими, беспомощными: топчутся, вглядываются в лужи, ковыряют палкой раскисшую тропу.

Пошумели, повздыхали – ушли.

Каркалия Каркловна взлетела, покружилась, устроилась веткой ниже, потом – ещё ниже; затем перебралась на самый последний обломанный сук, как раз над местом недавнего происшествия. Моргнула, каркнула для порядка, глянула туда-сюда: тихо. Порхнула на землю, покачала крыльями, сделала шажок-другой-третий…

– Смотрите – ворона! – донеслось сверху. – Никак за серьгой пожаловала, зараза? Кыш-кыш! Чем бы кинуть?

Чем кинут, Каркалия Каркловна выяснять не стала. Она ловко ухватила клювом серебряную дужку – и взвилась с добычей в мгновение ока.

– Смотри, смотри – понесла! – восторженно завопили с балкона весёленькие гости. – Смотри, Лёлька, ворона твою серьгу нацепила! Эге-гей! Зиме конец!

Хрустальная капля пронзила весенний воздух – и поминай как звали!

В большом гнезде на высоком тополе шли приготовления: заселялись. Зять Каркашкин и дочка Кариша утыкивали сучки и щепки в прошлогодние плетушки, чтобы стало покрепче и поуютнее – ожидалось потомство.