Двухголовый всадник
- -
- 100%
- +
Это вовсе было не бегство, а сознательная поездка, о которой Николай Алексеевич размышлял уже не первый день. Ему надо было попасть именно в этот дом, вернее, в одну из его комнат. Изначально, опасаясь за переезд, он подумывал, не послать ли сюда Громова одного, но потом, увидя в этом способ избавиться от притязаний Анны Павловны, граф решился ехать сюда лично.
– Ну как там? – поспешно спросил он Василия, когда тот появился в комнате.
– Всё готово, Николай Алексеевич. – Адъютант энергично кивнул.
Вислотский поднялся и с детства знакомым ему маршрутом отправился в библиотеку отца, вернее, теперь уже свою библиотеку. Первым, что он увидел, оказался большой прямоугольный свёрток, что был привезён им из Москвы, но теперь он был раскрыт. Внутри находился портрет Алексея Кирилловича в полный рост с раскинутыми в стороны и согнутыми в локтях и кистях руками. Этот портрет накануне поездки в имение был снят с дальней стены кабинета Вислотского в московском его особняке, тщательным образом упакован и закреплён на крышу кареты, чтобы избежать повреждений в пути.
– Отлично, отлично, – пробормотал граф, подходя к портрету и вглядываясь в нестарое ещё лицо отца. Таким он его плохо помнил. – А где второй?
– Несут, – взволнованно отозвался Василий.
Заслышав за дверью шаги, он выскочил из библиотеки и вскоре вернулся, держа в руках точно такой же портрет Вислотского-старшего.
– Они его для лучшего сохранения в тёплом чулане держали.
В дверь заглянула повязанная цветастым платком голова няни.
– Ой, батюшки-святушки, что же это? – тоненько пропела она, с изумлением оглядывая два одинаковых портрета. – Их два, что ли, было?
– Второй я из Москвы привёз, – добродушно отозвался Николай Алексеевич; вид растерянной нянюшки, несомненно, его насмешил. – Буду ставить эксперименты…
Услыхав незнакомое и непонятное слово, няня охнула, перекрестилась сама, потом быстрым вороватым движением покрестила Вислотского и на всякий случай Громова и, что-то бормоча под нос, скрылась за дверью.
– Свечку побежала ставить за спасение моей души, – хмыкнул граф. – Знать, не по нраву ей мои эксперименты…
– Так в чём же они, эти эксперименты, заключаться будут? – не скрывая любопытства, спросил Громов. – Вы обещали рассказать, как только окажемся здесь.
Адъютант всё ещё не смирился с провалом надежд о переезде в столицу, но действия начальника со странным портретом его заинтересовали. Хотя что героического может быть в портрете старика? А вот то, что таких портретов оказалось два, действительно могло содержать загадку.
– Если честно, то я пока и сам не до конца уверен. Так, предполагаю кое-что, – туманно ответил граф. – Да только не давал мне этот портрет покоя.
Вислотский указал на полотно, что привёз он с собой из Москвы.
– Никогда я за батюшкой самолюбования не замечал. Скорее наоборот, принципиально предпочитал он избегать разного рода излишеств. А вот увидел этот портрет, и вспомнилось мне, что почти везде, где бы мы ни жили, этот портрет присутствовал. Вот и получалось, либо граф Вислотский так его сильно ценил, что повсюду возил с собой, либо в каждом нашем доме было по такому портрету.
– Эко интересно получается. – Громов внимательно разглядывал то один портрет, то другой.
– А так как граф Алексей Кириллович, по всеобщему признанию, был человеком весьма аскетичным, вот и подумалось мне, что таких портретов несколько. Я оказался прав. Как минимум их уже два. И вот теперь вижу, что они разные…
Отступив на шаг назад, адъютант сказал:
– Разве что выверты рук и ног графа. Всё остальное же совершенно одинаково. Деревья, цветы, даже птицы изображены в одних и тех же местах.
Это было действительно так. На двух картинах фон повторялся как в зеркале, лишь позы, которые изображал старый Вислотский, отличались. Хотя это на первый взгляд. И Николай Алексеевич собирался об этом поразмышлять. А коли нашлась вторая картина, значит, в столичном особняке Вислотских такая тоже имелась. И в каких-то из дальних имений тоже.
– Интересно, много ли таких портретов ещё существует? – Громов будто прочёл мысли начальника.
– Надо их все в одном месте собрать и сравнить… – задумчиво сказал граф и, опустившись в кресло, стал переводить взгляд с одного полотна на другое и обратно.
Глава 3
Потекли дни. Постепенно уклад сделался размеренным и привычным, что принесло Николаю Алексеевичу облегчение. Воздух в Белополье и впрямь оказался свежее городского, вечерняя прохлада дарила умиротворение, а невероятной красоты закаты стали излюбленным временем Вислотского. Он поднимался на крышу галереи, устраивался в мягком, специально принесённом для него кресле, ногу укладывал на пухлую бархатную табуреточку и предавался созерцанию неба.
Остальное время было не столь приятным, но вполне терпимым для графа. Он даже стал ловить себя на мысли, не перебраться ли в деревню насовсем. Благо соседи здесь оказались неназойливыми и, поначалу завалив его приглашениями отобедать иль поохотиться вместе, вскоре смирились с молчанием графа и оставили его в покое. И как же сладка была мысль, что княгиня Рагозина никогда сюда не доберётся. Хотя от этой старой особы можно было ожидать чего угодно.
Но вскоре безмятежность Николая Алексеевича вновь подверглась испытанию. Источником беспокойства попытался стать местный приказчик Савелий Михайлович Ревизов. В один из дней он испросил дозволения на короткий разговор и не умолкал больше часа, расписывая строгость порядков, кои завёл здесь старый граф и кои по сей день неукоснительно соблюдались благодаря одному лишь приказчику.
Жаловался Ревизов на деревенского старосту Антипия, что, мол, он крестьян покрывает, все послабления им выспрашивает, сам же живёт в преступной зажиточности и каждому из своих сыновей срубил по новой избе. Савелий Михайлович был крайне недоволен хорошим житьём, что вели крепостные в Белополье, и высказывался по сему поводу категорическим настоянием на увеличении оброка и перечня работ, что вменялись в обязанности графским мужикам. Под конец же досталось от него няньке Матрёне Филипповне.
– Старая она, еле ходит да хозяйство ведёт плохо, – беспрестанно загибая короткие пальцы, перечислял приказчик, – считать-то совсем не умеет и ко всему прочему страдает слабоумием…
Мысль же, к которой так старательно вёл Ревизов, вскоре обнаружилась. Вот кабы подрядить к этому делу его жену…
От подобных речей у Николая Алексеевича случился новый приступ ножной судороги, требующий немедленного употребления микстуры.
На звон колокольчика в дверях появился Осип, а вместе с ним и Глафира Андреевна, что было очень кстати. Рассудительная и хозяйственная тётушка адъютанта графу нравилась. Когда же продолжающий свой доклад управляющий оказался бесцеремонно прерван её вопросом, что же здесь за хлебы такие пекут, коли на них муки в полтора раза больше требуется, нежели в Москве, чем ввела его в полное замешательство, граф с нескрываемым интересом взглянул на Чернову.
– Как у вас это хорошо получилось, – серьёзно сказал граф. – Фома Лукич говорил мне про ваши практические наклонности, да я, признаться, не сильно в них поверил. А теперь вижу…
Глафира Андреевна в смущении опустила глаза.
– Не могу я спокойной оставаться, коли непорядок какой вокруг себя нахожу, – скромно ответила она, хотела замолчать, но не сдержалась: – Уж тем более когда этот непорядок в столь уверенно произносимых речах. Их или глупец говорит, что за умного себя выдать хочет, или хитрец с дурным умыслом.
– Да что же, милая сударыня, вы такое говорите! – залепетал насмерть перепуганный Ревизов. – И в мыслях такого у меня не было. Всё ж у меня в книгах хозяйственных зафиксировано! За каждую копейку отчёт дать могу.
Николай Алексеевич от подобного разговора, в коем активной роли своей не усматривал, да от принятой микстуры повеселел. Наблюдать за беседой о хозяйственных делах со стороны сделалось не так мучительно. Спустя некоторое время графу пришла идея.
– Так может, Глафира Андреевна, возьмётесь здесь похозяйничать? Коли обузою вам это не будет? Матрёша уж сильно стара для этого дела. А с Савелием Михайловичем, я смотрю, вы уже поладили.
Раскрасневшаяся от спора женщина удивлённо взглянула на Вислотского, пригладила и без того аккуратно уложенные волосы и сказала:
– С удовольствием, – и, проворно взяв под руку остолбеневшего от подобной смены власти приказчика, увлекла его за собой, чем доставила графу еще большее удовольствие и сильное облегчение.
С этих пор порядку в доме прибавилось. Савелий Михайлович ещё раз попытал счастья избавиться от надзора Глафиры Андреевны и втянуть Вислотского в хозяйственные дела, в результате чего был не по-доброму незамедлительно выставлен за дверь. После этого, опасаясь впасть в сильную немилость, примирился со своею судьбой и по каждому вопросу стал обращаться исключительно к этой напыщенной горожанке.
Горожанка же оказалась истинной провинциалкой! С первыми лучами солнца она уже сидела у раскрытого окна, до самых краёв наполняла чашку чаем и с аппетитом завтракала. После этого, обрядившись в лёгкое домашнее платье и приладив к поясу особую теперь её гордость – изящный серебряный шатлен[1] с множеством подвесов, – отправлялась обходить дом.
Ежедневные утренние обязанности Глафиры Андреевны включали в себя множество дел. Перво-наперво она заглядывала на кухню и распоряжалась о том, что нынче следует готовить, когда и куда подать. Далее проверяла порядок во всех общих комнатах и отдавала распоряжения слугам. Всё это Глафире Андреевне ужасно нравилось, особенно наблюдать результат своих трудов, когда в доме всё исполнялось правильно и в срок.
Правда, немало пришлось повозиться с местными дворовыми людьми, чтобы завести московский порядок, по которому не стоило им попадаться графу на глаза, но по прошествии двух недель правило было усвоено.
– Вас просто не узнать, тётушка, – Василий взял руки женщины в белых коротких перчатках и нежно их поцеловал, – вы будто светитесь! Хоть кому-то здесь хорошо…
– Ты же знаешь, Василь, как я люблю деревню! Здесь и небо со всех сторон, и ветер гуляет где хочет. Заскучала я в городе. А здесь как будто в начало жизни вернулась, снова молодой сделалась, – радостно отозвалась Глафира Андреевна. – Да и дело мне здесь нашлось.
Женщина с гордостью дотронулась до шатлена на своём поясе. На тонких цепочках мерно покачивались ключи всевозможных размеров, искусной работы ножнички в форме птичьей головки, круглое зеркальце и прочие полезные вещицы. Окинув племянника придирчивым взглядом, она заметила:
– Опять из дому на весь день уедешь?
Громов деловито кивнул и покосился на свои сверкающие, только что начищенные сапоги:
– С Саидом решили проехаться вдоль Ужовки до дальней границы владений, там, говорят, луг есть, где коня можно до удивительной скорости разогнать.
– Уж не тот ли это луг, о котором давеча Антипий сказывал? – охнула Чернова и с испугом посмотрела на племянника.
Василий лишь виновато пожал плечами, ну не мог он соврать своей тётушке. Луг был именно тот, и слава о нём ходила дурная. Поведал им деревенский староста Антипий, что на том лугу аккурат перед самой кончиной старого барина сын его с необъезженного жеребчика так полетел, что до конца жизни теперь расплачиваться будет. И что история тогда тёмная вышла, будто был там Николай Алексеевич не один, но об этом никому никогда он не сказывал. Самое же печальное случилось после. Невеста его, с коей брак уж давно оговорён был, прекратила всякие встречи с калекой и вскорости оказалась обвенчана в Петербурге с другим. А тут и старый граф помер. Вот и получилось, что луг тот коварный всю жизнь молодому барину изувечил. На дальнейшие же расспросы, особенно про неслучившуюся жену Николая Алексеевича, Антипий отвечать отказался и поспешил уйти, пожалев, что и без того дал лишнюю волю своему языку.
– А ежели Николай Алексеевич об этом прознает, тогда попадёт и тебе, и Саиду, будь покоен, – сердито закончила тётушка. – В березняк бы за грибами сходили аль в речке поплескались, и то лучше б было.
Лучше бы оно лучше, да как же утерпеть и не посмотреть тот луг. Вот и Саид этим сразу загорелся, говорит, мол, приметил он в конюшнях парочку перспективных лошадок, рыжую длинноногую да гнедую с белой звездой на морде. Глазища злющие, зубами за рубаху ухватить пытаются, коли рядом проходишь, вот из таких-то самые верные кони и выходят, ежели подход к ним найти. Предложил Саид взять этих двух коников да устроить состязания в скорости, а заодно поупражняться в стрельбе из пистолетов на ходу. Громов всю ночь об этом приключении грезил, и никакие запреты и наставления тётушки ему в этом помешать не могли.
Что же касательно портретов, то здесь дела шли не так споро, как того хотел граф. Гонцы в разные стороны были отосланы, но вестей пока не поступало. Проведённые же часы за сравнением двух имевшихся в распоряжении Вислотского портретов пролетали впустую. Это повергало Николая Алексеевича в уныние, ибо не приближало его хоть к малой ясности.
Помимо этого были обстоятельства, которые граф не учёл. Это были воспоминания, нахлынувшие на него в первые же дни после приезда и лишившие его сна. Место, пропитанное родительской любовью и заботой о нём, вызывало то сладкую горечь минувших и невозвратных времён, то неожиданный стыд за дурные свои поступки. Другие же воспоминания, накрывшие графа не сразу, а спустя несколько дней, болезненные и колкие, от которых по ноге проходила судорога, а сердце так отчаянно колотилось в груди, что делалось нестерпимо жаль себя, – вот от этих воспоминаний следовало избавиться раз и навсегда. Но задача была непростой.
Сбежав из Москвы от притязаний назойливой старой княгини, граф прогрузился в не менее тягучую пучину прошлых времён, от которой простое бегство не помогло бы. Ведь теперь не только стены дома, но и окружающие люди, пусть и постаревшие за эти три года, но всё ещё живые и помнящие, вот эти люди и приводили Николая Алексеевича в беспокойство и волнение. Правда, никто вслух об том не говорил, только однажды старая нянюшка Матрёна Филипповна подошла к Вислотскому и ласково так спросила:
– Николенька, дружочек, а что ж твоя зазнобушка к нам давно не кажется? Не случилось ли чего с ней?
На что Вислотский с горькой усмешкой ответил:
– Ты не волнуйся, Матрёша, всё-то у неё хорошо. Ты лучше сама поди отдохни.
– Вот и славно-с, – с поклоном ответила нянюшка и удалилась в свою комнатку за кухней, где проводила теперь большую часть времени.
В поисках отвлечения и попытках изменить внутреннее своё состояние граф теперь часто посещал отцовскую библиотеку. Поначалу он разглядывал и сравнивал портреты, пока не изучил их настолько, что мог представить все детали по памяти. Дальше дело не пошло, и граф переместил внимание на книги. И если для московского особняка графа такое количество томов было не удивительно, то собрание, что Вислотский обнаружил здесь, в имении, поразило его. В последние годы жизни отца он сюда заходил крайне редко, а книжные шкафы отпирал ещё реже.
Теперь ежедневно Николай Алексеевич закрывался в библиотеке и погружался в чтение. А в перерывах он, как мальчишка, с непривычным для него азартом изучал содержимое старого письменного стола, где, как оказалось, отец хранил его детские каракули.
От этого новая волна образов и воспоминаний о давно минувших событиях захлестнула графа. Как учил его отец буквы читать да цифры считать, а потом стал придумывать зашифрованные записочки для сына и в разные неожиданные места их раскладывать. Бывало, поднимет Никола кружечку, полную молока с земляникой, а под ней сложенный листочек лежит. Радость в такие моменты наполняла детское сердце, ведь предстояло увлекательное приключение. А ежели кто из прислуги записочку находил, то прочесть никак не мог, хоть и был обучен грамоте. Ведь шифр знали только отец и сын.
Так просиживал Вислотский обычно до сумерек, когда приходил Осип и, напоминая о времени, помогал графу подняться на крышу галереи. Сегодня же вместе с камердинером заглянула Глафира Андреевна.
– Николай Алексеевич, какой нынче славный вечер. Не хотите ли немного развлечься? – прямо с порога поинтересовалась женщина, она была возбуждена, но старательно это скрывала.
Хотя от графа её такое состояние не ускользнуло. Лёгкие шаги он заслышал ещё за дверью, а по мелодичному позвякиванию ключей на подвесах шатлена сделал вывод, что Чернова отчего-то торопится.
– Во дворе собаки больше обычного брехали, уж не гости ли к нам пожаловали? – не отрывая взгляда от пожелтевшего листа бумаги, что держал в руке, спросил граф. – Да только конского топота я не слышал.
– От вас ничего не укроется, – с почтением в голосе ответила женщина, – странник это переходный. Шёл через Белополье, вот Антипий его к нам и послал. Сказки уж больно интересные этот старичок рассказывает.
– Сказки, говоришь, – Николай Алексеевич теперь рассматривал бумагу на просвет и сильно при этом хмурился. – Ничего не могу понять…
– А чего ж тут непонятного, – пожала плечами Чернова, – сказки – они и детям, и старикам в радость.
– И кто же мы, по вашему разумению, будем? Дети иль старики? – Наконец, отложив листок в сторону, Вислотский удостоил женщину внимательным взглядом. – Можно и сказки послушать, только после. Небо сегодня весь день ясное было, закат обещает быть сказочным.
Исписанный лист, что Вислотский нашёл меж страниц пособия по распознаванию полезных и ядовитых растений и вот уже некоторое время рассматривал, граф спрятал в ящик стола. Затем, подцепив одним пальцем трость, стоявшую рядом, медленно поднялся и заковылял из библиотеки.
Глава 4
Закат и впрямь выдался удивительным. Поперву небо желтеть принялось, да вскоре передумав, окрасилось алым. Подсвеченные лёгкие пёрышки облаков, что к вечеру образовались у самого горизонта, необычным образом преломляя свет, отливали пурпуром. Николай Алексеевич продолжал думать о своём, а под конец даже вздохнул.
Не отпускали его мысли о недавней находке. Вроде лист как лист, жухлая бумажонка, вырванная из тетради. А на ней текст, несомненно, выведенный отцовской рукой. Текст зашифрованный, что не удивительно. Ни под один ключ, что были в арсенале Вислотских и так ловко использовались ими для тайных переписок, текст не подходил. И книга, по которой можно было привычную азбуку вывернуть и знакомые слова перевернуть в доселе неизвестные, тоже помочь не смогла. Всё испробовал Николай Алексеевич, но получалась лишь сплошная галиматья и непонятица. И как же это было замечательно!
И выходило так, что этот злополучный листок, что столь нетактичным образом попался на глаза и помешал насладиться нынче красотой неба, оказался именно тем, что граф стремился и рассчитывал найти в библиотеке. Шифр, не поддавшись с наскока, заставил Вислотского вспомнить о терпении. Отец часто говорил ему, что терпеливое настойчивое раздумье, направленное на конкретную цель, способно принести верные плоды. И вот теперь граф, напрочь позабыв о своих душевных переживаниях и болезненных ощущениях в искалеченной ноге, позволил мозгу погрузиться в работу, в поиски решения этой загадки.
А небо вновь переменилось. Что-то тревожное, неуютное надвигалось со всех сторон. Раскидистые березы, окружавшие барский двор, стояли чёрными тенями и изредка, тронутые ветром, издавали сухое шуршание. Ни собачьего лая, ни ржания лошадей, привычных об эту пору, слышно не было, лишь слабый обволакивающий шелест, словно всплески волн, что бегут по кроваво-красному небесному озеру.
Зазвенели шаги, разрушая таинственность момента.
– Ух, до чего же красиво! – Василий Громов застыл, едва оказался на крыше, и заворожённо уставился в даль. – А меня тётушка послала за вами, вас все ждут.
Отношения между графом и его адъютантом сделались в последнее время совсем дружескими. Громов уже не так робел перед начальником, а Вислотский наконец увидел в молодом офицере любознательного собеседника, готового впитывать всё, чем считал нужным поделиться граф.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Шатлен – это старинный аксессуар в виде цепочки с зажимом, который крепился к поясу одежды. Шатлен предназначался для ношения различных функциональных предметов, таких как ключи, ножницы, кошелёк, часы и прочие бытовые мелочи.