Хлопок одной ладонью
- -
- 100%
- +
– Машина времени с задним ходом? А если продолжить? За этот момент? Изделие исчезнет?
– Отнюдь. Восстановилось – и все. Потом вновь начинается естественное старение. У железа – одно, у биоткани – другое. Что особенно полезно для реставраторов, процесс можно остановить на любой стадии. Зачем нам абсолютные новоделы? Вещь должна иметь приличный для экспозиции или изучения вид, но оставаться достаточно старой…
– Действительно. Чудо какое-то. Это ж не только мечта антиквара, это вообще… Беспроблемный ремонт чего угодно… Переворот в мировой экономике.
– И ее же гибель в обозримом будущем. Или как минимум коллапс. Жесточайший всемирный кризис перепроизводства, массовая безработица и так далее… Мы с моими друзьями очень долго размышляли и рассуждали и в конце концов решили все сохранить в строжайшей тайне.
«Ну да, – мысленно согласился я. – Почти то же самое, что дубликатор. Мы и сами ни на миг не вообразили, что следует явить его прогрессивному человечеству для скорейшего построения коммунизма путем достижения всеобщего изобилия. Но ноги тут, похоже, растут из одного и того же места. В смысле, что у дубликатора, что у этой «штуки».
– И как же вы машиной и не попользовались? В реальных целях? Потрясающая выдержка и стоицизм.
– Иногда пользовались. Но нечасто и исключительно в научном смысле. Та же Светлана Петровна много ценных, но безнадежно поврежденных документов ввела в оборот. Экспонаты некоторые привели в подходящее для экспозиций состояние. На этом – все. Но о сути этой работы и самом факте существования устройства знают, вернее, теперь уже знали (увы, годы неумолимы) лишь несколько человек, и никто не проболтался.
– Умеете вы друзей подбирать, – совершенно искренне сказал я. – И, судя по всему, в целях личного обогащения вы аппарат тоже не использовали…
Вайсфельд возмущенно взмахнул рукой.
Да, именно тот типаж, интеллигент-бессребреник.
– Но последнее время случилось нечто неожиданное и непредвиденное, так?
– Именно так. И, может быть, это связано с вашим здесь появлением? – вдруг наставил на меня палец Вайсфельд.
– Или – наоборот. А все же, что произошло-то?
– Неделю назад аппарат включился сам собой, чего раньше никогда не бывало, и заработал в абсолютно другом, незнакомом мне режиме. А обратиться за помощью было уже не к кому. Я умел только включать и выключать систему для «реставрации». А тут началось нечто совсем другое и непонятное. Все гудело, мигало, вспыхивало, вот как сейчас, даже главный рубильник не сработал, хотя я попытался отключить питание…
Вайсфельд указал на мраморный щиток с очень старомодным, массивным медным рубильником, снабженным эбонитовой ручкой, пристойной старому мечу.
– Последним выходом было бы просто перебить силовой кабель, но я, знаете ли, не рискнул.
– Почему?
– Страшно стало, – честно ответил директор. – Самым примитивным образом. Только подумал об этом, как меня охватил страх такой силы, что ни ногой шагнуть, ни руку поднять.
– А то, что случилось там, – я показал пальцем в потолок, – вы связываете именно с включением аппарата?
– Да как же не связывать? Все изменения и парадоксы в городе происходили и происходят в прямом соответствии с тем, как ведут себя стрелки и указатели…
Он показал рукой, и я увидел, что некоторые приборы, внешне похожие на электроизмерительные, но с другими, непонятными символами на циферблатах, круглых и дугообразных, действительно ведут себя как компасы в магнитную бурю или тахометры непрерывно перекидываемых с режима на режим сумасшедшим механиком турбин.
– Систему с непривычки заметить трудно, но я за пятнадцать лет кое-как начал в этом разбираться. Вот эта, например, стрелка при работе с предметом весом в килограмм, перемещаемым ко времени своего создания на триста, к примеру лет, отклоняется едва ли на пару микроделений, а сейчас ее зашкаливает, ограничитель едва не гнется. А это может значить что? Я думаю, или деформация по времени на тысячи лет, или по массе на сотни тысяч тонн. Что, в общем, и соответствует наличным потрясениям. Так это только один указатель, а тут их посмотрите, сколько, и все они словно взбесились…
Разобраться во всем этом мне, само собой, было не по силам. Не тот уровень подготовки.
– И что, – осенило вдруг меня, – вы, когда здесь разбирались, никаких схем, инструкций, табличек-указателей не обнаружили? Так ведь не бывает. Обязательно хоть что-то похожее должно быть. Тем более если техника старая. Мы, когда пацанами были, и немецкой трофейной техники насмотрелись, и ленд-лизовской. Станки, машины, радиоприемники, телефоны, самолеты, само собой… Да вы помните. Все было в табличках и надписях. Даже на немецком микрофоне, как сейчас помню, на тангете надпись «Друкен», то есть – «Нажми», а вокруг решетки – «Фейнд херт мит!» – «Враг подслушивает!». Я на токаря учился, на любом станке возле каждой ручки и маховичка – обязательно разъяснение, любому, хоть немножко знающему буквы, понятное. А у вас – не было?
– Было, – согласился Вайсфельд. – И таблички, и довольно толстая рукописная тетрадь со схемами. Только все – шифрованное. Точнее, не шифр, а тайный язык. Написано кириллицей, и почерк хороший, как в старых прописях, но лексика – не иначе с острова Рапа-Нуи. Ничего лучшие лингвисты за все время не поняли. Сами можете взглянуть…
Вайсфельд достал из ящика стола выглядящую должным образом, в меру замусоленную, общую тетрадь в клеенчатой обложке. Я пропустил под пальцами страницы. Действительно, совершенно нечитаемый текст, не имеющий ничего общего ни с одним из знакомых языков. И довольно много листов схем, без пояснений бессмысленных.
И тут в дверь застучали. Сильно и явно нервно.
Когда входили, директор машинально или намеренно повернул головку внутренней защелки.
– Что такое?
Светлана, не входя, крикнула:
– Тревога! Наверху – бой!
– Оставайтесь здесь, – не зная почему, почти приказал я Вайсфельду. – Мы – наверх. Разберемся – вернемся. Если нет – лучше вам все это уничтожить. Даже через страх. Гранату бы вам… Нету! Тогда натащите сюда всякого мусора и зажгите. Может, Стас, ты останешься, поможешь Герману Артуровичу?
– Нет, я с вами. А если что – вернусь, тогда и сделаем…
С крыши я увидел вполне бессмысленное в нормальной логике, но здесь уже неудивительное зрелище. С трех сторон охватывая здание музея, массами подходили верховые, действительно одетые наподобие классических махновцев или «зеленых» со степных хуторов. Черт знает какие жупаны, казакины, венгерки, бешметы и черкески облачали этот народ, горячащий коней, стреляющий в воздух из винтовок, карабинов и маузеров.
Их было довольно много – сотни три-четыре.
Если сейчас открыть шквальный огонь из пулеметов, почти в упор, да курсанты с той стороны поддержат, столько можно навалять, что уцелевшие наверняка разбегутся.
Но смысл происходящего, наверное, не в этом?
– Не стрелять! – во всю силу голоса закричал я, надеясь, что услышат не только свои, но и чужие. – Не стрелять до первых прицельных в нашу сторону. Эй вы там, кто у вас главный, что нужно? Я начальник гарнизона, высылайте переговорщиков…
Уже нормальным голосом, только для адъютанта:
– Стас, беги к телефону, скажи дежурному в училище, чтоб пока ждали. А если нас всерьез станут штурмовать, пусть бэтээры выпускают. У них там три штуки у ворот стоят. Наверняка всем хватит…
Едва я успел выдать последнюю команду, меня, как и раньше уже случалось, вышибло из этой реальности. Я снова ощутил тот самый удар ногами о землю, что предшествовал удару по затылку в музейном дворе. Всего лишь сегодняшним утром…
Глава 3
За время, может, длинное, может, невообразимо короткое, у Андрея в голове успела проявиться только одна отчетливая, законченная и сформулированная мысль: «Ну, сколько же можно? Такое однообразие! Замки, стрельба, подвалы, тайны мадридского двора. Деформации прошлого и будущего. Сталины и вожди Белого движения. А в итоге получаемся вроде девок с Казанского вокзала тех еще лет, которые за три рубля были готовы на любое применение. К ним самые неразборчивые из московских парней брезговали обращаться. Только одичавшие приезжие. Здесь – высшие существа из Высших миров, а туда же…»
И немедленно прозвучал ответ, то ли извне, то ли из недр его собственного сознания и сверхсознания: «К кому претензии? Что хочешь, то и получаешь. Мыслил бы иными категориями, сидел бы в кабинете для VIP-персон Королевской библиотеки и за стаканом виски со льдом получал бы нужную информацию от профессора Хиггинса в исполнении Рекса Харрисона[10]. По вашему настрою – что заказывали, то и кушайте. Кстати, могло быть и хуже. У своего друга Шульгина осведомись насчет антуража и климата в Ниневии».
Толчок ногами о брусчатку, отдавшийся снизу вверх вдоль позвоночника, легкий звон в голове, отчетливое ощущение, что в мозгах перещелкиваются какие-то контакты. И – пожалуйста.
Замок встретил его точно таким, каким он выглядел в описании Шульгиным его прошлого посещения. Осеннее небо над внутренними крепостными двориками, ограниченными высокими, мощными, увитыми плющом стенами. Прохладный бриз, завиваясь вокруг донжона, гонял по брусчатке красные листья канадских кленов. Только голоса Стража Замка он не услышал.
Подобрался, приходя в состояние алертности[11], огляделся. Всего в десятке шагов от него стояли, точно так же озираясь, Шульгин с Удолиным. Будто бы они очутились здесь одновременно с ним. Или, может, на несколько секунд раньше. Потому что уже обменивались мнениями, не слишком (еще) встревоженные тем, что Андрея нет.
Новиков машинально провел руками по телу от карманов рубашки до колен.
Так: дареный пистолет под ремнем присутствует, две обоймы в карманах брюк – тоже. Главное же – инструкция на неизвестном языке, которую он в момент тревоги вполне осознанно запихнул в боковой карман куртки, – она здесь.
Опять, значит, эфирное якобы тело проявило способность переносить материальные артефакты из мнимых реальностей в столь же мнимые? Или все-таки подлинные? Зачем? Для большей наглядности или с иной целью? Может быть, его и послали в музей именно за этой инструкцией, как Воронцова в сорок первый за Книгой? Туман, пока туман. Но раз его вернули сюда, значит, «там» свою роль он исполнил успешно и в ближайшее время каким-то образом все разъяснится.
Удолин, убедившись, что находится в том же месте, где и в прошлый раз, немедленно предложил Шульгину, еще даже не увидев Андрея, начать очередную экскурсию с посещения полюбившегося ему кабачка. И уже там, в комфортной обстановке, наметить план дальнейших действий.
– Можно, почему нет? – ответил Сашка. – Да, кстати, Константин Васильевич, так мне и не пришлось спросить, вы тогда свои трофеи домой доставить сумели?
Покидая Замок, профессор (исключительно в виде эксперимента) прихватил из бара несколько бутылок самого изысканного спиртного и, кажется, пару коробок не менее дорогих сигар. После чего возвратился в Стамбул, а Шульгин перенесся в Аделаиду середины ХХI века, на палубу яхты «Призрак».
– Как же, как же, Александр Иванович, и был немало этим удивлен. Я до последнего считал, что мы таки оперируем в сфере чистого разума, а тут столь грубое и зримое подтверждение материалистической ереси…
И только сейчас обратили внимание, что и Андрей, приземлившийся несколько дальше, подходит к ним, машинально отряхивая с брюк музейную пыль.
А он, отстав от друзей на несколько квантов «реального» времени и обогнав почти на сутки «внутреннее», схватил еще и некоторую дозу «сетевого наркотика». Наверняка ему успели внедрить в мозги пакет пока что свернутой информацию или, по крайней мере, направили ход мыслей и интуиции по какому-то иному пути. Явно ждут, что теперь думать и действовать он будет не совсем так, как если бы не было этого странного по замыслу и исполнению эпизода.
Пропущенный через эфирную «таможню» килограмм боевого железа должен его убедить в чем? Что тот мир такой же подлинный, как и все предыдущие? А для чего «им» это надо, если «они» знают, что он знает, какова цена таких «доказательств»? И все-таки…
Психологическая подготовка? К чему?
Но друзьям он пока ничего говорить не будет. До поры…
– В чем же ересь, Константин Васильевич? – скупо усмехнулся Новиков, услышав слова профессора. Шульгин сразу обратил внимание на эту интонацию и странную задумчивость или, может, сосредоточенность Андрея. Словно бы он за проведенную в Замке минуту успел уже что-то услышать, узнать или как раз в эти мгновения продолжает вслушиваться во «внутренний голос».
– В том, что нельзя смешивать идеальное и материальное. Сам исходный постулат материализма абсурден. Что первично, разум или материя? Это же совершенно разные вещи. Что больше, литр или километр?
– Однако из учебного полета воображения вы привезли совершенно материальные артефакты. И выпили, надеюсь?
– Само собой! Качество соответствовало этикеткам.
– И что же мы имеем на выходе?
– Что нас постоянно окружают те же самые Ловушки Сознания, только куда более изощренные. Они не только подстерегают нас здесь, чтобы схарчить на месте, а вцепляются и следуют за нами. Как клещи. Откуда я знаю, может быть, она отцепилась и исчезла, только когда я выпил все внушенное и протрезвел, а в памяти у меня осталось впечатление, что все было на самом деле…
– Субъективный идеализм в его крайнем проявлении, – поставил диагноз Новиков. В свое время он прошел в аспирантуре курс «Критика современных буржуазных философских теорий». Дискуссия тут была бесполезна.
– В кабачок мы пока не пойдем, а направимся прямым ходом в кабинет Антона. А уже потом, возможно, заглянем и туда. Сравним восприятие одного и того же продукта представителями школ Платона и Демокрита.
Кабинет Антона показался Шульгину не совсем похожим на тот, в котором он побывал в последний раз: почти пустой и аскетически обставленный. Что Александр тогда увидел – стол, несколько жестких стульев, терминал компьютера неблизких человеку эргономических решений. Предельный вариант функциональности – зайди, сделай свое дело и уходи.
А сейчас, как в «золотой век» их с Антоном дружбы, помещение представляло собой нечто пышно-роскошное, подобающее резиденции высокого чина древней, слегка погрязшей в гедонизме цивилизации, чем-то похожей на Китай эпохи Цин, или Мин, черт их там разберет. Стол и компьютер на том же месте, а вокруг – какие-то резные табуреточки, пуфики, шкафчики-бюро, на стенах писанные по шелку цветной тушью полуабстрактные пейзажи и так далее. Сильно пахнет курительными палочками. Сандал, кажется.
– А нас тут ждали, Андрей, – сказал Шульгин.
– Похоже на то, – согласился Новиков. – Давай свой очередной тест, успеют наши хозяева среагировать или нет?
– Какой? – не сразу понял Сашка, но тут же и догадался. Есть такие вещи, совсем вроде со стороны незаметные реперы, которые позволяют знающему человеку соотнести реальность подлинную с наведенной галлюцинацией.
Конечно, если контроль за твоим сознанием совсем уже всеобъемлющий и некая машина, или «сущность», специально на протяжении многих лет только и занимается, что отслеживает каждую твою мысль и душевное движение, никуда ты не денешься. Нет даже смысла дергаться, сиди в камере психушки и пускай слюни. Но пока ты в это не веришь…
Он выдвинул левый верхний ящик стола. Точно. Большая деревянная коробка сигар «Ля корона». Отнюдь не шикарный, на эстетов рассчитанный «хьюмидор», палисандровый ящик с термометром и гигрометром, не пачка высохшего и выдохшегося «Беломора», а именно то, что и должно было здесь находиться в рамках исходного сценария: точнее – то, что здесь лежало тогда, когда они считали мир Замка подлинным.
Две сигары выкурили еще до эвакуации на «Валгаллу», третью Шульгин использовал при прошлом посещении, остальные были на месте. Какой-никакой, а знак. Того, что территория по-прежнему контролируется нашими силами, и что Замок помнит все предыдущее.
– Ладно, принимается, – громко сказал Новиков, долго водил кончиком сигары над пламенем специальной зажигалки, пару раз пыхнул сизо-серым дымом, подошел к окну. За его стеклами далеко внизу плескал в берег не слишком бурными, длинными и пологими волнами вечный океан.
Пора, наверное, попробовать принять управление процессом на себя. Слишком долго он устранялся от всего, полностью доверив этот непонятный мир Сашкиному попечению. Думал, что и сам отдохнет и заодно позволит высшим силам забыть о себе. Оказывается, не получилось.
Присел на край подоконника, сосредоточился определенным образом, как полагалось для создания нужной мыслеформы, и начал «вызывать» Антона именно в таком виде и качестве, как при их последней встрече. Со стороны это, возможно, выглядело странно, но Шульгин и Удолин воспринимали происходящее так, как и полагается «посвященным».
Чем-то это напоминало камлание шамана, разве что Андрей не подпрыгивал, не бил в бубен и не выкрикивал магические словосочетания. А в остальном – то же самое. В общем – игра на железной флейте без дырочек.
И Антон появился. По собственному желанию, отозвавшись на брошенный в никуда призыв, или выдернутый из небытия более сильной волей, чем та, что его туда отправила.
Выглядел он вполне прилично, не менее живым, чем раньше, только Новикову показалось, что материальной плотности в нем как-то не хватает. Чуть-чуть, а недотягивает форзейль до того упругого, загорелого, крепкого мужика, каким он явился им впервые. А может, и вправду постарел, вращаясь в своих дипломатических кругах пресловутых «Ста миров», посещение которых он им неоднократно обещал, да так и не сподобился сдержать слово. Или, наконец, у них в метрополии просто не принято носить слишком мускулистые тела. Воздушность там сейчас в моде.
Возник старый дружок ниоткуда, одетый в нечто вроде белой флотской формы, но без погон и нашивок, улыбнулся знакомой располагающей улыбкой, только вот руки не протянул. Присел на том же подоконнике напротив, оперся спиной о стену.
Фокус происходящего был в том, что присутствие Шульгина и Удолина он явным образом игнорировал. Не поздоровался, вообще ни малейшего внимания на них не обратил. Что интересно, они на него – тоже.
Понаблюдали за действиями Андрея, а потом, словно утратив к его затее интерес, приступили к доступными здесь развлечениям. Профессор с любопытством трогал пальцами мелкие детали моделей военных кораблей, стоявших на специальных подставках, разглядывал картины на стенах, проверял содержимое ящиков письменного стола. Александр бегло пролистывал какие-то толстые книги, снимая их с полок. При этом они с Удолиным обменивались ничего не значащими фразами и время от времени отвлекались на дегустацию содержимого бара, оформленного под старинный глобус.
Блок, что ли, особый поставил Антон при появлении, незримую ширму поперек кабинета?
– Поздравляю, командир. У тебя совсем хорошо стало все получаться. Уроки даром не прошли…
Глава 4
Из записок Андрея Новикова.«Ретроспективы»Надо, наверное, вкратце зафиксировать для будущих поколений суть протокольно-застольной беседы «братьев», состоявшейся буквально только что, пока она свежа в памяти. Стенограмм за нами никто не вел, а по себе знаю, уже через неделю начинаешь напоминать человеку его собственные слова, а он делает квадратные глаза: «Да ты что! Я? Такое говорил? Да никогда в жизни!» Причины разные. Один просто забыл, а другой успел пересмотреть собственные позиции и не желает, чтобы ему тыкали в лицо прошлыми заблуждениями.
Итак.
Между закусками и первым горячим блюдом Сашка взял слово и широкими мазками изобразил общую картину международного положения Братства с момента выхода из Большой Игры, которое он обозначил как вполне благоприятное, позволившее каждому из уважаемых членов Собрания осуществлять собственную творческую деятельность и личную жизнь. Таковым оно могло бы оставаться неограниченно долго, особенно в свете того, что мы избавились от утомительного и отнимавшего много сил и времени противостояния с Держателями и их приспешниками.
Продолжая, он доходчиво изложил ход событий, последовавших после небывалого в новейшей истории потрясения основ, то есть необъяснимого и невозможного в рамках принятой нами парадигмы возникновения совершенно новой реальности, никак из уже известных не вытекающей…
– Или проявления… – вставил с места Левашов.
– Да, или проявления, потому что присутствующий здесь господин полковник существует гораздо дольше, чем его родная реальность…
Все, будто в первый раз видят, посмотрели на представленного в начале застолья Вадима Ляхова, и ему пришлось, будто японцу, сидя поклониться.
Затем Шульгин рассказал, каким именно образом он наблюдал новообразование, какие экстренные меры принял без санкции сообщества и почему счел себя обязанным это сделать.
– Знаете, братцы, долго размышляя над итогами моего, может быть, и неразумного проникновения в астрал, я пришел к выводу…
– А почему на прошлом собрании ты никому ничего не сказал? – первой нарушила негласную договоренность за столом не курить, подожгла сигарету и несколько раз подряд затянулась Лариса. – Опять сталинские методы, что ли?
– На прошлом собрании говорить было просто нечего, – с великолепным самообладанием отреагировал на очередной выпад Шульгин. – Кроме самого факта возмущения континуума, я сам ничего не знал – так вот: я пришел к выводу, что мы впервые в жизни наблюдаем Ловушку Сознания во всей ее грозной красе. Последний раз побывав в Замке с Удолиным, я едва-едва избежал ее благосклонного внимания. Равно как и наш друг и коллега Игорь, в полной мере насладившийся предоставленными Ловушкой вариантами собственной биографии, но тоже нашедший в себе силы вернуться…
Судя по выражению лица Ростокина, ему этот намек удовольствия не доставил.
– А сейчас здесь присутствует еще один наш новый товарищ, которому судьба предоставила возможность внутри Ловушки родиться, вырасти, достичь значительных постов…
Он указал на Ляхова широким адвокатским жестом.
Последовало всеобщее смятение.
Тот, само собой, не понял, о чем речь.
– Наш молодой коллега, – продолжал Шульгин, в натуре, что ли, вообразив себя Плевако[12], – действительно уроженец псевдореальности, созданной, как мы сумели догадаться, с единственной целью: в корне отсечь возможность нормального существования находящейся под нашим протекторатом реальности 2056, а тем самым загнать в тупик и Главную историческую последовательность путем ее короткого замыкания на реальность господина Ляхова.
Подумав, поанализировав, а точнее сказать, помедитировав в нижнем уровне астрала, я пришел к выводу – с Ловушкой нужно бороться ее же оружием. Конечно, придется рискнуть. Но если мы войдем в Сеть сразу втроем – я, Андрей и Удолин, – должны справиться.
Черт возьми, если мы действительно кандидаты в Хранители, что нам стоит заставить Ловушку работать на нас? Я даже знаю, кажется, какую феньку ей надо подбросить, чтобы пятьдесят шестой обрел окончательную стабильность. Наш же «удвоенный» Вадим Петрович постоянно будет отслеживать и корректировать процесс изнутри. Приняв на себя, условно говоря, роли Антона и Сильвии одновременно.
Все заулыбались, очевидно, план понравился. Сулящий не только спасение, но и много новой, интересной и увлекательной работы. А то ведь действительно последнее время слишком многие члены нашего Братства жили как бы по инерции.
– А тебя не тревожит, что наша с Антоном деятельность привела… не к самым утешительным результатам? – не в виде протеста, а скорее в шутку спросила Сильвия.
Шульгин тем не менее ответил серьезно.
– Абсолютно не тревожит. Прежде всего, вы постоянно работали враздрай, не столько настоящее дело делали, как другому ходы забивали. Доминошники хреновы! Опять же, конкретной и конечной цели не было ни у тебя, ни у него. А здесь все наоборот. Вон Дмитрий скажет – есть карты, компас, известна точка рандеву. Очень сложно дойти?
– Бывает, что и сложно. Однако я обычно доходил… Только хотелось бы знать, где гарантия, что миры как состыковались, так и расстыкуются, и что при этом будет со всеми нами?
– Гарантия есть, – выбросил Шульгин на стол последний козырь. – Наши новые друзья отыскали стационарный переход из своего мира прямо вот сюда, – он указал в окно на тот отрог хребта, где между камнями скрывалось устье пещеры. – Завтра пойдем его исследовать и снимать характеристики.
– Только давайте решим еще один, организационный вопрос, – предложил я. – Думаю, никто не будет возражать против предложения принять наших новых друзей кандидатами в члены Братства?
Ответом было всеобщее одобрение, частично словесное, частично выразившееся в обращенных к неофитам улыбках и дружелюбных кивках, а от рядом сидевшего Ростокина Ляхов получил даже крепкое рукопожатие.