Искусство подбора и трудоустройства: современные стратегии и ошибки. По делу и откровенно

Введение. Зачем эта книга?

Представьте себе стол. Обычный офисный стол — чуть поцарапанный по краям, с высохшим кольцом отпечаток чьей-то кружки, которое никто не удосужился вытереть. По одну сторону сидит человек с резюме, отполированным до зеркального блеска: шрифт выверен, глаголы активные, слабости сформулированы так, чтобы звучать как замаскированные достоинства. Колени под столом слегка подрагивают. По другую — представитель компании с распечаткой этого самого резюме, помятой ровно настолько, чтобы было видно: читал, и со списком вопросов, явно найденных в интернете прошлой ночью. Волнение у него тоже есть — просто упаковано в деловую невозмутимость, как сломанный товар в фирменную коробку.

Оба смотрят друг на друга с видом людей, которые точно знают, чего хотят. Кандидат — уверен, что он то уж точно подходит им. Рекрутер — уверен, что разбирается в людях и "читает" их за 5 минут. За окном проезжает автобус, в переговорной пахнет растворимым кофе и чужим парфюмом, и оба чуть-чуть врут — не из злого умысла, просто так принято, и все так делают.

Между тем, что произносится вслух, и тем, что подспудно имеется в виду, есть зазор. Не огромная пропасть — просто узкая щель, куда может закатиться монета и лежать там, в пыли под диваном, пока её никто не ищет. Вот в такой щели и живёт современный рынок труда.

И эта книга, всего лишь попытка посветить туда фонариком.

Не для того, чтобы обличить работодателей или научить кандидатов изощрённее подбирать слова. А чтобы обе стороны наконец опустили руки и перестали делать вид, что переговорная — это место, где царит взаимная открытость и безупречное профессиональное чутьё. Там стоит стол, две кружки с логотипом компании и висит слегка перекошенный стенд с корпоративными ценностями. Этого достаточно, чтобы понять: никакого торжества нет. Есть два человека, которые оба знают, как оно устроено на самом деле, — и оба смотрят в сторону, как пассажиры в лифте. Просто говорить об этом вслух не принято. Примерно как не принято замечать, что на корпоративе никто не хочет петь — но микрофон всё равно переходит по кругу, и все поют.

Рынок труда устроен как двусторонняя лотерея: каждый держит в руке билет, но при этом смотрит на барабан с видом человека, который будет сам доставать из него шарики. Работодатель убеждён, что выбирает лучшего — сидит, прищурившись, листает резюме, ставит мысленные галочки. Кандидат убеждён, что он этот лучший и есть — сидит напротив, чуть подавшись вперёд, держит спину прямо. За окном переговорной кто-то паркуется, по коридору прокатывается офисное кресло, и оба ждут момента, когда что-то наконец щёлкнет и встанет на место.

Встречаются они где-то посередине — уставшие, немного разочарованные, с таким выражением лиц, будто маршрутка пришла точно по расписанию, но оказалась не той. Формально, кажется всё сложилось. Именно так, как планировалось. Но...

Вот об этом «НО» и пойдёт речь.

Глава 1 Современный рынок труда

Звучит, конечно, солидно. Почти как название модного журнала, который никто не читает, но все держат на журнальном столике. «Современный рынок труда» — словосочетание, от которого веет презентациями в PowerPoint, графиками с обязательной стрелкой куда то в вверх и докладчиком в пиджаке, который произносит слово «тренды» примерно каждые двадцать секунд.

Но если убрать пиджак и выключить проектор, окажется, что рынок труда — это просто очень большая, очень шумная ярмарка. Кто-то продаёт, кто-то покупает, кто-то просто ходит между рядами с видом занятого человека. Товар — время, умения, терпение, готовность делать то, что попросят, и иногда то, о чём не просили, но подразумевали. Цена договорная. Торг уместен, но лучше не торговаться, так как работодатель "Мамой клянется" что это стоит именно столько.

И как на любой ярмарке, здесь есть своя история.

Лет двадцать назад ярмарка выглядела иначе. Прилавки были деревянные, ассортимент скромный, и продавец с покупателем хотя бы приблизительно понимали, что именно переходит из рук в руки. Человек приходил с дипломом в картонной папке на тесёмках — и диплом этот что-то весил, лежал на столе как аргумент. Человек говорил «пять лет опыта» — пять лет и считались пятью годами и горой опыта полученного за это время, а не поводом прищуриться и уточнить, а не залежался ли ваш опыт, не покрылся ли плесенью. Компании искали сотрудников, сотрудники искали работу, и обе стороны молча подразумевали, что это всерьёз и надолго — примерно как берут ипотеку: без особого восторга, зато с ощущением почвы под ногами и четкого плана на годы вперед.

Потом что-то начало меняться. Сначала — едва заметно, как трещина в углу потолка, которую видишь только если задерёшь голову. Потом — сразу везде, разом, будто кто-то дёрнул скатерть со стола. Интернет убрал географию: корпорации научились нанимать человека в Екатеринбурге для офиса в Амстердаме, не особенно задумываясь о командировочных — просто подключили видеосвязь, прислали договор в PDF и сочли вопрос закрытым. Платформы выросли из робких стартапов в самоуверенных посредников и предложили новую формулу: никакого трудового договора, никакой ответственности, зато — и вот тут голос становился теплее, почти задушевным — «свобода» и «гибкость». Два слова, которые в зависимости от контекста означают либо счастье, либо отсутствие больничного. Обычно второе.

Появились профессии, которых раньше не существовало, и исчезли профессии, которые казались вечными. Верстальщики газет ушли тихо — освободили кресла, вынесли личные вещи в пакетах, оставили на столах кружки с засохшим чаем. На их место пришли SMM-менеджеры: молодые, с наушниками на шее, с уверенностью людей, которые точно знают, в котором часу лучше публиковать посты. Потом рядом с ними незримо поселились алгоритмы — без кружек, без наушников, без перерыва на обед — и начали решать сами, что кому показывать и когда.

В колл-центрах появились чат-боты. Они отвечают мгновенно, не кашляют в трубку, не просят поменяться сменой и не уходят в отпуск в августе. Оператор с пятилетним стажем сидел рядом и смотрел на экран с тем выражением, с каким смотрят на новую кассу самообслуживания в супермаркете — без злобы, просто с тихим пониманием, что очередь теперь стоит не к нему.

Бухгалтер с двадцатью годами практики открыл письмо от руководства и узнал, что его обязанности отныне берёт на себя программа. Подписка стоила девятьсот рублей в месяц. Программа не опаздывала, не болела, не помнила, как отдел отмечал Новый год в две тысячи девятом и не просила сотрудника в помощь

Нет, сама ярмарка не закрылась — она переехала. Нашла площадку в интернете, раздалась вширь и ввысь, пробила подвал, подтянула wi-fi и облепила все углы QR-кодами. Теперь сюда можно зайти в три ночи в пижаме, с телефоном в одной руке и недоеденным бутербродом в другой. Удобно. Масштабно.

Только лица у продавцов и покупателей остались прежними: чуть прищуренными, чуть усталыми, с тем особым выражением, которое появляется у людей после получаса в очереди, — когда разочарование уже есть, но конкретная претензия ещё не сформулировалась и висит в воздухе как запах залежавшегося товара.

Потому что ярмарка стала больше, а договориться на ней стало сложнее.

Раньше правила были простые и скучные, как инструкция к холодильнику. Теперь правила тоже есть — но их никто не читал целиком, все ссылаются на разные редакции, а примерно раз в квартал выходит обновление, которое меняет всё, кроме ощущения лёгкой растерянности у обеих сторон.

Именно поэтому разговор о рынке труда стоит начинать не с графиков и не с определений из учебника. А с простого признания: здесь никто не держит в руках полного расклада. Ни кандидат с вылизанным до блеска резюме, ни работодатель с распечатанным списком компетенций и обещаниями райских условий. У каждого за плечами, есть черный мешок с несказанным — просто об этом не говорят вслух за тем самым столом в переговорной.

Эта книга не претендует быть инструкцией к холодильнику. Здесь нет шагов, пронумерованных аккуратно от одного до десяти, нет обещания, что на последней странице вас уже ждёт оффер мечты или резюме идеального кандидата, — распечатанное, тёплое, со свежей подписью. Зато есть попытка посмотреть на происходящее по обе стороны стола честно: без сорочки, наглухо застёгнутой на все пуговицы, без кликающего маркера у флипчарта и без той дежурной улыбки, которую обе стороны держат ровно столько, сколько длится собеседование, — а потом роняют в лифте, оставляя на лице гримасу разочарования, когда двери закрываются.

Потому что понять чужую логику — уже половина дела. Даже если эта логика вас раздражает.

Если откатиться назад примерно на двадцать лет и посмотреть на рынок труда без ностальгии, но и без снисхождения, картина получается занятная. Начало двухтысячных — это время, когда слово «стабильность» ещё вовсе не звучало как насмешка. Компании росли, офисы расширялись, и человек, который приходил на работу с дипломом и готовностью сидеть на одном месте до пенсии, воспринимался не как динозавр, а как надёжный актив.

Трудовая книжка имела вес. Запись в ней читалась почти как рекомендательное письмо — пять лет в одной компании говорили работодателю что-то хорошее о характере кандидата, а не вызывали подозрение: «а почему так долго, неужели никуда не брали?»

Потом грянул кризис две тысячи восьмого. Он пришёл, как приходят все по-настоящему неприятные гости — без предупреждения и с чемоданами. Компании начали резать штат, аутсорсинг перестал быть экзотикой, а слово «оптимизация» вошло в корпоративный язык и осталось там навсегда — как тот самый неудобный родственник, которого уже не выставишь за дверь.

К две тысячи десятому стало понятно: кризис, уходя, прихватил с собой кое-что из прошлого — и не вернул.

Кандидаты приходили с дипломами под мышкой, с трудовой книжкой, в которой всё было честно и последовательно, — и обнаруживали, что смотрят на них примерно так же, как смотрят на человека, который принёс факс в офис, где давно используют только мессенджеры. Смотрят вежливо. Но без особого интереса.

К тому времени работодатели хотели уже другого. Гибкости — слово, которое на практике выглядело примерно так: ты берёшь три проекта в работу одновременно, четвёртый тебе передадут в пятницу в половине шестого, а на передаче пятого нужно обязательно улыбаться — потому что клиент смотрит, и вообще, мы тут все одна команда.

Многозадачности — это когда делаешь в два раза больше, но с таким видом, будто тебе самому пришла в голову эта замечательная идея, а не потому что в ноябре сократили половину отдела, задачи так и лежат горкой, и никто не удосужился их как то распределить.

Слово «фриланс» выбралось из гетто дизайнерских форумов и обустроилось в приличных кварталах — сначала у программистов, потом у копирайтеров, потом у всех, кого компании сочли выгодным держать на расстоянии вытянутой руки. Логика была простая: сторонний подрядчик не требует отпускных, не занимает рабочее место, не пьёт корпоративный кофе и не болеет в самый неподходящий момент. Идеальный сотрудник, у которого нет ни прав, ни трудовой книжки, зато есть счёт на оплату и дедлайн на следующую пятницу.

Там, где раньше сидел один человек с чётким должностным окладом и понятным кругом задач, теперь появлялась конструкция: два подрядчика, один стажёр и негласное ожидание, что последний будет координировать первых двух — за доплату, которую скромно назвали «за расширенный функционал», избегая называть вещи своими именами. Стажёр, как правило, соглашался: какой-никакой опыт, лишняя строчка в резюме, может даже возьмут в штат. Иногда брали. Чаще — нанимали следующего стажёра.

К середине десятых цифровизация перестала быть обещанием и стала фактом. LinkedIn заменил кадровое агентство, HeadHunter — объявление в газете, а видео собеседование — командировку на финальный этап отбора. Рекрутер теперь мог за один рабочий день просмотреть сто резюме и не побеседовать ни с одним живым человеком. Это ускорило процесс. Но не улучшило его — скорость и качество оказались разными величинами, которые никто не удосужился свести к единой формуле.

Примерно тогда же в вакансиях начали появляться требования, которые ещё десять лет назад показались бы абсурдными. «Опыт работы от трёх лет» — для направления, которого и года назад еще не существовало. «Знание пяти программ» — для должности, на которой раньше хватало Excel и здравого смысла. Рынок труда превращался в соревнование по прыжкам в высоту, где планку поднимали не потому, что так нужно, а потому что можно — желающих прыгать было достаточно.

К концу десятых усталость стала общей. Кандидаты устали подстраиваться под требования, которые менялись быстрее, чем они успевали переписывать резюме. Работодатели устали искать тех, кто «вольётся в командную работу» и при этом «будет работать самостоятельно». Рынок гудел, как перегруженная электросеть, — и всем было понятно, что следующее потрясение уже где-то рядом. И оно не заставило себя ждать.

В марте две тысячи двадцатого Китай уже закрывал заводы, а итальянские больницы не успевали добавлять коек. Мир смотрел на это в новостях, закрывал вкладку и шёл за кофе. Первые две недели в воздухе висело что-то вроде надежды — или, точнее, то особое упрямство, с которым люди не замечают очевидного, пока оно не постучится к ним в окно. Потом границы закрылись, в аптеках кончились маски, а слово «локдаун» перестало нуждаться в переводе.

Мир перестал делать вид.

Пандемия сделала с рынком труда то, на что у цифровизации ушло бы ещё лет пять: она выдернула миллионы людей из офисов, пересадила их за кухонные столы и объявила это новой реальностью. Одни компании обнаружили, что сотрудники вполне справляются из дома — и начали вдруг задумываться, зачем им вообще столько квадратных метров в аренде. Другие выяснили, что без живого присутствия у них рассыпается всё: и процессы, и корпоративный дух, и привычка контролировать, кто во сколько пришёл.

Одни профессии схлопнулись за месяц. Другие вдруг оказались незаменимыми — и немедленно подорожали.

Ярмарка не закрылась. Она сменила вывеску, переехала в браузер и выставила новый прайс. Продавцы и покупатели по-прежнему сходились, торговались и расходились — только теперь между ними светился прямоугольник экрана, а за кадром, ниже линии пояса, у многих не было ничего, кроме домашних трусов в клетку. Рубашка с галстуком осталась, штаны — нет. Выражение лица сделалось ещё непрозрачнее: пиксели скрадывали паузы, плохой микрофон — интонации, а встроенная камера норовила смотреть чуть мимо глаз, так что никто толком ни с кем не пересекался взглядом.

Потом пандемия закончилась — или сделала вид, что закончилась. Офисы снова открылись, но часть людей в них так и не вернулась: не потому что не хотела, а потому что уже не было куда возвращаться. Одни должности исчезли тихо, без некролога, другие переродились во что-то новое, с другим названием и другой ставкой — как правило, ниже прежней, но с приставкой «Удаленная», которая должна была компенсировать разницу моральным удовлетворением.

К двадцать третьему году рынок пришёл в состояние, которое трудно назвать равновесием — скорее договорным перемирием. Все немного устали воевать за условия и начали торговаться за смысл. Кандидаты спрашивали про корпоративные ценности. Работодатели отвечали про well-being. Оба понимали, что это не главное. Но спрашивать про главное — деньги, реальную нагрузку, срок жизни должности до следующей «оптимизации» — всё ещё было как-то неловко. Некоторые вещи меняются медленнее, чем рынок.

Вот так и сложилась история последних двадцати лет: не как прямая линия с ростом на конце, а как маршрут общественного транспорта — с пересадками, задержками, внезапными изменениями схемы движения и водителем, который сам иногда не уверен, куда именно он едет.

Рынок труда за это время не стал ни лучше ни хуже. Он стал сложнее — в том смысле, в каком сложной становится инструкция, когда к ней добавляют приложения, поправки и уточнения, не меняющие при этом основного текста. Суть осталась прежней: одни люди ищут других людей, чтобы те делали работу за деньги. Но всё, что вокруг этой сути, — язык, ожидания, правила игры, негласные договорённости — изменилось настолько, что договориться по-старому уже не получается, а по-новому ещё никто толком не научился.

И именно здесь начинается самое интересное.

Хотя, если подумать, «самое интересное» — это именно то, что обе стороны упорно продолжают делать вид, будто правила им известны. Кандидат листает описание вакансии и кивает: понятно, понятно, знакомо. Работодатель просматривает резюме и думает: вот этот подходит, вот этот — нет. Оба действуют по схемам, которые сложились когда-то давно, при других условиях, и с тех пор просто передаются из рук в руки — как рецепт салата, который никто уже не хочет, но все готовят на праздник.

Рынок изменился. Схемы — не до конца.

За тем же самым столом пахнет растворимым кофе из пакетика — тем самым, который заваривают кипятком из офисного кулера и размешивают пластиковой ложечкой, оставляющей на языке привкус пережёванного пластика. Один участник держит распечатанное резюме, уже немного смятое на сгибе. Другой — лист с вопросами, часть которых подчёркнута карандашом. Оба смотрят в бумагу чуть дольше, чем нужно.

Схемы пока не совпадают с реальностью — как две карты одного города, снятые с разницей в десять лет: улицы те же, а некоторых поворотов уже нет или они ведут не туда.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.