- -
- 100%
- +
Что он хочет там найти? Фотографии? Переписки? Рабочие файлы?
Если эта невидимая сила способная в реальном времени изменять физику рулетки и соскабливать чернила с официального плана БТИ, покрывая их свежей штемпельной краской, то что для нее значит картинка на экране?
Цифровой мир бесконочно рластичен. Файлы на жестком диске, облачные хранилища, переписки - все это иллюзия, сотканнаая из электрических импульсов. Та враждебная воля, что перекраивает стены его дома, может исказить любую цифровую фотографию за долю секунды. Доверять технике было нельзя. Открыть крышку ноутбука - значит добровольно дать шанс исказить еще один кусок прошого прямо на его глазах.
Нужно что-то осязаемое. Что-то созданное вне этой бесконечной лжи.
Химия. Слово спыхнуло в сознании. Галогениды серебра, запекшиеся на бумаге под воздействием света. Аналоговая фотография.Физический слепок реальности, который невозможно изменить, не оставив грязного следа. Чтобы исказить пленочный снимок, нужно физически вмешаться в его структуру.
Восемь лет назад, в 2018 году, когда он только купил эту квартиру у наследников профессора Проскурина, здесь был тотальный разрушительный ремонт. Они с Денисом своими руками сносили старые гипсолитовые перегородки, обдирали обои до гола, вывозили строительный мусор. И Илья, который тогда переживал период увлечения аналоговой техникой, маниакально снимал весь этот процесс на старый дедовский "Зенит".
Он помнил, какпроявлял эти пленки. Помнил запах реактивов, фиксажа и проявителя. Помнил, как печатал снимки в красном свете лаборатории, которую арендовал на Электрозаводе.
Эта коробка с фотографиями должна была лежать на антресолях в спальне.
Илья развернулся и быстрым шагом направился в спальню. Он не стал заправлять кровать, не стал умываться или варить кофе. Утренняя рутина утратила всякий смысл. Каждое мгновение промедления казалось ему форой, которую он дает тому, кто прямо сейчас, шаг за шагом подчищает улики в его собственной квартире.
Он притащил из прихожей табуретку, встал на нее и решительно распахнул скрипучие дверцы антресолей под самым потолком. В лицо пахнуло сухой пылью, старой кожей и забытым временем. Антресоли были забиты хламом, до которого годами не доходили руки.
Илья принялся методично вышвыривать вещи на пол спальни. Старый свернутый плед, пахнущий нафталином - шмяк. Сломанный алюминиевый штатив - лязг. Стопка старых глянцевых журналов по архитектуре - глухой удар. Зимние ботинки, которые он не носил лет пять. Какая-то картонная коробка с перегоревшими лампочками и проводами.
Его руки были в серой пыли, под ногти забилась грязь, но он продолжил копать вглубь полки, задыхаясь от спертого воздуха.
Наконец, в самом дальнем углу, под кипой старых чертежей, его пальцы нащупали шершавый, плотный картон обувной коробки, крест-накрест перевязанной пеньковой бечевкой.
- Есть, - хрипло выдохгул Илья, дергая коробку на себя.
Он слез с табуретки, сжимая находку в руках. Коробка была тяжелой. Около двух килограммов чистого, задокументированного прошлого. Илья сел прямо на пол у кровати, скрестив ноги, и торопливо, ломая ногти, развязал узел бечовки.
Снял крышку.
Внутри, переложенные тонкими листами полупрозрачной кальки, лежали плотные стопки матовых и глянцевых фотографий формата 10х15. Специфический, кисловатый запах старой фотобумаги и химических реактивов ударил в ноздри, показавшись Илье в этот момент самым прекрасным и реальным запахом на свете.
Он начал быстро перебирать снимкию Отпуск в Карелии в девятнадцатом. Серые скалы, низкое небо, он сам в дурацкой шапке-ушанке у костра. Студенческий выпускной Дениса. Какая-то случайная пьянка на даче, где они жарят мясо под проливным дождем.
Не то. Не то. Не то.
.Стопки худели. Илья отбрасывал фотографии в сторону, покрывая ворс ковра глянцевыми и матовыми прямоугольниками чужой, нормальной жизни. Паника начала ледяными иглами покалывать кончики пальцев. Что, если это неведомая сила добралась и сюда? Что, если снимки ремонта ичезли? Или тому, кто прямо сейчас перекраивал его дом, было проще уничтожить всю пленку целиком, чтобы не оставить улик?
Его пальцы наткнулись на плотный пухлый конверт из коричневойо крафтовой бумаги, лежащеий на самом дне. На нем его же собственным почерком, слегка выцветшим черным маркером было выведено: "Ремонт. Октябрьская. 2018".
Сердце пропустило удар и забилось где-то в горле.
Илья открыл клапан конверта и вытряхнул содержимое на ладонь. Около двадцати матовых, зернистых черно-белых снимков.
Первое фото: голые кирпичные стены гостиной. В центре кадра молодой Денис в респираторе, измазанный белой штукатуркой, и победоносно поднимает над головой тяжелую кувалду. Второе фото: вид из окна спальни на набережную, которая затянута строительной защитной сеткой. Третье фото: разобранный паркет в прихожей, обнаживший старые советские лаги.
Он перебирал их одну за другой, всматриваясь в каждую деталь. Все было правильно. Все совпадало с его памятью. Камеры не лгут. Галогениды серебра зафиксировали реальность такой, какой она была до того, как кто-то взял в руки ластик.
Осталось три снимка. Два. Один.
Илья замер. Дыхание со свистом вырвалось сквозь сжатые зубы.
В руках была фотография оси коридора.
Он прекрасно помнил тот момент. Он стоял на границе кухни, прижимая тяжелый холодный "Зенит" к лицу. Он хотел запечатлеть самую длинную перспективу квартиры. Камера зафиксировала голые, ободранные до бетона стены, свисающие с потолка петри временной проводки, узкие стоительные леса у правой стены и несколько ведер с высохшей краской вдоль плинтусов.
Взгляд Ильи, ведомый линиями перспективы, устремился в конец коридора. Туда, где на снимке должна была быть массивная дверь, ведущая в его пятнадцатиметровый кабинет.
Или, по крайней мере, пустой дверной проем с видом на окно и липу во дворе.
Фотография задрожала в его пальцах.
Холодный, липкий пот выступил на лбу. Мозг отказался обрабатывать изображение, пытаясь защититься от того, что фиксировали глаза. Пальцы Ильи самопроизвольно разжались.
Снимок выскользнул из рук, медленно перевернулся в воздухе и бесшумно спланировал на ковер, лицом вверх.
Часть 8
Фотография лежала на сером ворсе ковра лицо вверх.
Илья отпоз от нее на четвереньках, упираясь спиной в деревянную ножку кровати. Он тяжело, со свистом втягивал воздух сквозь стиснутые зубы. Грудь ходила ходуном. Ему казалось, что глянцевый прямоугольник бумаги источает невидимую, обжигающую радиацию.
То, что он увидел, было гороздо хуже простого исчезновения. Если бы та глухая ложь, поглощающая его квартиру, просто дорисовала на снимке кирпичную стену, это означало бы, что она безупречна. Что она способна подделывать прошлое без единого шва. Но на этом снимке невидимый враг оступился. Настоящая, аналоговая память не поддалась тихому стиранию.
Илья заставил податься вперед. Преодолевая животный, иррациональный ужас, он протянул дрожащую руку, схватил фотографию за белые поля и поднес ее ближе к лицу.
Там, в самом конце сфотографированного коридора, не было глухой стены. Но не было и двери кабинета.
Там была черная, разъедающая кадр пустота.
Это выглядело так, словно на негатив капнули концентрированной серной кислоты. В самом центре перспепктивы, образуя рваный, агрессивный прямоугольник, фотобумага была буквально выжжена. Края этой черной аномалии пузырились и искажались. Зрение отказывалось фокусироваться: цвета вокруг "раны" расслаивались на ядовитые, режущие глаз оттенки голубого, красного и желтого. Изображение распадалось на крупный точечный узор, словно матрица печатного станка дала сбой, и краски не успели слиться в единое изображение, оставив лишь после себя грязный, вирирующий шум.
Илья всмотрелся в границы выжженой области, чувствуя, как по спине стекает холодный пот.
В самом центре обугленного мрака стояла фигура.
Она было размытой, нечеткой, словно камера снимала на длинной выдержке, а объект в этот момент двигался. Но силуэт читался абсолютно ясно.
Это был ребенок. Мальчик в желтом дождивеке.
Он стоял там, в исчезнувшем кабинете, и казался полупрозрачным, будто проступал сковзь плотную бумагу с обратной стороны. Но от этого силуэта веяло пугающим присутствием. Илье на секунду показлось, что размытое пятно под капюшоном слегка изменило угол наклона. Ребенок на сторой, застывшей фотографии смотрел прямо на него.
Илья попытался разглядеть лицо под капюшоном. Он поднес снимок к самым глазам, щурясь от напряжения.
Лица не было.
Вместо кожи и глаз там пульсировало месево из неестественных печатных точек. Словно лицо не успело проявиться. Словно оно было сознательно заштриховано плотным слоем графита на стадии зарисовки.
- Кто ты такой? - прошептал Илья в мертвую тишину спальни.
Его профессиональный мозг, привыкший разбирать чертежи по слоям, вдруг выдал пугающе точную аналогию.
Когда ты безжалостно стираешь массивный объект с генерального плана, иногда бумага не прощает грубости. Возникает визуальная грязь. На белом фоне могут проступить "призрачные" контуры, выдавленные следы от предыдущей версии, графитовые артфекаты, которых там быть не должно. Этот мальчик в желтом дождевике не был призраком неупокоенной души. Он не был классическим монстром. Он был мертвой, сломанной геометрией. Осколком прошлого, застрявшего между исчезнувшей комнатой и фальшивой стеной коридора. Грубым, чужеродным элементом, лишенным человеческих черт, который просто не стерли до конца.
Илья смотрел на фотографию, и внезапно его сердце пропустило еще один удар.
Ему показалось, что размытое пятно под желтым капюшоном неуловимо имзенило положение. Секунду назад Мальчик смотрел прямо в объектив. А теперь... теперь его голова была едва заметно наклонена вбок. Словно фигура на застывшем, старом снимке только что прислушивалась к чему-то, происходящему прямо сейчас в квартире Ильи.
Волосы на затылке архитектора встали дыбом. Логика отчаянно пыталась распознать в этом детском силуэте живого человека, но древние, первобытные инстинкты срывались на беззвучный крик. От фигуры веяло леденящей неправильностью. Это была мертвая, пустая имитация, которая лишь притворялась живой плотью.
Илья инстинктивно прислушался.
В квартире было тихо. Лишь отдаленный гул машин с набережной едва пробивался сквозь окна.
Но затем он снова уловил его. Тот самый запах, который разбудил его вчера утром.
Едкий, сухой запах сточенной древесины. Запах тысяч сломанных и заного заточенных карандашей. Аромат графитовой пыли, висящей в воздухе.
Только теперь этот запах мутировал. К нему примешивалась новая, пугающая нота.
Это был тяжелый, горьковато-сладкий аромат тлеющих поленьев и сгоревшей дотла старой бумаги.
Он доносился не с улицы. Он выползал из коридора. Из-за того самого тяжелого дубового комода.
Илья медленно опустил фотографию на колени. Пальцы немели. Ему нужно было выйти из спальни. Ему нужно было посмотреть в сторону тупика. Потому что теперь, сжимая в руках слепок этого безумия, он знал наверняка: расползающая ложь не ограничилась одним кабинетом.
Часть 9
Запах гари и жженой бумаги становился все гуще. Он больше не был мимолетной иллюзей, он оседал на языке горьким пепельным привкусом.
Илья медленно поднялся с квора. Фотография с мальчиком в желтом дождевике осталась лежать на полу, словно радиоактивный отход, к которому было страшно прикоснуться во второй раз.
Если пленка сохранила этот жуткий, выженный след, то что произошло с документами? С сухими цифрами, которые не подвержены оптическим иллюзиям или дефектам проявки?
Архитектор внутри него отчаенно требовал цифр.
Квитанция ЖКХ.
Это не просто бумажка. Это формулы, в которые зашиты тарифы, кубометры воды и, самое главное, неизменная площадь жилого помщенеия. За каждый из шестидесяти квадратных метров своей квартиры Илья платил ежемесячно на протяжении восьми лет. Эту цифру нельзя было просто выскоблить лезвием, как старый чертеж.
Илья вышел из спальни в коридор. Заставив себя не смотреть направо, в тупик, где стоял дубовый комод, он повернул налево, к входной двери.
Там, на маленькой консоли под зеркалом, лежала стопка почты. Рекламные буклеты, меню какой-то доставки пиццы и свеижий конверт от управляющей компании, который он достал из почтового ящика пару дней назад, но так и не вскрыл.
Он схватил конверт. Тонкая бумага с прозрачным пластиковым окошком, сквозь которое виднелисьь его фамилия и инициалы.
Илья разорвал край конверта нетерпеливым, дерганым движением. Достал сложенный втрое лист. Развернул его, тяжело сглотнув слюну.
Взгляд привычно заметался по таблице, игнорирую суммы к оплате и показания расходывания электроэнергии и воды. Ему нужна была верхняя часть бланка. Шапка документа. Раздел общих сведений о жилом помещении.
Собственник: Воронцов И.А. Количество проживающих: 1.
Палец Ильи заскользил ниже, по строчкам, отпечатанным стандартным, безликим печатным шрифтом.
Общая площадь жилого помещения:
Он остановил палец. Воздух в легких застыл.
Там, где всегда стояла цифра "60,0 кв. м.", теперь чернели другие символы.
45,0 кв. м.
Ровно минус пятнадцать метров. Идеальная, пугающая математическая точность. Архитектурный объем исчезнувшего кабинета был официально, с точностью до десятых долей вычтен из расчетов управляющей компании.
Ноги Ильи подкосились. Он тяжело оперся ладонью о консоль, не отрывая маниакального взгляда от бумаги.
- Нет, - прошептал он. - Это невозможно. Нельзя просто взять и подделать городские реестры. За этим стоят строгие формулы. нормативы и перерасчеты.
Он опустил взгляд на текс под таблицей, пытаясь понять, как была компенсирована разница.
Он начал читать.
"Расчет размера платы за коммунальную услугу по отоплению производится на основании..."
Он моргнул. Буквы вдруг показались ему странными. Слишком резкими. Словно они дрожали на краях.
"... в соответствии с правилами предоставлоения коммунальных услуг собственникам..."
Илья прищурился. Что-то было не так. Текст терял фокус. Это было похоже на феномен семантического насыщения - когда ты повторяешь одно и то же слово десятки раз, и оно превращается в бессмысленный набор звуков. Но сейчас это происходило не со звуком. Это происходило визуально. На бумаге.
Прямо на его глазах буквы начали... оплывать.
Чернила на свежем бланке вдруг стали влажными. Твердые печатные буквы "П", "Р", "Ж" теряли свои жесткие углы, плавились, перетекали друг в друга.
"...услуг собственникам sed do eiusmod tempor..."
Илья вздрогнул и поднес лист ближе к лицу.
Буквы продолжали меняться. Они больше не складывались в осмысленные слова. Кириллица на официальном документе трансформировалась в латиницу. В ровные, безссмысленные абзацы текста, который используется в дизайне просто для того, чтобы заполнить пустое место.
Lorem ipsum dolor sit amet, consectetur adipiscing elit. Ut enim veniam, quis nostrud exercitation ullamco laboris...
- Что за черт... - выдохнул Илья, чувствуя, как реальность окончательно срывается с петель.
Он смотрел на этот бессмысленный латинский текст, не в силах оторвать взгляд. То, что должно было быть строгим юридическим обоснованием тарифов, оказалось имитацией. Словно декоратор в плохом театре, подогнав итоговую цифру под сорок пять метров, решил не заморачиваться с мелким шрифтом, понадеявшись, что зритель не станет вчитываться.
Прямо сейчас, в его дрожащих руках, официальная квитанция ощущалась как бутафорский реквизит:
...Duis aute irure dolor in reprehenderit in voluptate velit cillum dolore...
Строчки латыни продолжали пульсировать, буквы дергались, словно саму бумагу сводило судорогой. Та, глухая, стирающая его прошлое сила лихорадочно пыталсь исправить свою оплошность.
Она перекраивала факты на живую нитку, спешно подсовывая ему другие слова, чтобы замазать зияющую брешь в пространстве прямо на его глазах.
Илья медленно разжал пальцы.
Лист с набором слепых, дрожащих букв покачиваясь, спланировал на паркет.
Бумаге больше гельзя было верить. Ни фотобумаге, ни типографской краске. Чернила и печати ничего не доказывают в мире, который ведет себя как картонная декорация. Но есто то, что подделать нельзя.
Физика. Метрика. Геометрия.
Здание - это замкнутый архитектурный объем.
Илья поднял глаза на ящик с инструментами, стоящий в углу прихожей. Ему нужна была стальная рулетка..
Часть 10
Илья шагнул к ящику с инстурментами, чтобы взять рулетку, но замер
Лежащий на полу лист квитанции вдруг едва заметно дернулся. Не от сквозняка. Сама бумага мелко, судорожно вибрировала. Илья Медленно опустился на колени и непослушными пальцами снова поднял бланк.
Латинские буквы продолжали дрожать на бумаге, словно рой мелких черных насекомых, пытающихся выстроиться в осмысленный узор.
"...sunt in culpa qui officia deserunt mollit anim id est laborum."
Илья смотрел на этот классический типографский мусор, не в силах оторвать взгляд. В его висках стучала кровь. Это было неопровержимое, стопроцентное доказательство. ЕГо разум не был болен. Опухоли мозга не заставляют официальные документы трансформироваться и подменять текст прямо в руках. Это делалала какая-то внешняя, чудовищная сила.
Эта сила переписывала его жизнь прямо сейчас. И он просто случайно застал ее за работой, пока она лихорадочно дописывала обоснование для украденных пятнадцати квадратных метров.
Илья сжал бланк так сильно, что бумага жалобно хрустнула.
- Ну же, - прошептал он, глядя на пульсирующий текст. - Давай. Покажи мне, как ты это сделаешь. Как ты объяснишь, куда делся мой кабинет?
Словно отреагировав на его слова, текст изменился.
Дрожание букв внезапно замедлилось. Латинский шрифт, который еще секунду назад казался расплывчатым и влажным, начал стремительно твердеть.
Это произошло с пугающей, механической резкостью. Как вывихнутая кость, которая под давлением хирурга с тошнотворным влажным щелчком встает обратно в сустав. Строки дернулись в последний рази замерли. Расплывчатые края символов обрели идеальную типографскую четкость.
Процесс подделки был завершен. Илья жадно впился глазами в новый текст. Латынь исчезла. На ее месте теперь ровными, сухими канцелярскими абзацами чернела кириллица.
"... в соответствии с правилами предоставления коммунальных услуг собственникам, расчет размера платы за отопление для типовых двухкомнатных помещений (без учета замурованных технологических ниш и шах черного хода) производится по коэффициенту..."
Воздух со свистом вырвался из легких Ильи.
Технологическая ниша. Шахта черного хода.
Это было то самое объяснение, которое несколько часов назад озвучила ему соседка Анна Марковна. Безумие синхронизировалось. Эта стирающая его прошло сила связывала память старушки с бюррократическими реестрами, создав монолитнубЮ непротиворечивую ложь. Теперь на всех уровнях реальности на месте его кабинета официально находилась замурованная шахта.
Его жизнь юыла отредактирована, запечатаная и закрыта от дальнейших изменений.
Бумага в руках Ильи стала обычной. Тот едва уловимый химический запах свежей типографской краски, который он чувствовал мгновение назад, полностью выветрился, уступив место привычному запаху пыльного почтового ящика. Документ остыл. Он стал обсолютной, неоспоримой реальностью этого мира.
Илья медленно разжал пальцы. Квитанция снова выскользнула из его рук и спланирвоала на паркет.
Он попятился, пока не уперся спиной в тяжелую входную дверь.
Его квартира больше не была его крепостью. Это место было полностью скомпрометировано. Каждая стена, каждая бумажка, каждый предмет мебели могли измениться в любую секунду. Невидимая сила контролировала здесь все.
Ему нужен был кто-то еще. Свидетель, стоящий за пределами его квартиры и ближнего круга общения.
Денис был его лучшим другом - и его память уже адаптировалась под "двухкомнатную" реальность, потому что они проводили вместе слишком много времени. Их жизни были слишком тесно переплетены. Анна Марковна была его ближайшей соседкой по этажу , находившейся в непосредственной близости от эпицентра стирания. Ее память тоже изменилась.
Ему нужен был человек с перефирии. Тот, до кого эта наползающая на дом аномалия, возможно, еще не успела добраться.
Игорь Сергеевич.
Илья резко поднял голову. Взгляд его лихорадочно блестел в полумраке прихожей.
Консьерж. Бывший военный, пожилой, педантичный мужчина, который сидел на первом этаже их парадного подъезда последние пятнадцать лет. Он знал все. Он фиксировал каждое движение.
Восемь лет назад, когда Илья делал ремонт, они с Денисом заказывали огромный тяжелый дубовый стол для кабинета. Стол не проходил в лестничные пролеты. Грузчики матерились, сбивали штукатурку со стен. Игорь Сергеевич тогда вышел из своей каморки и устроил им грандиозный скандал из-за поцарапанных перил. Он заставил Илью писать расписку о возмещении ущерба и самолично заносил этот инцидент в свой толстый, потертый абмарный журнал дежурств.
Консьерж ругался именно из-за того, что стол был не стандартных габаритов. Стол, который предназначался для комнаты, которой теперь не существует.
Если эта стирающая реальность волна расходится из его квартиры медленно, как круги по воде, то возможно, она еще не накрыла первый этаж. Возможно, старый консьерж и физический бумажный журнал еще хранят правду.
Илья не стал переодеваться. Он остался в домшних штанах, футболке и накинутом поверх пальто. Торопливо всунул ноги в кровссовки, даже не зашнуровав их, схватил с консоли ключ и повернул замки.
Распахнув дверь, он выскочил на лестничную клетку.
Подъезд встретил его гулкой, пугающей тишиной. Лампочка над дверь Анны Марковны тихо потрескивала. Илья подошел к шахте лифта, затянутой в старую металлчискую сетку. Нажал на черную кнопку лифта.
Где-то вдалеке внизу, внедрах здания, щелкнуло реле. Раздался натужный гул мотора, и тяжелая кабина медленно поползла вверх.
Илья смотрел в пустоту шахты сквозь ромбы сетки. Ему казалось, что он стоит на границе уровней. Квартира позади него уже была полностьюпереписана по новым правилам. Но там, внизу, на первом этаже, еще могла оставаться надежда.
Кабина со скрежетом остановилась на его этаже. Двери тяжело разъехались. Илья шагнул внутрь, нажал кнопку "1" и прислонился воспаленным лбом к прохладному металлу кабины лифта.
Лифт пополз вниз. Сквозь сетку этажи сменяли друг друга монотонными, серыми полосами.
Илья мысленно повторял свой план. Он не будет спрашивать консьержа о кабинете напрямую. Он спросит про стол. Про грузчиков Про скандал из-за перил. Он вытащит из старика это воспоминание, как занозу, и заставит произнести вслух. И тогда у него появится якорь в живом человеке.
Кабина дернулась и остановилась на первом этаже. ДВери открылись.
Илья шагнул в просторный, отделанный светлым мрамором холл сталинского дома. Пахло хлоркой и мокрым бетоном - уборщица недавно вымыла полы.
Прямо по курсу, возле тяжелых дубовых входных дверей, располагалась застекленная каморка консьержа. Внутри горел тусклый желтый свет настольной лампы.
Илья сделал глубокий вдох, Пытаясь унять дрожь в руках, и направился к каморке. Его кроссовки оставляли влажные следы на свежевымотом мраморе.
Он подошел к окошку. За стеклом, склонившись над кроссвордом, сидел Игорь Сергеевич. На нем был его незименный синий форменный свитер поверх клетчатой рубашки.
Все выглядело абсолютно нормально. Спокойно. Обыденно.
Илья постучал костяшками пальцев по стеклу.
Часть 11
Стук костяшек по стеклу разнесся по пустому мраморному холлу гулким, тревожным эхом.
Игорь Сергеевич вздрогнул. Старик медленно поднял голову от развернутого кроссворда, сдвинул на кончик носа очки в роговой оправе и посмотрел на Илью. В его взгляде промелькнуло удивление - жильцы редко спусались в фойе в таком виде: в растрепанных домашних штанах, накинутом на футболку пальто и кроссовках на босу ногу.
Консьерж потянулся к металлической зашелке и сдвинул стеклянную створку в сторону. Из каморки пахнуло теплом, заваренным черным чаем и корвалолом.
- Илья Андреевич? - голос старика был хриплым со сна. Он посмотрел на настенные часы. - Восьмой час только. Случилось чего? Ключи потеряли?
Илья вцепился пальцами в деревянный подоконник окошка. Ему нужно было дышать медленнее. Нужно было звучать рационально, чтобы не спугнуть старика, не заставить его включать защитную реакцию.