- -
- 100%
- +
- Игорь Сергеевич, доброе утро. Нет, ключи на месте. У меня... у меня к вам очень странная просьба. Юридического характера.
Консьерж подобрался. Как бывший военный, он любил слова вроде "юридический", "протокол" и "порядок". - Слушаю вас.
- Вы ведь ведете журнал дежурств? Тот самый, в который записываете всех курьеров, ремонтные бригады и инциденты? - Илья старался говорить ровно, но его голос вибрировал от напряжения.
- Ну разумеется. По инструкции положено. - Игорь сергеевис похлопал ладонью по толстой тетради в коленкоровом переплете, лежащей рядом с кроссвордом.
- А старые журналы? За прошлые года? Вы их выбрасываете?
- Что значит "выбрасываете"? - оскорбился консьерж. - Это документ строгой отчетности, Илья Андреевич. Архив дома. Все журналы за последние пятнадцать лет лежат в подсобке, в сейфе. А в чем, собственно, дело?
Слово "архив" неприятно резануло слух - в нем почудилось что-то пыльное и мертвое, - но Илья заставит себя проигнорировать его.
- У меня сейчас спор со страховой компанией из-за ремонта, - на ходу соврал Илья, глядя прямо в выцветшие глаза старика. - Мне нужно подтвердитт один факт. Восемь лет назад. Август 2018 года. Вы можете достать журнал за тот месяц? Пожалуйста. Это вопрос жизни и смерти.
Игорь Сергеевич недовольно пожевал губами, глядя на бледное лицо жильца, но все же кряхтя поднялся со стула, - Август восемнадцатого... Ну, подождите.
Он скрылся в глубине каморки. Илья слышал этот лязг открываемой металлической дверцы, шорох перекладываемых бумаг. Каждая секунда ожидания казалась вечностью. Он смотрел на свое искаженое отражение в стекле коморки и молился, чтобы эта наползающая на дом ложь еще не успела добраться до этого пыльного подвала памяти. Если старая бумага сохранила правду - значит, у него есть шанс доказать, что он не сошел с ума.
Консьерж вернулся, неся в руках тяжелую, покрытую слоем серой пыли амбарную книгу с потрепанами углами. Он положил ее на стол перед окошком и сдул пыль. - Так. Август восемнадцатого. Какое число ищем?
- Четырнадцатое, - выпалил Илья. Дату доставки стола он помнил идеально, потому что на следующий день у Дениса был лень рождения. - Четырнадцатого августа. Вторая половина дня.
Игорь Сергеевич наслюнявил палец и анчал переворачивать толстые, пожелтевшие страницы. Раздался сухой, плотный шелест бумаги. Тот самый звук, который Илья слышал ночью из-за глухой стены. У архитектора по коже побежали ледяные муражки.
- Так... двенадцатое... тринадцатое... Ага. Четырнадцатое августа. Моя смена. - Старик провел узловатым пальцем по строчкам, написанным убористым, аккуратным почерком. - Что конкретно вас интересует?
- Там должен быть инцидент, - Илья подался вперед, почти проссовывал голову в окошко. - Грузчики повредели перила на пролете между первым и вторым этажом. Вы тогда еще ругались и заставили меня писать расписку.
- Перила... Да, вот, есть запись. 15:40. Инцидент на лестничной клетке.
Илья с шумом выдохнул. Сердце подпрыгнуло от дикой, первобытной радости. Запись есть! Аномалия еще не успела стереть этот кусок!
- Прочитай, - выдохнул он. - Прочитайте, Игорь Сергеевич. Что они несли?
Старик прищурился, вглядываясь в свой собственный старый почерк. - "Бригада грузчиков из трех человек, осуществляя подъем строительных материалов в квартиру номер сорок два..." - он сделал паузу. - "...неаккуратно проносили чугунную ванну и мешки с ротбандом, в результате чего была содрана краска на дубовых перилах".
Мир вкоруг Ильи кчнулся. Радость мгновенно сменилась ледяным, сковывающим ужасом.
- Что? - прохрипел он. - Какую ванну?
- Чугунную, Илья Андреевич. Вы же тогда санузел расширяли.
- Нет! - Илья ударил ладонями по подоконнику. Консьерж отшатнулся. - Это был стол! Огромный, трехметровый дубовый стол для моего кабинета! Оне не проходил в поворот! Вы ругались именно из-за того, что он был нестандартных габаритов!
Игорь Сергеевич нахмурился.Он посмотрел ы книгу, затем на Илью. - Илья Андреевич, вы чего кричите? Какой стол? Тут черным по белому моей рукой написано: ванна и стройматериалы. У вас и кабинета-то никакого нет, вы же сами говорили, что...
- Поевать, что там написано! - Илья в отчаянии потянулся через окно, схватил старика за рукав форменного свитера. - Посмотрите на меня! Забудьте про эту чертову книгу! Вспомните! Вы выскочили из каморки! Вы кричали грузчикам: "Куда вы прете эту махину, ироды, она же в пролет не войдет!" Вспомните этот стол, ИГорь Сергеевич! Он был из темного дуба! Вы еще сказали, что он похож на стол из Политбюро!
Лицо консьержа дрогнуло.
На какую-то долю секунды в его глазах промелькнула искра. Искра подлинного, Живого воспоминания, которое Илья сейчас отчаянно пытался вытащить сквозь пелену свежей, чужеродной лжи.
Старик замер. Его рот полуоткрылся. Брови сдвинулись к переносицуе в выражении глубочайшего когнитивного диссонанса. Человеческий мозг отчаянно пытался совместить две противоречащие друг другу реальности: ту, что была прожита им на самом деле, и ту, что была насильно вложена в его голову этой ночью.
- Политбюро... - едва слышно, почти одними губами прошептал Игорю Сергеевич. В его голосезазвучал настоящий, животный страх человека, который внезапно не может доверять собственной памяти. - Я... я помню... тяжелый... он был...
- Да! - Илья сжал его руки сильнее. - Да, Игорь Сергеевич! Держитесь за это!
Но та невидимая сила, что пожирала пространство вокруг Ильи не терпела свидетелей. Защитный механизм сработал мгновенно, как аварийный рубильник на перегруженной электростанции.
Прямо на глазах Ильи лицо консьержа начало меняться.
Это не было похоже на микроинсульт или обморок. Это было похоже на то, как дергают за невидимую нить, выключая человека. Вся мимика - страх сомнение, морщинки на лбу, напряжение мышц - все это исчезло за одну секунду. Лицо Игоря Сергеевича мгновенно разгладилось, став абсолютно пустым, плоским и симметричным. Как у дешевого магазинного манекена. Как у восковой фигуры, с которой стерли все человеческое.
Его выцветшие глаза расширились и остекленели потеряв всякий фокус. Он перестал моргать. Зрачки расширились, уставившись куда-то сквощзь Илью, в пустоту мраморного холла.
Пальцы Ильи, сжимавшие рукав свитера, внезапно почувствовали холод. Старик перестал дышать.
- Игорь Сергеевич? - Илья опустил его руку и медленно попятился от окна. - Эй... вам плохо?
Старик сидел абсолютно неподвижно, глядя в никуда. В каморке повисла тяжелая, густая тишина, прерываемая лишь тиканьем настенных часов.
А затем губы консьержа неестественно раздвинулись, и он заговорил.
Часть 12
Губы Игоря Сергеевича раздвинулись.
Это движение было абсолютно неестественным. Человек, когда начинает говорить, сначала деоает вдох, его лицевые мышцы микроскопически сокращаются, готовя артикуляционный аппарат.
Но челюсть консьержа просто опустилась вниз, как у деревянной куклы - чревовещателя. И из открытого рда раздался голос.
Звук принадлежал Игорю Сергеевичу - та же хрипотца, тот же старческий тембр. Но из него полностью исчезли интонация, эмоции и дыхание. Это была абсолютно плоская, "мертвая" аудиозапись. Слова падали в тишину холла тяжело и равномерно, без пауз и ударений.
- Там всегда была несущая стена. Тебе просто нужно больше спать.
Илья замер. Волосы на его руках встали дыбом от первобытного, парализующего ужаса.
Фраза ударила его не своим смыслом, а своей формой. Старый, педантичный консьерж, бывший военный, который пятнадцать лет обращался ко всем жильцам исключительно по имени-отчеству и на "вы", только что перешел на безликое, сухое "ты".
Это говорил не Игорь Сергеевич. Этот голос принадлежал ему - та же хрипотца, тот же старческий тембр. Но из него полностью исчезли интонация и дыхание. Илья с леденящим ужасом осознал, что старик даже не шевельнул грудной клеткой, чтобы набрать воздух для этих слов. Перед ним сидела абсолютно пустая, мехаинческая оболочка, с пугающей точностью имитирующая живого человека.
- Что... что ты сказал? - непослушными губами прошептал Илья, делая еще один шаг назад.
ЛИцо консьержа оставалось пустой маской. Он не моргнул. Не шевельнулся. Его грудная клетка не вздымалась - он даже не имитировал дыхание. Выдав нужную фразу, старик просто застыл, глядя в пустоту мраморного холла.
Илья посмотрел на стол в каморке. Толстая амбарная книга лежала там же, открытая на дате "14 августа". Стрраница с аккуратным почерком больше не казалась Илье документом. Это была просто еще одна часть грандиозной, больной бутафории.
Он резко развернулся. Кроссовки скрипнули по влажному мрамору.
Паника, до этого момента державшаяся на уровне тревоги, сорвалась с цепи. Илья бросился к лифту, едва не поскользнувшись. Он ударил ладонью по эбонитовой кнопке вызова раз, другой, третий, словно это могло ускорить древний механизм.
За спиной, в стеклянной коморке, стояла абсолютная, нечеловеческая тишина. Илья спиной чувствовал этот пустой, мертвый взгляд. Взгляд декорации, которая временно перестала притворяться живой.
Шахта лифта утробно загудела. Кабина медленно поползла вниз.
Илья оглянулся на холл. Привычное, знакомое пространство первого этажа - ряды почтовых ящиков, лепнина на потолке, тяжелые дубовые двери подъезда - все это внезапно показалось ему картонным. Двухмерным.
Если консьерж - это просто кукла, через которую может говорить нечто иное, то кто такие остальные? Денис? Соседка Анна Марковна? Случайные прохожие на улице?
Сколько из них на самом деле живые, а сколько - просто пустые манекены, расставленные вокруг него, чтобы мир казался настоящим?
ДВери лифта разъехались со скрежетом, Илья ввалился в кабину и ударил по кнопке третьего этажа. Створки сомкнулись, отрезая его от застывшего консьержа.
Кабина поползла вверх. Илья забился в угол, тяжело дыша.
Его изолировали. Нечто методично обрубало все его связи с миром. Физическое доказательства подменялись или замазывались. Ближний круг предавал его. Дальний круг превращался в бездушных кукол при первой же попыткке вывести их за рамки дозволенного.
Он не может больше искать подтверждения здесь. География квартиры и дома полностью скомпрометирована. Ему нужен кто-то за пределами этого радиуса. Кто-то, чья память о нем и его жизни формировалась десятилетиями. Чья связь с ним настолько глубока, что ни одно чужеродное вмешательство не сможет стереть ее мгновенно и без следа.
Лифт остановился на третьем этаже. Илья выскочил на лестничную площадку, в два шага преодолел расстояние до своей двери, судорожно провернул ключи и влетел в квартиру.
Он захлопунл дверь, закрыл оба замка и завдивнул тяжелую стальную задвижку. Прислонившись к металлу, он сполз на пол, закрыв лицо руками.
В квартире пахло гарью. Запах тлеющего дерева проникал из конца коридора, где стоял бутафорский дубовый комод. Илья знал, что если он пойдет туда сейчас, он снова услышит сухой, мерный шелест шершавой бумаги. То, что поглащало его дом, продолжало свою работу.
Илья достал из кармана телефон. Руки тряслись так, что он дважды ввел неверный парольб разблокировки.
Ему нужно позвонить матери.
Она жила за пару тысяч километров отсюдаЮ в Екатеринбурге. Она помнила его с первого дня жизни. Она приезжала к нему в эту квартиру четыре года назад. Она останавливалась в спальне, а сам Илья на неделю перебирался на раскладной диван в тот самый кабинет. Она ненавидела этот кабинет, потому что там вечно было накурено и лежали горы чертежей, которые нельзя было трогать.
Ее память - это фундамент, монолит, который невозможно выскоблить лезвием так легко. Мать станет его главным якорем в живом мире.
Илья нашел в телефонной книге контакт "Мама" и занес палец по кнопке вызова.
На экране телефона часы показывали 08:15 утра. В Екатеринбурге было уже десять. Она не спала.
Он нажал на зеленую иконку трубки и поднес телефона к уху, вслушиваясь в длинные гудки, даже не подозревая, к какому краю прпоасти он сейчас собирается подтолкнуть самого близкого человека.
Часть 13
Гудки в динамике телефона казались Илье ударами метронома, отсчитывающего секунды до конца его рассудка.
Один. Два. Три. Он сидел на полу в прихожей, прижав колени к груди, и смотрел в длинный, темный коридор своей квартиры. Оттуда, со стороны фальшивого дубового комода, продолжал сочиться едва уловимый запах тлеющей древесины. То, что пожирало его дом, все еще находилось там. Оно неторопливо перелистывало страницы.
Четыре. Пять.
- Алло? Илюша?
Голос матери прозвучал так ясно и блзко, словно она стояла в метре от него. В этом голосе была теплота, легкая утренняя хрипотца и мгновеннная, инстиктивная тревога - матери всегла чуствуют, когда звоно в нетипичное время означает беду.
Илья закрыл глаза. Горячая, влажная волна облегчения прокатилась по его телу. Она настоящая. Она живая. она за тысячи километров отсюда, вне зоны досягаемости этой проклятой пространственной аномалии.
- Мам... привет. Извини, что так рано. Я тебя не разбудил?
- Да какое рано, у нас уже десятый час, я на рынке была. - В трубке послышался шорох пакетов. - У тебя голос дрожит. Илюша, что случилось? Ты заболел?
Илья сглотнул вязкий ком в горле. Ему нужно было спросить правильно. Нельзя кричать о стертой комнате - она решит, что у него белая горячка. Нужно зайти через бытовые воспоминания.
- Нет, мам, я не заболел. Просто... я тут ключи потерял от старого дедовского шкафа, перерыл всю квартиру, и нашел коробку со старыми фотографиями. Когда ты ко мне приезжала четыре года назад.
- Ой, нашел время в пыли ковыряться перед работй, - лаского пожурила она. - И что там?
- Я просто вспомнил ту неделю, Мам, ответь мне на один вопрос. Только честно, как ты помнишь. Когда ты гостила у меня... где я спал?
В трубке повисла короткая пауза. Было слышно, как на заднем фоне, где-то в Екатеринбурге, сигналят машины и кричат чайки. нормальный, живой мир продолжал свое движение.
- Где спал? На диване ты спал, где же еще. Я тебе говорила, что мне и в гостиной на кресле нормально будет, а ты уперся - матери нужно спать на ортопедическом матрасе. Уступил мне свою спальню, а сам съехал.
Сердце Ильи забилось быстрее. - Съехал куда? В гостиную?
- В какую гостиную, Илюша? - фыркнула мать. - В свою берлогу ты съехал. В кабинет свой прокуренный. В самый конец коридора.
Илья зажал рот свободной рукой, чтобы из него не вырвался истеричный всхлип. Слезы мгновенно обожгли глаза.
Она помнила. Господи, она все помнила! Ее память была слишком глубоко укоренена в эмоциональных связях, чтобы эта наползаюшая на дом ложь смогла выскоблить ее за одну ночь. Мать была его якорем. Его маяком в этом распадающем мире.
- Ты еще дверь эту свою тяжеленную закрывал на ночь, дубовую, - продолжала она, не подозревая, что каждое ее слово сейчас сшивает разорванную реальность ее сына. - А я ругалась, что ты там дышишь пылью. У тебя же там вытяжки нормальной не было, только форточка.
- Да, мам... да, дверь! - Илья не выдержал, его голос сорвался на крик. - Дубовая дверь с латунной ручкой! В конце коридора!
- Ну конечно. Ты еще тогда, помню, разозлился на меня. Я стала там пыль протирать на дверном косяке... помнишь?
Илья нахмурился, стирая слезы с лица руковом пальто. - Пыль на косяке?
- Ну да! Там же, на внутренней стороне косяка, на деревяшке, прямо над петлями, были зарубки сделаны. Рисочки карандашные и ножом процарапанные. Профессор твой, Проскурин, внука своего там измерял, когда тот рос. Даты стояли: 1998Ю, 1999... Я хотела оттереть их влажной тярпкой, думала - грязь, а ты у меня тряпку выхватил. Сказал, что жто "архитектурный слой времени", и что стирать чужую историю - это варварство.
Илью прошибло холодным потом.
Это было абсолютно, кристально чистое воспоминание. Специфическая, уникальная деталь, которую невозможно было подделать или сымитировать. Зарубки роста на дверном косяке. Он действительно их не закрасил во время ремонта, потому что находил в этом какую-то сентиментальную эстетику старого петербуржского дома.
Эти зарубки доказывали существование не просто комнаты. Они доказывали существование деревянного дверного проема. ДВери. Профессора Проскурина. Внука. Времени.
- Мам... - прошептал Илья. - Спасибо тебе. Ты не представляешь, что ты сейчас для меня...
Он не успел договорить.
Связь не оборвалась. Телефон не выдал сообщение о потери сети. Вместо этого в динамике, перекрывая шум екатеринбургской улицы, раздался звук.
Это был не цифровой шум. Не треск помех.
Это был оглушительный, агрессивный звук лезвия, яростно скребущего по плотной бумаге. Тот самый звук, следы которого Илья видел на чертеже БТИ. Только тепеь он раздавался в прямом эфире, врезаясь в звуковой поток сотовой связи.
Ш-ш-ш-ш-р-к! Ш-ш-ш-р-р-к!
Илья инстиктивно отдернул телефон от уха. Звук был настолько резким, что отдалялся физической болью в барабанной перепонке. Нечто обнаружило уцелевшее воспомнинание.
Нечто обнаружило уцелевшее воспоминание. Эта безжалостная сила нашла единственного свидетеля, находящегося за тысячу километров, и прямо сейчас, в режиме реального времени, вскрывало его память.
- Мам? - закричал Илья, снова прижимая трубку к уху. - Мам, ты меня слышишь?
- Илю... - голос матери стал прерывистым, словно она ехала в поезде, въезжающим в тоннель. Но помехи были не в игнале. Помехи были в самих ее словах. - ...зарубки на... на...
Ш-ш-ш-р-р-р-р-к! - лезвие скрежетнуло с новой силой, стирая, выскребая живые воспоминания из ее разума.
- Мама, не забывай! - Илья вскочил на ноги, в панике меряя шагами прихожую. - Дверь в конце коридора! Кабинет! Зарубке на косяке! Повтори это!
- Илюша, какая... какая дверь! - ее голос внезапно потерял всю теплоту. Он стал ровным. Плоским. Таким же, как голос консьержа Игоря Сергеевич десять минут назад. - У тебя же...
Треск. Звук ломающегося графитового стержня.
- ... у тебя же там глухая несущая стена. За ней замурованная шахта черного хода.
Илья застыл. Телефон едва не выскользнул из его вспотевших пальцев.
- Не... мама... умоля тебя, нет. только не ты.
- Тебе просто нудно больше спать, Илюша, - произнесла мать на другом конце провода. Интонация была мертвой. Это была та же самая заученная фраза. Абсолютно те же самые слова, слова в слово. Плоская, безжизненная митация.
Илья смотрел в конец своего темного коридора. Туда, где стоял бутафорский дубовый комод. И в этот момент, сквозь леденящий душу ужас, он понял страшную истину.
Его мама больше не было его якорем. Она превратилась в такую же пустую оболочку, чьи мысли прямо сейчас кто-то безжалостно переписал. И эта всепоглощающая ложь могла дотянуться куда угодно.
Часть 14
- Мама... - прошептал Илья в мертвый пластик телефона.
В динамике раздавались короткие, ритмичные гудки отбоя. Невидимая хирургия была завершена. Тот, кто вскрыл ее паммять и заменил живые воспоминания на пертвую, заученную фразу, разорвал соединение.
Илья медленно опустил руку. Телефон выскользнул из его ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на паркет. Экран засветился, высветив список контактов. Сотни имен. Коллеги, заказчики, друзья, бывшие девушки, дальние родственники.
Еще утром этот список казался ему доказательством его укорененности в мире. Сетью социальных связей, которая делает человека человеком.
Сейчас он смотрел на этот светящийся прямоугольник и видел лишь пустой перечень потенциальных жертв. Каталог оболочек, каждую из которых могла выпотрошить и заполнить новой, удобной ложью ха долю секунды. География не имела значения. Урал, Санкт-Петербург, Нью-Йорк - для жтой чудовищной редактуры расстояние было лишь условностью.
Его мама больше не была безопасной гаванью. Та женщина, которая помнила зарубки на дверном косяке, перестала существовать минуту назад под оглушительный скрежет дезвия. Теперь в Екатеринбурге жила другая женщина - с точно таким же лицом, с тем же голосом, но с аккуратно вырезанным и заштопанным куском памяти. Женщина, твердо знающая, что в квартире ее сына всегда была глухая несущая стена.
Илья обхватил себя руками за плечи, чувствуя, как его бьет крупная, некотролируемая дрожь.
Он остался один. Абсолютно один. Единственный живой свидетель в мире, который кардинально перекраивался под новые лекала.
Ему захотелось закричать. ЗАвыть в голос, ударить кулаком в этот фальшивый комод, разбить зеркало в прихожей. Но он не издал ни звука. Животный, инстиктивный страх сковал его горло.
Если он будет кричать, если сорвется и начнет сопротивляться слишком громко - оно обратить на него внимание. До этого момента чужая воля исправляля только окружение. Она вырезала комнату, перерисовывала чертежи, стирала память консьержа и матери. Она меняла декорации.
Но что произойдет, если эта сила решит, что сам Илья - это дефект, мешающий новой, безупречной картине мира? Что помешает ей нацелить свой заштриховывающий карандаш на его собственное сознание и просто выскоблить его из реальности?
Остаток дня Илья провел в состоянии парализующего оцепенения.
Он не включал свет. Не включал воду. Не прикасался к еде. Еу казалось, что любой громкий звук, любой щелчок выключтеля модет привлечь внимание того, кто прямо сейчас переписывает его дом. Он тихо прошел на кухню, взял свой черный блокнот, ручки и моток широкого строительного скотча.
Вернувшись в спальню, он записал на новой странице все, что произошло во врея звонка. Он зафиксировал слова матери про зарубки на косяке, чтобы не позволить собственному мозгу забыть их. Затем он плотно обмотал блокнот скотчем и примотал его прямо к своей груди, под футболку. Это был его черный ящик. Его бортовой самописей.
Стемнело. Квартира погрузилась в густые, неподвижные тени.
Запах сточенной древесины и далекой гари стал постоянным фоном. Он проитал шторы, въелся в обои. Илья сидел на кровати, прислушиваясь к темноте. Стукт маятника в часах. Шум машин на набередной. И иногда - этот сухой, методичный шелест переворачиваемых страниц из-за глухой стены.
Процесс продолжался. Мир вокруг него истончался.
Илье нужно было бежать. Квартира была скомпрометирована. Она превращалась в ловушку, в замкнутый абзац, стены которого медленно, но верно сдвигались.
Но куда бежать? Если все вокругпереписывается, то спасения нет нигде.
Его взгляд уал на перевернутую фотографию, все еще лежавшую на ковре. Ту самую химическую карточку, где на месте удаленного кабинета зияла черная, разъеденная пустота.
Илья осторожно, стараясь не делать резких движений, сполз с кровати и поднял снимок. В тусклом свете уличных фонарей кислотно-желтый дождевик мальчика казался почти светящимся.
Мальчик. Осколок прошлого. Грязное пятно на свежем холсте.
Никто не идеален. Тот, кто перекраивал этот дом, тоже допустил оплошность, оставив артфекат при стирании. И этот артефакт находился не внутри квартиры, а на границе сред - там, где комната была вырезана из внешнего фасада здания.
Если этот силуэт - случайная ошибка, то возможно, он не подчиняется новой, фальшивой логике. Возможно, он - единственное в этом мире, что существует вне контроля заштриховывающего карандаша. Слепое пятно.
Илья помотрел на часы. 04:12.
Ждать больше было нельзя. С каждой перевернутой страницей за стеной его история сокращаласью Ему нужно выйти из декораций. Нужно спустится вниз, во внутренний проулок, и посмотреть на тот самый плоский, перерисованный фасад здания снаружи. На то место, где в воздухе должен был висеть его стертый кабинет.
Ему нужно найти эту ошибку.
Илья медленно поднялся. Он не стал передеваться, оставшись в пальто. Он чувствовал, что выходит за рамки дозволенного. Что он собирается сделать шаг туда, куда ему не положено.
Он подошел к входной твери, беспшумно повернул замки и шагнул в теный, ожидающий подъезд.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.