Корова Стеллера, или Проверка правописания по-французски

– Что произошло, Павел Михайлович? Потеряли что? – вытянув шею, спросил напуганный Михельсон.

Ротмистр кинулся к портфелю из плотной крокодиловой кожи. который всегда носил с собой, и, раскрыв его, засунул кисть руки в потайное отделение, потом в другое покрупнее, потом обратно в потайное. Затем перевернул портфель вверх тормашками и вывернул всё, что там находилось, на пустую столешницу. Михельсон и Кузьмич сделали шаг к столу в желании помочь. Ротмистр исказился в лице и, вытащив из кобуры наган, заорал:

– Стоять на месте, застрелю!

Белый как мел Михельсон схватился за сердце и, захлопав глазами, заскороговорил:

– Что же вы нас так пугаете, милостивый государь? Так ведь и родимчик может хватить, у меня сейчас сердце остановится.

– Где?! – заорал Клочков и поднял на Михельсона мутные страшные глаза.

– Что где, Павел Михайлович? Побойтесь бога, объяснитесь, наконец! – вскричал бледный старший делопроизводитель.

– Где?! – заорал еще сильнее Клочков, обратясь к денщику, стоящему навытяжку по стойке «смирно».

– Не могу знать! Не могу знать!

Клочков потеряв дар осмысленной речи, ткнул пальцем в портфель и снова заорал.

– Это там!.. Там!

– Да что там, Павел Михайлович? Объяснитесь, может, мы вам поможем чем-нибудь? – взял себя в руки Михельсон.

– Где?! – снова заорал чиновник по особым поручениям.

– Воды! – скомандовал Семен Фридрихович. – Дайте ему воды!

Кузьмич кинулся к бочке в коридоре, зачерпнул полную кружку, бегом вернулся в кабинет и окатил своего непосредственного начальника прямо в лицо. Тот отпрянул от неожиданности, лицо от ярости налилось кровью, но угроза апоплексического удара, очевидно, прошла. Глаза ротмистра вернули осмысленное выражение, он сел на вовремя подставленный стул и глубоко выдохнул. Михельсон в ожидании объяснений сел рядом.

Так молчали с минуту. Потом Клочков сказал.

– Сбондили.

– Очень хорошо, – погладил его по коленке Семен Фридрихович. – А что именно злодеи похитили?

– А вот именно то, что искали у меня, у вас и у Ивана Генриховича, чтоб ему, едрит педрит навыворот, тридцать три раза через одно место!

И снова, выпучив глаза на собеседников, заорал на весь дом:

– Где?!!!

Михельсон и Кузьмич бросились из канцелярии вон.

– А ты слышал ли, душа моя, Николай Владимирович, что во Владивосток приезжает Рашель Бутон? – спросила Софья Николаевна мужа за вечерним чаем.

Горничная укладывала детей спать – Сашу и Мишеньку, двоих старших девочек отправили на лето к дедушке в Саратовскую губернию. Остальные дети уже жили, почитай, самостоятельной жизнью.

У родителей оставалось полчаса до ежевечернего доклада. Николай Владимирович имел привычку работать до поздней ночи, и подчиненные знали, что и в полночь к нему могут прийти, если по неотложному делу.

– Можешь ты пообещать мне сделать, если я попрошу? В конце концов, не так уж много я у тебя просила.

Николай Владимирович догадывался, куда клонит жена, но не хотел заниматься тем, в чем выглядел некомпетентным.

– Можешь ради меня сделать одно дело? – настаивала супруга и, после недолгого молчания мужа, поставила вопрос жестче: – Можешь вообще что-то сделать ради меня?

– Ты, мне кажется, матушка, что-то хочешь сказать, но никак не можешь сформулировать, поэтому я не могу тебе ответить на неделикатно поставленный вопрос. В чем именно я должен тебе помочь?

Но и Софья Михайловна сдаваться не хотела, и прежде чем сформулировать вопрос, желала получить достаточные гарантии для положительного ответа.

– Почему я отдаю тебе себя всю? Всю жизнь положила ради тебя и детей, тогда как ты и мизинчиком не можешь пошевелить, когда я о чем-то прошу?

Николай Владимирович также начал потихоньку закипать, как самовар в первой стадии, когда с помощью сапога кухарка раздувает уголья внутри самоварной утробы.

– Вот я и прошу тебя сказать, чего, собственно, ты хочешь? Как же иначе я могу исполнить твои требования?

– Я не могу требовать, и ты это прекрасно знаешь, я могу только умолять.

– Еще скажи: «На коленях»! – буркнул супруг в усы.

– Если угодно, и на колени встану.

– Полно, матушка, дурью заниматься, – в самоваре пошли первые, еще слабые, едва различимые пузырьки.

Бульк-бульк!

– И зачем я сюда ехала? Ехать сюда из центра России в глушь, практически деревня на краю земли!? Дальше-то куда ты меня потащишь с маленькими детьми, изверг?

Бульк-бульк!

Большая половина деток уже значительно подросла, кое-кого можно было уже и замуж отдавать.

Николай Владимирович предпочел не отвечать в ответ на горькую инвективу, только нервно жевал кончик уса, на конце которого загустилось крыжовенное варенье. Между тем, художественный руководитель «театра Мономаховых» встала во весь рост и в качестве протеста бросила чайную ложечку на стол. Ложка зазвенела как колокольчик на скачках.

– Я умираю здесь каждый день. Это ты обещал мне, когда я выходила за тебя замуж? Ты убить меня хочешь? Бессердечный эгоист! Ты всегда был эгоистом!

– Что ты хочешь? – твердо сказал губернатор. – Я хочу знать, наконец, что вам от меня угодно?

В самые патетические минуты жизни супруги переходили на «вы».

– Вы меня не хотите слушать! – закричала Софья Михайловна.

– С какой стати? Я весь обращен в слух, сударыня. Милости прошу! Слушаю.

– Не кричите, милостивый государь, я не ваша горничная, – вспылила несчастная жена.

– Я и на горничных не кричу, уважаемая Софья Михайловна. Откуда, из каких источников, мне интересно знать, у вас такая обо мне резолюция?

Но Софья Михайловна его не слушала. Пришло время выговориться. И её понесло, как на тех же скачках. В самоваре забурлил белый ключ.

– Увидела бы моя маман наше здешнее житьё-бытьё, она бы в ужас пришла! А дети? Наши бедные дети?! Что они здесь видят?

– Детям очень важно увидеть и понять свою страну. Для расширения сознания, наконец. На этом краю земли, как вы изволили выразиться, побывали такие всемирно известные личности, как…

Николай Владимирович сбился и защелкал пальцами, прося помощи у своего диспутанта. Но супруга не имела никакого желания облегчать ему жизнь.