Медленнее, ниже, нежнее… Рассказы о мужчинах, людях и сексе

– Давай сумку, – протягивает он руку.

– Только на песок не ставь. Это очень дорогая сумка, – предупреждает она.

– Я буду держать ее в зубах, – блестит он синевой глаз из самой глубины.

Она дарит ему улыбку, от которой, знает, мужчины без ума.

Он балансирует в море на доске, она смотрит вдаль, зарыв в песок узкие ступни. Ее взгляд скользит по его прилипшим к бедрам шортам, худой спине, мокрым дредам. Плавными движениями ног она насыпает холмик, устраивает на нем щиколотки так, чтобы солнце выгодно освещало педикюр и гладкую кожу, а между ступнями оказался серфингист, и делает селфи своих ног. Идея не нова, но форма креативна, даже концептуальна, если угодно. Опять эта фраза… Она досадливо хмурится, не замечая подошедшего парня. Несуразно длинная тень его тела подкрадывается к ее песочному холмику. Она рушит его одним движением и встает:

– Я хочу пройтись. Возьми сумку.

Его тень накрывает след от ее тела на песке, идеальной формы, как и все в ней, и застывает на миг, замечтавшись.

Они идут вдоль закатного моря, и он рассказывает о том, что собирается учиться на юриста, чтобы помогать отцу в бизнесе, который перейдет ему по наследству, но вообще-то ему ближе музыка и он надеется это как-то совмещать…

Она перебивает на полуслове:

– Вот тот мужчина очень богат, – кивает она в сторону стоящего на пляже человека.

– Ты, что, его знаешь?

Она отрицательно качает головой.

– А как ты определила? Он же голый! В одних трусах!

– Это трусы «Армани», и видно, что их у него еще штук пятьдесят, – снисходительно бросает она, вернув грациозность походке и кокетство взгляду.

Мужчина в трусах «Армани» провожает взглядом девушку с явно сделанной грудью и худого парня с дредами и женской сумкой.

Девушка красиво поворачивает голову, дав ветру поиграть с ее волосами.

Возле волнореза, выброшенного на берег, словно мертвый кит, они поворачивают обратно.

«Богатый» стоит на том же месте, рассеянно глядя в море на ныряющего мальчика. Толстая негритянка в цветном балахоне по подол в воде с жутким акцентом уговаривает ребенка перестать, но он не обращает на нее внимания.

– Надо было глаголы учить, а не цвета, – зло смеется девушка, ища глазами взгляд мужчины в трусах.

– Это другая тетя, не та, что на курсах была, – смеется в ответ парень.

– Какая разница…

– Я провожу тебя? – спрашивает он на последней ступени лестницы, уводящей от моря.

– Как хочешь.

Она аккуратно отрясает с ног песок, который кажется снегом, присыпавшем спелые ягоды педикюра, и ступает на асфальт, не переодев босоножек. Его сланцы шлепают чуть позади. Возле виллы за высоким забором он берет сумку за обе ручки, словно ее саму за руки.

– Ты придешь завтра утром пить кофе?

– Утром придет маникюрша, потом массажист.

– А потом?

– Потом у меня этюды, я буду занята.

– Ты художница? Супер! А в каком стиле ты пишешь?

– По настроению.

– А мне нравятся французские импрессионисты. Впечатление – это ведь единственное, что остается, верно?

– Они всем нравятся. Просто поголовно – любимый художник Моне, ну, или Мане, писатель Достоевский, и композитор Бетховен.

– А ты в России на Рублевке, наверно, живешь? – он отводит глаза с отраженным в них серым забором.

– Нет, не на Рублевке. Спасибо, что проводил, – она забирает сумку и уходит, не обернувшись, туда, где дверь с кодовым замком преграждает путь остывшему асфальту.

В сумраке пурпур педикюра превращается в капли запекшейся крови, разлетающиеся от ее шагов по дорожке из розового туфа.

Да! Пинк! Глупый, женственный розовый, столь привлекательный для мужчин в трусах «Армани»… – окончательно решает она вопрос о цвете завтрашнего педикюра.

Половой акт

«Успел!» – мелькнула в нем удовлетворённая мысль. Он кончил в руку, чмокнул даму, и, зажав член рукой, пошёл в душ. Не успел он всего два раза в жизни. Первый раз с женой и родился сын, второй раз с любовницей, и они расстались. И то и другое было прилично тому. Самообладание его больше не подводило, но каждый раз, успевая вынуть за доли секунд до эякуляции, он чувствовал дополнительное удовлетворение. Неплохо для пятидесяти пяти. Он в хорошей форме. Два раза в неделю бассейн, раз в полгода проверка всего организма в обязательном порядке, регулярная половая жизнь. С любовницами только не везёт последнее время. Меркантильные какие-то попадаются. Даст пару раз и начинается – туфелек нет, сумки нет, платье надо, машина сломалась… Раньше бабы не опускались до такой мелочности. Или он был бедней и проще? А сейчас оценивают сразу его машину, телефон, часы, – прикидывают, что почём. И не то, чтобы он против купить что-то женщине, но когда это цель…

Он поднял крышку унитаза и вспомнил, что в багажнике еще остались коробки с товаром. По своим областным магазинам он сам развозит товар, все равно ведь ездит, а без присмотра нельзя. Директора у него все грамотные, тёртые, сам подбирал, с пристрастием. Есть даже дама доктор наук, бывшая депутат местного совета, со всеми сильными «наты» в своём районе. В своё время большой бизнес на себе перла. Сломалась. Больной ребёнок и муж-тряпка, еще и запил. Добили. Да и не женское это дело – серьёзный бизнес. Ну, не попрёшь против природы, чего бы там феминистки не верещали…

Он стряс последнюю каплю с члена и шагнул в кабинку душа. Вода нагревалась медленно, и он успел подумать о сыне, который должен завтра вернуться из экспедиции. Не замёрз он там? Сын организует охоту для состоятельных людей. Подолгу бывает в горах-лесах, и зимой и летом. Но он молодец! Нашел «своё», сам, и тащит. Мужик!

Он вытерся белым гостиничным полотенцем, рукой расправил и надел сплющенные одноразовые тапки, глянул в зеркало: хорош еще! Как же, хорош, хлопнул он себе по лбу, мирамистин-то забыл! Расслабился. Приятная женщина, вот и забыл. Он снова встал над унитазом, и стал щедро поливать мирамистином головку члена, сдвигая крайнюю плоть.

Женщина лежала на кровати и ждала, пока освободится душ. Секс с этим мужчиной, ей, в общем, нравился. Для пятидесяти пяти – прекрасная потенция. Но голову точила мысль о зря потерянном времени. Пока перекусили, пока приехали, пока здесь – полдня прошло. Она бы за это время кучу всего могла сделать, а эти пару оргазмов сама бы себе организовала, не выходя из дома. Можно было бы встретиться с подругой, они давно не виделись. Нет, лучше было бы сходить в магазин – сегодня последний день распродажи. Она могла бы поработать, в конце концов! И не в конце концов, а в конце месяца сдавать проект, а уже четырнадцатое! А она… как какая-то дешёвая шлюха трахается с очередным претендентом в любовники в безвкусном номере а-ля Людовик Четырнадцатый эпохи перестройки. Но…с другой стороны, и секс тоже нужен… Нельзя же все время мастурбировать…

«Трахаться хочу до изнеможения!» – шепнул ей этот претендент перед дверью номера. И этому невдомёк, что ей нужен любовник, а не трахарь! Любовник от слова любовь, а любовь – это забота, понимание, участие, прежде всего, а не звонок в удобное время – ну что, красота, пошли ипаца!

Он завернул полотенце на бёдрах и вышел из душа, довольно улыбнулся, глядя, как она расслабленно лежит на постели.

– Жива? – спросил он.

– Да…я сейчас, – она улыбнулась в ответ, красиво поднялась, и направилась в душ.

Он нашарил пульт и включил телевизор. В номере а-ля Людовик Четырнадцатый раздались выстрелы.

– О, нет! Только не это! – выглянула она из душа. – Выключи!

– Как скажешь, дорогая, – сказал он, и убрал звук, продолжив читать ползущие титры о жертвах на Донбассе.

Опуская унитазный круг, она вспомнила американского джазового пианиста. На концерт пошла одна, наградив себя за одиночество местом в партере, но музыки не слышала. Джазовые ритмы были лишь фоном для длинных подвижных пальцев, танцующих кудрей и влюбленных глаз пианиста. Он опускал крышку пианино всякий раз, когда заканчивался его номер, возвращался на сцену под аплодисменты, открывал крышку как в первый раз и нежно трогал пальцами клавиши… Интересно, он тоже трахает баб в отелях, между актами включая какой-нибудь CNN? Нет… только не он… Она плавилась возбуждением, представляя, как задержится после концерта, как подойдёт к нему и просто признается на своем железобетонном советском английском, что очень возбуждена… Дальше фантазия не шла, наверно потому, что фантазия не умеет настолько отрываться от жизни…

Пальцами в прохладном мирамистине она словно перебирала клавиши, параллельно думая о том, что с презервативом все же меньше проблем. Но этот претендент «резину» не признавал.

В белом гостиничном полотенце она вернулась к мужчине, лежащему на кровати. Он, в очках на напряжённом лице читал телевизор.

– Я же сказала выключить! – разозлилась она.

– Но там же… – начал он, но осёкся, дёрнул вытянутой рукой с пультом, как выстрелил. – Ну, что, красота, на посошок? – он обнял ее за бёдра и притянул к себе.

Она улыбнулась и незаметно вздохнула…

Одноклассник

Лёша Теплов был выдающимся учеником. Не заметить его в классе было трудно, разойтись с ним в дверях – невозможно. Он был толстым. В начальных классах – румяным колобком, в старших – калорийным батоном. Его дразнили обидными прозвищами, но он никогда не отвечал, молча собирая обиды в копилки своих маленьких глазок. Когда главный зачинщик издевательств сломал обе ноги, упав с гаражей и отстав на год, «отстали» и другие. Сохранилась лишь кличка «Теплуха».

Теплуха был нужным и даже общественно полезным. Самостоятельная по биологии? Спиши у Теплухи! Чем в классе воняет? Теплуха воздух испортил! Сколько надо водки на «Последний звонок»? Если поить Теплуху – разориться можно!

Вечный безнаказанный повод для шуток – незаменимый человек в классе. Что сам он думал об этом – никто никогда не спрашивал.

Перед «Последним звонком» мы с подругой делали стенгазету. Фото первоклашки – цветочки, тетрадки, кораблики как символы предстоящего жизненного плаванья – фото выпускника. И так – все двадцать восемь физиономий одноклассников. Плюс стихи, обещания, благодарности. Для стенгазеты Теплуха сдал три фотографии. Он, метр в диаметре, с букетом гладиолусов; он, полтора метра, с гвоздичкой; и он, без цветов, примерно метр семьдесят.

«Гляди, как прикольно, – заметила подруга, рассматривая снимки. – Все пацаны повзрослели: были малышами, стали парнями, а Теплуха просто укрупнился…»

В праздничный день мы пришли в школу заранее, чтобы налепить стенгазету на стенд. На ступеньках одиноко курил Теплуха. Всё его сдобное тело, плохо сдерживаемое тесноватой школьной формой, вываливалось из общего настроения прощания с «альма-матерью». Спелые плоды теплухиных щёк розовели на плодоножке воротничка, маленькие глазки светились радостью.

– Теплуха, ты чего такой довольный? Праздник-то грустный, прощание со школой! Или ты уже мечтаешь влезть в джинсы? А влезешь? – привычно пошутила подруга.

К нашему удивлению Теплуха не промолчал, а выпустив из розового носа облачко дыма, мечтательно изрёк:

– Не вижу ничего грустного в окончании школы! На десять лет ближе к смерти!

Мы недоуменно переглянулись, и, списав теплухину неадекватность на излишек калорий в его организме и недостаток общения со сверстниками, направились в актовый зал.

Пыльные лучи перечеркивали крест на крест цветы, шары и лица, и всю школьную жизнь, высвечивая табличку «Выход» над дверями. Освобожденная акустика издевалась над словами. «Дорогие ребята!» переделывались в «Ги-гие-ебя-бя та». Слезы радости смешивались со слезами грусти, «капиталистический» парфюм с неприкосновенным советским запахом туалетной воды, а прошлое с будущим.

Довольный шар Теплухинской головы пару раз мелькнул в толпе и скрылся из виду, казалось, навсегда…

Прошло десять лет. Размеренный телевизионный бубнёж заставил меня повернуть голову к экрану на фразу: «…к сожалению, природа устроена так, что уже после тридцати – тридцати пяти лет в организме женщины включается механизм уничтожения. Природе она уже не нужна. Женский организм стремительно стареет и умирает. Наши препараты умеют эти процессы не просто замедлять, а практически останавливать…»

На экране Лёша Теплов, ничуть не изменившийся с «Последнего звонка», впаривал миллионам телезрителей какие-то пилюли. Однако всплывшая под его спелой головой на плодоножке воротничка надпись содержала совсем другие имя и фамилию.

Судорожными движениями я набрала школьную подругу:

– Ящик включи! «Домашний!» Кого ты видишь?

– Теплуха… – оторопело отозвалась подруга. – Нифига себе! Вообще не изменился! А говорят – худеть полезно. Во – рецепт вечной молодости! Толстей и молодей!

– Это не он! Там другие имя и фамилия! – выкрикнула я.

– Да ладно! Что я Теплуху не помню! Мы ж на соседних партах пять лет просидели! Я его выучила так! Мы даже фотками обменялись!

– Ты с ним? Зачем?

– Не знаю…Он попросил мои фотографии, те, что со стенгазеты, помнишь? Может, я ему нравилась! Он же все-таки парень…

«В нашей студии был Даниил Витальевич Нагорный, президент фарм ассоциации, директор института ….» – сказали в телевизоре.

– Ну… бывают же похожие люди… – растерянно проговорила подруга. – Слушай, кстати, по поводу омоложения. Мне тут сертификат подарили в салон красоты, а я не смогу в этот день, хочешь сходить? Это бесплатно. Чего-то там с лицом делают волшебное, мне сказали…

В салоне красоты рябило в глазах от услужливых девушек. Одна из них подхватила меня и через минуту уже творила чудеса омоложения с моим лицом, верней, с половиной лица. Чтобы сравнять помолодевшую половину лица со старой, нужно всего лишь приобрести чемодан с косметической продукцией, приготовленный специально для меня. Если необходимой суммы нет с собой, можно в рассрочку, а если ее нет вообще, можно сейчас же оформить кредит. Нужен только паспорт и несколько минут времени! И после этого обе половины моего нового старого лица не узнают друг друга! Что вы, что вы! Никуда ходить не надо! Все документы уже готовы! Через минуту они будут у вас! Надо только подписать….

Старую половину моего лица скривило согласием.

Девушка выхватила мой паспорт и умчалась, оставив меня в косметическом кабинете наедине с фотографией успешной дамы. Спелые щеки на плодоножке шеи в ожерелье бус и копилки с обидами вместо глаз кого-то уж очень напоминали… Теплуха…! После операции по смене пола, ну или его сестра-близнец…

– Все для вас готово! Сейчас подпишем договорчик и доделаем Ваше личико! – защебетала вернувшаяся девушка и зашелестела бумагами.

– А кто эта дама на фото? – спросила я.

– Это известная актриса Алёна Фёклова! Она пользуется нашей косметикой, и поэтому так прекрасно выглядит! Ей ведь уже за пятьдесят! Ни за что не дать, правда?

Мы с Фёкловой недоверчиво посмотрели друг на друга.

«Подписывай договор!» – шевельнулись ее надутые губы на фотографии. Я похолодела. Девушка улыбнулась и подсунула бумаги.

– Вот здесь и вот здесь, – с фальшивой любезностью произнесла она, тронув кровавым маникюром две пока пустые линии.

В дверь всунулась голова с рогами, оказавшимися кончиками повязки для волос.

– Ну как у тебя? – спросила рогатая голова девушку и улыбнулась мне.

– Уже подписываем, – отчиталась девушка, плотоядно облизнувшись.

– Я в туалет, – поднялась я, стараясь не выдать себя.

– Подпишите и пойдете! – зловеще пригрозила девушка, не переставая улыбаться.

– Извините, мне надо срочно! – сконфузилась я.

– Жду Вас! – с напряженной улыбкой сказала девушка.

Преодолевая какое-то неведомое сопротивление, я быстро прошла по коридору и бегом спустилась по лестнице, вдоль портретов актрисы Алёны Фёкловой, сверлящей меня обидчивыми глазками, но уже не способной остановить…

Рассказывать о своей паранойе подруге я не стала.

Через время она позвонила сама.

– Рен ТВ включи быстрей! – испуганно сказала подруга.

– А чего там?

– Раду их хохляцкую показывают. Смотри, кто выступает?

Я вгляделась в круглое лицо выступавшего с трибуны и села на стол…

– Теплуха…

– Значит, не кажется… – обреченно произнесла подруга. – Это какой-то то ли Ищенко, то ли Мищенко. Или я с ума сошла, или где-то делают теплухиных клонов…

– Не, с ума поодиночке сходят… – изрекла я незыблемую истину.

В интернете я нашла этого персонажа «хохляцкой рады» и его рассуждения о том, что укроп изобрели укры, и все, кто ест его без сала – подлежит уничтожению. В выражениях персонаж не стеснялся и словами «смерть», «убить», «уничтожить» оперировал легко и привычно. Различные ракурсы его лица и туловища лишь укрепляли уверенность в том, что это наш одноклассник Лёша Теплов. Или, во всяком случае, его клон – укр.

На всякий случай я забила в телефон номер психиатрической помощи.

Вскоре у моей дочери был «Последний звонок». Дочь подвела меня к огромной школьной стенгазете.

– Мам, смотри, как придумали! Собрали фотки со всех – детские и сечашные, и рядом наклеили – типа какой был и какой стал. Прикольно, правда? Смотри, какие пацаны были смешные маленькие…

Из самого центра стенгазеты на меня смотрели три знакомые фотографии Лёши Теплова, только цветные: он, метр в диаметре, с букетом гладиолусов; он, полтора метра, с гвоздикой; и он, без цветов, метр семьдесят.

– А кто этот мальчик? – осторожно спросила я дочь.

– Этот? Наш одноклассник, Дима Прошин.

– Почему я раньше его не видела? И родителей его тоже?

– А он к нам недавно перешел. Ну, мы его в газету вставили, чтобы не обижался. Он, кстати, у меня фотки попросил. Я предложила сфоткаться вместе, а он сказал, что хочет именно эти, детские. Странно, правда? Я имею успех у толстых! – закатила дочь глаза.

У меня похолодели спина и ладони, и отнялись ноги. Прошлое столкнулось с будущим, а ужас с радостью от догадки!

– Ты уже отдала ему фотографии? – спросила я дочь, опустившись на подоконник.

– Нет еще, только обещала…

– И не давай!!! Никогда!!! Ни при каких обстоятельствах!!! – крикнула я, тряхнув дочь за плечи.

– Почему? Мам, что с тобой?

– Щас объясню…

Я судорожно набирала номер подруги, чтобы сказать, что, кажется, я знаю рецепт избавления от нашей паранойи…

Симфония

Шторы цвета пыльной морской волны бьют в затёртую сцену. Затёртость лысей к зрительному залу, где топчутся в поклонах, и справа, куда ушаркивают в дверь «Служебный выход» музыканты, распределённые по абонементам классической музыки. Владельцы абонементов заполняют «слушательный» зал. Легкий бриз предвкушения волнует шторы. Именно шторы, а не театральные кулисы, ибо музыка здесь штормит, и люди кричат друг другу: «Што?!»

– Што сегодня? – спрашивает сзади расслабленный тенор.

– Господи, какая тебе разница! Все равно заснёшь через пять минут! – отвечает раздражённое контральто.

– А вот как раз сегодня собирался послушать! – перечит тенор. – Вечно ты крылья обрубаешь! Что ты за человек!

Следует вздох, удар сиденья по спинке кресла, скрип усаживания, и примирительный дуэт женского и мужского: «Водички дать?» – «Давай». Через паузу вступает детский дискант:

– Мам, а когда начнётся?

– Ну, что ты за ребёнок! – повышает тон раздражённое контральто. – Когда поедем, когда приедем, когда начнётся, когда закончится! Когда все соберутся, тогда и начнётся! Видишь, ещё не все пришли! Водички хочешь?

– Не хочу…

Третий звонок накрывает зал последним всплеском шарканья, ёрзанья и громыхания под гаснущими люстрами. Волны пыльных штор расступаются, являя симфонический оркестр, выброшенный в полном составе на дощатую сцену. По лысому следу, от двери «Служебный выход» к середине выцокивает «директор дома культуры» в бархатном парео, заколотом на плече брошью с затонувшего пиратского фрегата. Солнечно улыбнувшись, она объявляет штормовое музыкальное предупреждение и дату следующего концерта, и уцокивает обратно в свою служебно-выходную бухту.

На сцену врывается свет. Его вдыхают одновременно сто гребцов – музыкантов, и корабль симфонии, содрогнувшись, трогает с места.

Дирижёр размахивает руками, словно балансируя на шатком капитанском мостике. Поймав равновесие, он обращает приглашающие жесты к скрипичной группе, сидящей справа от него рядами по двое с вёслами-смычками в руках и одним пюпитром на двоих.

Пара первая – мужчина и женщина: строгая дама в очках, причёске «ответственный работник», чёрных лодочках и платье-футляре, и лысеющий, в близоруких линзах, счастливый муж – судя по обречённости, с которой он перелистывает страницы партитуры, словно совместно прожитые годы. Она – педантично смотрит в ноты, он – знает это всё и так…

Вторым рядом – двое мужчин. Первый – лауреат «многочисленных» конкурсов с волосами, нализанными на выдающийся череп, бабочкой и стрелками брюк, метящими в носы лаковых туфель. Когда партитура разрешает, он отстукивает на грифе скрипки далёкие ритмы, до которых долетела бы его бабочка, не будь костюма и туфель. Второй – бетховенский профиль на тонких, широко расставленных ногах «кузнечика, сидящего в траве», в таких же лаковых туфлях как у брата – однонотника, примерно 43-го размера. Случись шторм свободы, эти блестящие остроносые каравеллы под парусами брюк ринутся прочь, их держат лишь рамки планового концерта абонемента № 6.

Третьим рядом – любительница сдобы и рюшей, засыпающая в конце каждого нотного рецепта. Она елозит по скрипке пухлой рукой в браслете, пережимающем запястье как верёвка сардельку. До пенсии десяток концертов, и, наконец, на дачу, к розам и редиске. В паре с ней – «физик», улыбающийся пробором и хитрой бородкой собственным мыслям, не указанным в нотах великого композитора.

Замыкающая пара – две вчерашние ученицы в кружевах и пластиковых заколках на прилежных головках, не отрывающихся от нот, с одной мечтой на двоих – выбиться в «первые скрипки».

Первая скрипка – красивая, отдохнувшая, с высоким хвостом, в длинном платье с открытыми загорелыми плечами, параллельными её личному пюпитру. При взгляде на неё у дирижёра приподнимаются фалды фрака.

«И-и-и» – взмахивает она ресницами и смычком. «Да-а-а» – склоняет голову дирижёр, и корабельный барабанщик объявляет её очередную победу звоном золотых медалей-тарелок.

В заключительный мажорный гребок симфонии впрягаются все музыканты, кроме первой скрипки. Она неподвижна, словно богиня на носу корабля, обдуваемая ветрами надежд, с горящими от перспектив глазами. Дирижер оргазмирует в гармонических конвульсиях, а она благосклонно принимает дань своей красоте…

Овации длятся ровно три минуты, как и положено плановому концерту. Четыре выкрика «браво», букет роз первой скрипке, десяток «приливов» рукоплесканий и поклоны с топтанием по передним залысинам сцены.

Музыканты еще купаются в овациях, а публика уже стучит сиденьями, кашляет, сморкается и разговаривает в голос.

– Номерок не потерял? – спрашивает сопрано слева.

– Не потерял, – обиженно отвечает баритон, и поясняет: – Классическая музыка все-таки однообразно как-то, не дорос я, видимо…

– Подождем, пока рассосётся, – вступает знакомое заднее контральто.

Шторы цвета пыльной морской волны поглощают сцену и оркестр в полном составе. Из шторных глубин ещё слышно громыхание стульев и футляров, затихающие голоса, смех.

– Не рассосалось там? Сходи на разведку! – отдает приказ контральто.

– Да куда торопиться-то… – философствует ее парный тенор.

– Мам, а когда мы поедем в Детский мир? – подает голос дискант.

– Опять ты со своим «когда»! Когда папа машину починит, тогда и поедем!

– А когда папа машину починит?

– О, господи, несносный ребёнок!

Хмурое небо кажется жемчужным, хмурые люди – одухотворёнными, хмурые улицы – преисполненными новых смыслов, – влияние великой музыки планового концерта абонемента № 6.

Два брата – однонотника со второго ряда скрипичной галеры идут по тротуару в других похожих ботинках примерно 43-го размера. Их старым баркасам снова по пути – к метро. «Кузнечик» с бетховенским профилем шагает, высоко поднимая тонкие щиколотки.

– Анекдот вспомнил, – наклоняется он к брату-лауреату, прячущему выдающийся череп в спортивной шапочке. – Концерт классической музыки. Вдохновленный эстет на балконе аж кончил от удовольствия, но успел расстегнуть ширинку и фонтанчик спермы полетел через перила вниз в оркестровую яму, ну и попало на лысую голову одного из музыкантов.