Сашка

25

Вечно в хлопотах Агафья Рязанцева. Уже с первыми лучами солнца она на ногах.

– Семён, Вову в сад отведи, я очередь пойду за хлебом займу.

Стянула с Семёна одеяло.

Дверь стукнула. Дед Семён, приподнялся, сел. Посидев, оделся.

– Пошли в сад, – обратился он к Вовке.

Тот влез глубже под одеяло.

– Рано, посплю, – промямлил.

– Вставай, ждать не буду.

– Правильно, иди один, – предложил Вовка.

Дед скинул с внука одеяло; тот пошёл к умывальнику. Они вышли во двор, засыпанный снегом. Вовка завалился в первый же сугроб. Семён, матерясь, поднял его; за воротником у малого снег. Вытряхнув его, дед скомандовал:

– Лезь на загривок, а то до вечера не дойдём.

Вовка, с удовольствием, влез на спину деда; таким образом, они добрались до водопроводной колонки. Утомился Семён, поэтому запамятовал, что здесь под снегом лёд. Ступив неосторожно, он упал. Вовка перелетел через его голову. Дед встал и разразился матом; отведя душу, заворчал:

– Навязали по садикам водить…

Так и плелись они под бурчание деда, проклинавшего детсад, старуху и внуков. Наконец, дошли они до места – бревенчатого дома, похожего на барак. В коридоре стояли фикусы, поникшие от холода; из дверей комнат высовывались детские носы и раздавались окрики воспитательниц. В конце коридора рыжий малый бил по старому пианино, и из инструмента вылетали хриплые звуки.

– Дуй! – приказал Семён, когда Вовка скинул пальто.

– Не-т! – захныкал тот. – Пошли обратно…

– Что ты! – шикнул Семён. – Жрать нечего…

– Не останусь… – ныл Вовка.

К ним подошла полногрудая воспитательница.

– Ерёмин! – в голосе напускная ласка. – Пошли, ребята тебя заждались.

Семён кивнул ей, думая: «Вижу, толстомясая, прикидываешься, что рада малому.» Проговорил вежливо:

– Забирайте, а я пошёл.

– Идите, идите, – проворковала воспитательница и потащила Вовку за руку, да так быстро, что тому бежать пришлось.

– Послушай, дочка, – крикнул старик, – малый не ел с утра, покормите уж.

Воспитательница, будто не слыша, не оглянулась. Семён, махнув рукой, вышел на крыльцо. Выругавшись и плюнув, медленно поплёлся в гору. По бокам улицы кривыми рядами стояли тёмные от возраста бараки с покосившимися ставнями. Из одного барака вышла женщина и направилась Семёну навстречу, прижимая к груди закутанное небрежно дитё: Семён увидел торчащую из тряпок голую ножку. Поравнявшись с женщиной, он высказал:

– Заморозишь ребёнка!

Женщина, мимо проскочив, крикнула:

– Язык не заморозь!

Семён, не найдя, что ответить, выпустил мат и зашагал домой. Возле избы остановился. Постояв, вошёл в сарай. «Коровы нет, а дух стоит», – подумал. Сел на скамью, на которой старуха Агафья доила корову. Не торопясь, извлёк тряпичный узелок, дрожащими пальцами развязал. На пол посыпались купюры. Семён сгрёб их и вытащил ещё один свёрток. Развязал тоже; в нём оказались бумажки крупней. Собрал все деньги в кучу. «Старик, денег дай…» – вспомнил просьбу жены. «Не дам! – отбрил её, перебирая купюры и гладя их. – У юноши сила в теле, а у старика – в кармане». Спрятал узелки в карман.

Выйдя из сарая, почувствовал прилив сил. Не зная, куда их деть, поднял метлу и стал сметать с крыльца снег. С каждым взмахом белые пушинки взлетали вверх. Отведя душу, он бросил метлу и направился домой. Устало лёг на кровать. Появилась Агафья Кирилловна.

– Простыня грязней валенок? – без злости пробурчала она.

– Я в своём дому, – ответил лениво Семён.

– Мог бы подойти к магазину, целый час простояла, ноженьки аж гудят, – сказала Агафья Кирилловна более раздражённо.

– И я делом занимался, лёг только что, не привязывайся, дурная баба! – повысил голос Семён.

– Знаю, чем занимаешься, отшельник, – громко сказала Агафья Кирилловна. – Поди, деньги считал? А я по соседям бегаю, прошу взаймы.

И разразился скандал в доме. В окно с улицы видно было, как руками замахала на мужа Агафья Кирилловна, как тот бросил в неё предмет, похожий на полено.

26

Одинцова, увидев моряка, высказала:

– Товарищ, поторопиться надо.

Василий извинился за задержку. Молодые люди зашагали по тротуару. Падал снег, но таял, рисуя на асфальте лужи. Василий шёл позади девушки. Чувствуя его взгляд, она остановилась. Он – тоже.

– Идите рядом, – с обидою высказала она.

– Но вид мой…– смущённо ответил он. На его щеках вспыхнули красные пятна.

«Как мальчик, застенчивый, – подумала она. – Таким был и Митя». Василий смотрел поверх её головы.

– Идите рядом, а про одежду нечего думать, это дело поправим.

– А куда мы? – спросил Василий.

– До остановки, потом проедем недалеко.

– Если недалеко, может, пешком? – хорошая погода, – предложил Василий.

– Что ж, пошли, – ответила она. И добавила вполголоса: – Неправильно в дом вести незнакомого мужчину, но ведь это служебное дело…

– Зоя Дмитриевна, – спросил Василий, – у вас настроение изменилось, может, чего-нибудь я ляпнул?

– Причём тут это… – сказала она, вздохнув. – Впрочем, скажу: прошёл год, как муж мой погиб, Дмитрий. Был капитаном. Я его вспомнила…– Она умолкла, опустив голову.

Василий неловко спросил:

– Вы одна живёте?

– Если вы о мужчине, – ответила она просто, – одна, впрочем, с родителями; старики у меня хорошие, сейчас увидите их.

Они подошли к деревянному двухэтажному дому. Узкая лестница с резными перилами вела на второй этаж. Поднялись по ней. Открыла на стук дверь молодая женщина. «Мать» – подумал Василий.

– Здравствуйте! – поздоровавшись, он вытер ботинки о половик.

– Здравствуйте, – проговорила женщина, кивнув головой и покосившись на куртку моряка.

«На дочку похожа» – подумал Василий. И вспомнил мать: «Интересно, какой стала…– А эти как близнецы, только мать солидней».

– Проходите, не стесняйтесь, – грудной голос, как у дочери.

Василий за ней вошёл в кухню, и сел на придвинутый к нему стул.

– Можно спросить – откуда будете родом? – нарушила молчанье хозяйка.

– Из Сибири, – ответил Василий.

– Сибиряк! – изумилась женщина.

«Скорей бы дочь пришла» – подумал Василий.

– И семья есть? – не давала ему передышки женщина.

– Есть.

– Это хорошо, и сколько же у вас детей?

– Нисколько, – отвечал, засмеявшись, Василий. – Не успел жениться: до войны учился, после – фронт. Семья – это родные.

– Дело молодое, случается, и на войне женятся.

– Признаться, не было такой мысли.

Показалась дочь, за ней – мужчина, малого роста, пожилой, но подвижный; пронзительные глаза его скользнули по фигуре моряка; клиновидная бородка придавала ему строгий вид, но толстые губы говорили о добром характере.

– Дмитрий Архипович, – представился мужчина и подал руку.

– А мы не познакомились! – воскликнула, спохватившись, женщина и протянула моряку руку. – Клавдия Нестеровна.

– Василий Рязанцев, – представился моряк.

– Это товарищ с погибшего корабля, он будет работать в горкоме, а нам его надо переодеть, – дополнила дочь знакомство. Клавдия Нестеровна жалостливо глянула на Василия.

– С погибшего? Как это случилось? – полюбопытствовал Дмитрий Архипович.

– Тяжёлая история, а коротко: потопили нас, а после троих спас катер.

– Интересно…– проговорил Дмитрий Архипович, придвинув стул поближе к Василию.

– Извини, папа, – встряла дочь, – нет времени, нужно подкрепиться, привести Василия в порядок, и отправимся в горком. На курсы записаться надо сегодня.

– Можете помыться там, – вступила в права хозяйки Клавдия Нестеровна, показав на дверь ванной.

– Не беспокойтесь, спасибо…– полон смущения, поблагодарил Василий.

Зоя Дмитриевна вышла в другую комнату, но вернулась быстро и подтолкнула Василия к ванной, куда уже подходил отец её, с парою белья, брюками и кителем; одежда висела на плечиках.

– Возьми, – предложил по-отечески. – Вроде по росту. Это бывшего зятя. Мы гордились им.

Зоя Дмитриевна опустила голову, но подняла её и глянула на моряка, как бы подтверждая: «Бери…» Василий, смущаясь, принял одежду из рук Дмитрия Архиповича. Тот, кивнув головой, оставил у ванной молодых.

– Зоя Дмитриевна, зачем? – всё новое…

– Надевайте. Только погоны…

– Снять бы…

– Быстрей мойтесь, – сказала она, прикусывая зубками нижнюю губу. Ушла, взяв китель.

«Замужем была… а я не вспомню, чтоб мне девушки так вот нравились, – подумал он, оставшись один. – Кстати, а чего так они ухаживают за мной? Может, мужа очередного? Тьфу, дурак! – ко мне по-человечески, а я думаю о гадостях… Но она ласково взглянула на меня. Тьфу ты, опять…».

27

Солнце пролило лучи на сугробы, возвышающиеся у берега реки. На этом берегу не было ни кустика. Зато на противоположном берегу, словно легла тень, виднелась тайга.

Из двухэтажного дома вышел мальчик, в фуфайке взрослого человека – полы достали до земли, а на ботинки нависли женские рейтузы. Малыш попытался поднять сползшую на нос шапку, но понял бесполезность этих усилий и оставил шапку на месте – то есть, на носу, но задрал голову, чтоб что-то хоть видеть. Из соседней двери здания вышел другой мальчик. Увидев Сашку, а это был он, подошёл и спросил:

– Ты из Дома отдыха тоже?

– А где он? – спросил Сашка.

– Вот, не видишь? – с ухмылкой сказал мальчик, показав на окно второго этажа, занавешенного розовым.

– Нет, я отсюда, – отвечал Сашка, показав в сторону первого этажа.

– Отсюда? – удивился мальчик. – Так это ты, брошенный, который гостит у тёти Поли?

– Сам брошенный, – обиженно ответил Сашка.

– Чё ты… Хочешь, дружить?

– Давай, а тебя звать как?

– Костя. А тебя?

– Саня.

– Саня, пошли в гости?

– Потом… Схожу за дровами.

Он поправил шапку и зашагал к дому.

Найдя в сенях топор, поднял его, но уронил. Полина открыла дверь.

– Что делаешь? – окликнула.

Сашка промолчал. «Берёт санки», – подумала тётка. А малый, сопя, засунул топор за пояс. «Дров нарублю, и беремя большое домой принесу» – подумал. Прошмыгнув за дверь, он осмотрелся и подался в сторону реки. Добравшись по снегу до льда, стал на него и, скользя, направился к противоположному берегу. Местами на реке виднелись проталины. Сашка обошёл одну из них.

Это увидела Зина. Она шла к проруби, за водой, когда обратила внимание на бродивший по льду комочек. Ахнув и бросив ведра, она закричала: «Саня, утонешь!». Малыш хотел было ей ответить: «Не утону», но махнул рукой. Из дома на крик выбежала Полина. Увидев племянника, который обходил проталину, она крикнула:

– Саша! Вернись, пара-зи-и-т!

«А-раа-зит!» – донеслось до Сашки. Он задержался у оставшейся за спиной проталины.

– Мама…– шепнула Зина, схватив судорожно за руку мать.

– Пусть идёт, молчи… – прошептала Полина.

Сашка продолжил путь. «Кричат, чтоб больше дров нарубил» – подумал.

– Оденься, мама, простынешь, – плачущим голосом проговорила Зина.

– Идиот! – дрожа от ветра, выругалась Полина. – Придёт, получит оплеуху…

– Мама, он не понимает, что нельзя, а что можно.

– Молчи, зелёная учить! – напустилась мать на дочку. – Лучше беги через мост, а то заблудится.

А малый ступил на берег. Задрав голову, он начал прикидывать, какое дерево срубить. Перед ним возвышалась чаща. «Верёвку зря не взял. Ладно, платком завяжу», – рассуждал. Тут почувствовал, что защипали пальцы на ноге. «Как тогда, замёрзли», – подумал он, вспомнив вечер, когда бабка везла его в санях. Он вытащил топор и воткнул его в дерево. Но дерево рубиться не захотело. Тогда малый сел на пенёк, отдохнуть. «Посижу, – решил, – и начну рубить». Осмотрелся. Вдруг солнце зашло за тучу, в лесу стало темно, словно вечером. «Больше не пойду один в лес, зачем так темно?» – захныкал. Но вспомнив, что до вечера далеко, смахнул слёзы и взялся за топор.

А в это время Зина стала переходить реку, но лёд затрещал под её ногами, тогда она возвратилась и поспешила к мосту.

28

Завыл холодный ветер, детей загоняя на печи. Серый воробышек постучал клювом по окну. Постучал, повертел головкой, словно желая пожаловаться, что не может со стужей бороться.

– Старик, ты долбишь? – обратилась Василиса к Ефиму из комнаты.

– Это ветер, – скручивая дратву, откликнулся тот.

Василиса, отложив шитьё, подошла к окну.

– Это пичуга, Витина душа прилетела…

– Чепуху не мели, – ответил, сплюнув, Ефим. – Глаза не успела продрать, а про душ толкуешь…

– А о чём толковать? – сказала, вздохнув, Василиса, засовывая в печь дрова.

– О живых, – пробасил Ефим. – Растили, растили, и одни остались, Манька и та убралась.

– Не найдёт добра она со своим хулиганом, – вставила Василиса. – Чует сердце, не найдёт.

– Точно, – согласился Ерёмин. – Куда-нибудь затянет, и бросит. А пускай живут, как хотят, не дети, в советах не нуждаются. – Он удобнее сел за столик.

– Не усаживайся, старик, иди за хлебом, – прикрикнула Василиса. – Обещали привезти.

Ефим, послушавшись, снял с себя фартук. Проводив мужа, Василиса разложила выкройки и принялась за шитьё.

В облаке морозного воздуха появилась Агафья Кирилловна.

– По нужде пришла, – сказала она, – не дашь мыла? Постирать хотела, а нечем.

– Нету, сватья, и грамма нету, – отвечала, руки разведя, Василиса.

Агафья Кирилловна, постояв, взялась за ручку двери.

– Посиди, сватья, давно не была – богатой стала?

– Нет времени, – сказала, вздохнув, Агафья Кирилловна, зайдя в комнату и присев на табурет. – Ты копейку всё зарабатываешь.

– Без дела не сижу.

– Громко стучит Зингер, а шьёт хорошо, – сказала Агафья Кирилловна, посмотрев на тёмную от времени машинку. – У меня ситчик остался, не сошьёшь рубашку?

– Сошью, когда будет заказов меньше.

«Знаю твои отговорки», – подумала Агафья Кирилловна.

– Ксения не пишет? – спросила Василиса.

– Нет, молчит, – ответила, качнув головой Агафья, Кирилловна. – Забыла и ребятишек, и нас, ума не приложу, как жить дальше, Полина отнекивается от Сашки.

В избу ввалился Ефим.

– Без хлеба? – спросила Василиса.

– С хлебцем. Объявили, что не привезут, народ ушёл, а тут привезли, другая очередь, а я впереди, – доложил Ефим.

– Думаешь, не обкрутила его сучка рыжая? – повернулась Василиса к Агафье Кирилловне. – Старый, – крикнула она, – дай контарь: узнаем, на сколько тебя она надула.

– Сама ищи, вечно прячешь, – отозвался старик.

Василиса вышла за дверь.

– Агафья Кирилловна, пришла по делу? – спросил Ефим.

– Мыла хотела спросить, постирать нечем.

– Мыло найдём.

Ефим, кряхтя, влез на табуретку и стал шарить по полатям.

Вошла Василиса; метнув взгляд на мужа, крикнула:

– Чего потерял, старик?

– Мыльца Кирилловне дам, – отозвался Ерёмин.

– Так нет мыла, ни печатки.

– Как нет, а вот.

Он показал кусок хозяйственного мыла.

Агафья Кирилловна, поблагодарив родственников, ушла, с усмешкой на губах. И только закрылась дверь за ней, как Василиса подступила к мужу:

– Добрый, гляжу! Разбрасываешься, башка дурная, так бы кочергой хватила…

– Не ори, – перебил Ефим. – Пожалела мыла… Агафья твоих внуков обстирывает.

– Мать пусть обстирывает, на кого побросала? Нет им ничего от меня, – отрезала Василиса, цепляя на крючок хлеб. – Что говорила – на сто грамм обдурила. Бери хлеб и топай, а то пропадёт кусок. Иди с весами.

Старик, не споря, вышел из дома.

Навстречу ему бежал, прикрыв лицо варежкой, Вовка.

– Дед, здравствуй! – крикнул, поравнявшись с Ефимом.

– Здорово! – откликнулся Ефим. – Поди, из детсада? Некому зашить – коленка голая.

– Я сейчас порвал.

– Понятно… Ну, беги. Да заходи – валенки подошью.

Ефим жалел внуков и старался помочь семье Рязанцевых: то даст сальца внуку, то усадит обоих за стол, не обращая внимания на косые взгляды супруги, то сунет денежки в ладошку Агафьи Кирилловны. Но редко ускользала от Василисы забота Ефима.

В магазине, не споря, продавщица отрезала Ефиму сто грамм хлеба. Когда проходил он мимо избы Рязанцевых, на крыльцо выбежал Вовка.

– Дед, сейчас зайти или потом? – крикнул.

– Хоть сейчас, хоть погодя, – ответил дед.

Вовка скрылся за дверью, но скоро выбежал в пальтишке и шапке; вместе они вошли в избу.

– Здравствуй, баба! – пропищал Вовка, глянув на Василису.

– Здоров, лупастый, – добродушно отозвалась Василиса.

У Вовки, как у Ксении, глаза большие и как будто задумчивые. У печи стоял сундук; на него и влез Вовка.

– Чего вылупился, садись, покушай, – позвала его Василиса.

Вовка посмотрел на всех, точно проснулся. Агафья Кирилловна спрашивала его в таких случаях: «О чём, Вова, думаешь?». И он перечислял ей, о чём думает. И начинался у них долгий хороший разговор. «Наша баба добрая – подумал малый, садясь за стол. – И эта бывает доброй: вкусно кормит. Только кричит на нас и называет беспризорниками».

– Деда, а я с Сашкой беспризорники? – неожиданно спросил он.

– Какие же вы беспризорники? – отвечал Ефим. – У вас два деда.

– И две бабы, – вставил Вовка.

Ему жаль стало деда Ефима, потому что чашка стояла на середине стола и, пока тот ложку тащил ко рту дрожащей рукой, в ней мало что оставалось. Поев, Ефим сел внуку подшивать валенки. Вовка снял со стенки гитару и стал дёргать струны. Василиса, стуча на швейной машинке, замурлыкала под нос знакомую мелодию.

29

Василий переоделся, побрился. Зоя Дмитриевна захлопала в ладоши, взглянув на него. Он был, действительно, хорош: не просохшие каштановые волосы лежали кольцами, голубые глаза и лицо отражали свежесть юности. Зоя Дмитриевна посмотрела на него с восхищением.

– Вам к лицу рубашка! – наконец сказала, и подумала: «Красивый мальчик…»

Выпив чай, молодые люди, спустившись по лестнице, пошли по тротуару. Василий одет был в военную куртку, которая с фуражкой и белыми перчатками придавала ему вид капитана, вернувшегося из рейса. Возле двери горкома Одинцова пожелала ему удачи:

– Смелее! Вас ждут.

Василий постучал в дверь. А Зоя Дмитриевна направилась в сектор учёта. В комнате у неё стоял стол, на котором располагались чернильный прибор и печатная машинка. Надо было печатать, но она не могла сосредоточиться. Тогда начала перебирать бумаги и перечитывать документы. Попыталась вникнуть в дела, но не получалось, так как представляла, как он тонул в море. И ей страшно стало при мысли, что он спасся случайно. И подумала, что ей важна их встреча. Почему? Отложив дела, она направилась к выходу.

Василий шёл по коридору в умиротворённом состоянии. Ещё бы: он выжил в море, а теперь появилась возможность набраться сил, послужив на берегу, а ещё он встретил женщину, о которой, кажется, мечтал уже давно. В кармане его куртки лежала записка с адресом общежития. Он вышел на воздух, в лицо ему пахнул тёплый ветер, слышно было, как капли, падая с крыши, шлёпают по тротуару, вверху сияли звёзды. Василий повторил вслух адрес общежития: «Севастопольская, 27». По обеим сторонам крыльца стояли скамьи. На одной из них человек под фонарём листал газету. Василий сверху спросил:

– Не подскажете, где улица Севастопольская?

– Очень близко, – женский голос. – Как ваши успехи? – Встала она. – Я жду, хочется узнать результат.

Василий воскликнул с жаром:

– Зоя Дмитриевна, а я не увидел, что это вы, как хорошо, что это вы! А то я в городе один.

Последнее он произнёс с восторгом, что не соответствовало смыслу сказанного. Зоя Дмитриевна заглянула в записку.

– Севастопольская, двадцать семь. Отсюда пара кварталов. «Нам по пути, могу проводить», – сказала она просто, без кокетства, как старому знакомому.

Молодые люди пошли, не спеша, по освещённой улице.

30

Ветер продолжал раскачивать ветки кустов и деревьев. Холод куснул Сашку за лицо и забрался под фуфайку. Платок, им снятый с пояса, лежал на снегу, на него положены были веточки. Пока Сашка собирал их, ему было не холодно, но, когда сел на пень, руки и ноги стали мёрзнуть. «Жаль, нет спичек, я бы костёр разжёг», – подумал. Закинув, как заправский дровосек, вязанку на спину, он пошёл к реке, ступил на лёд и, минуя проталины, добрался до берега. Трудно дался ему подъём по засыпанной снегом крутизне. Но вот и пекарня. В окне он увидел кулак. «Это понарошку, – подумал, – я молодец: принёс дрова». Он вошёл в избу.

– Вот и я – на зиму дровец заготовил! – громко проговорил.

Посредине комнаты, бока подперев руками, стояла Полина.

– Явился, паразит! – закричала она.

Малышу стало обидно, что тётя Поля кричит на него. Он брови нахмурил, зашмыгал носом и, со слёзками на глазах, проговорил:

– Я за дровами ходил, а ты ругаешься.

– Тебя, паразита, убить мало! – продолжала кричать Полина, расстёгивая пуговицы на фуфайке.

Повесив на гвоздик фуфайку, она выскочила в сени, чтоб выкинуть его ветки.

– А где топор? – раздался крик. В горле у Сашки пересохло: он вспомнил, что забыл его в лесу.

Полина влетела в избу:

– Убью, змеёныш: топор последний утащил! – крикнула и шлёпнула Сашку по спине:

– Замолчи!

Малыш с трудом сдержал плач, робко поглядывая на тётку, и стал стаскивать с ноги ботинок. Длинный Зинкин чулок сполз с ноги, потому что не оказалось резинки. Полина глянула на него и снова подпёрла бока кулаками.

– И резинки посеял, ну паршивец… Навязался, завтра же к бабке уведу!

Послышался за дверью шум, вошла Зина.

– Явился! – отдышавшись, она обняла Сашку.

На щеках малыша блестели слёзы; он прижался к сестре, его тельце дрожало. Зина осуждающе глянула на мать, которая повязывала платок пред зеркалом.

– Он ничего плохого не сделал, – возмущённо обронила Зина.

– Не сделал? – в свою очередь возмутилась Полина. – Топор посеял, резинки тоже, и сам утонуть мог! – стала загибать она пальцы.

– Топор я принесла, – кивнула Зина на дверь.

Малыш перестал хныкать и, покосившись на тётку, протянул:

– Топор нашли, резинки найдём, а ты ругаешься, – сказал он, уткнувшись сестре в коленки.

– Не плачь, Саша, и охота тебе плакать? – проговорила Зина, когда Полина удалилась.

– Ты не знаешь, почему я плачу, – ответил малыш, вытирая грязной ладонью щёки. – Она уведёт меня домой…

– Не уведёт, у неё недостача, ей не до тебя, – серьёзно, как взрослому, пояснила Зина. Малыш понимающе кивнул головой.

Полина проторговалась.

«Столько лет в торговле, – толковали местные женщины. – Где видано, чтоб продавец без хлеба остался?»

– Без хлеба осталась, – пожаловалась Полина старухе, – за месяц карточки отдала.

– Что же так торговала, Полина Семёновна? – подзадорила её старушка, принимая с весов хлеб.

– Не могу иначе, – ответила Полина. – Если недовешу хоть грамм, то потом мучаюсь, думаю, у человека детки голодные, а ещё я его обманула.

Много было разговоров в магазине меж сердобольных тёток. Семья Полинина постилась. Но вот что произошло: из пришедших за хлебом жителей посёлка довесок никто не взял. Полина растерялась, увидев на прилавке большую гору из кусков.

– Мама, неужели этот хлеб наш? – спросила Зина.

А у Полины перехватило горло, она лишь закивала.

– Много как! – восхитилась Зина. – Куда столько денем?

– Как куда, есть будем! – вскричал Сашка и, взяв кусок, впился в него зубами.

– Кушайте, милые! – сказала Полина, не сдерживая слёз. «Какие добрые у нас люди!»– подумала.

А на другой день Полина собралась к матери: от неё принесли письмо, влажное от слёз. «Пишу и плачу, – писала мать. – Денег нет, кушать нечего, старик не помогает, Анюта голодная на работе. Если можешь, принеси картошки, слёзно прошу. Была капуста солёная, но утащили из сеней. За сушняком ходила, теперь на станцию пойду – уголь собирать».

Полина дочитывала письмо, а Сашка, слушавший её, захныкал и проговорил:

– Пойду к бабе, дровишек ей принесу.

– Молчи, помощник! – прикрикнула Полина. – Живи здесь.

– Пойду! – настаивал малый. – Там Вова.

– Раз хочешь, пошли, – согласилась Полина.

– Не бери его, мама, – прошептала Зина. – Идти далеко. Пусть побудет у нас, сам хотел.

Полина посмотрела на Сашку, а тот уже натянул на ногу ботиночек; тогда она махнула рукой и начала накладывать в мешок картошку. Сашка спросил:

– Мы бабе и хлеба отнесём?

– Конечно, – улыбнулась Полина.

– А мы по дороге или по линии пойдём? – не отступал Сашка.

– Отвяжись, худая жисть! – отмахнулась Полина.

Сборы закончились. За дверь выкатился укутанный малыш, следом Полина Семёновна. Холод, что был накануне, отступил, стало тепло. Утоптанный снег подтаял, и ноги малыша скользили, он постоянно падал.