"Нефантастический роман, или Атеистическая Теократия "Мемуары Демиурга""

ВНИМАНИЕ! ОБЯЗАТЕЛЬНО К ПРОЧТЕНИЮ!

«Это не художественная литература. Это — инструкция по сборке самого себя.»

То, что ты читаешь, создано для того, чтобы перепрограммировать наш мир, буквально являясь новой ОС (операционной системой) для человеческого мозга. Читать следует от первого лица! Выводы главного героя необходимо пропускать через сознание читающего — это и есть процесс исправления лагов твоих мыслей. Последние строки «романа» являются логическим выводом, активацией усвоенного алгоритма каждого прочитавшего, а не бахвальством героя! Художественная форма изложения выбрана намеренно для большего охвата аудитории. Возможно, с первого раза не всё получится понять, не утруждай себя, просто читай дальше, при повторном прочтении всё встанет на свои места! Информация произведения строго логична, замкнута и непротиворечива, относись к ней максимально серьёзно! На каждый вопрос, возникший в процессе погружения в материал, в этой книге точно есть ответ в той или иной форме! У тебя всё получится!

А Глаз

«Не фантастический роман, или атеистическая Теократия»

«Мемуары Демиурга»

«От рождения до момента, когда сформируется твой разум, ты существуешь только для того, чтобы понять прожитое.

Но после этого ты осознаешь: не ты обрёл разум - он назвался тобой!»

1

Даже не верилось, что этот день настал. Я сидел за партой, как взрослые мальчишки, рука лежала на руке, а на мне — эта фантастическая тёмно-синяя школьная форма. Мне просто хотелось ёрзать на стуле от удовольствия. Место, на которое меня посадила наша учительница, было просто подарком судьбы — у окна, с видом на огромные корабли вдалеке, стоящие у причала в ожидании погрузки. Портовые краны, как гигантские насекомые, деловито перемещали что-то с пирса на судно. Территория школы располагалась на горе, и панорамный вид из окон большинства классов уходил далеко к горизонту.

«Ну вот я и стал взрослым! — промелькнула приятная мысль. — Теперь я школьник!»

Новая школа была только достроена аккурат к первому сентября, ко дню моего долгожданного праздника. Шторы ещё не успели повесить, от этого солнце светило прямо в глаза, вдобавок отражаясь солнечной дорожкой от синего спокойного моря. Рядом сидела ещё незнакомая мне девочка с огромными бантами и также аккуратно сложенными руками на пахнущей свежей краской парте.

Наконец прозвучал голос нашей училки — именно так мне хотелось её называть, как взрослые ребята, они всегда как бы хвастаясь пренебрежительно произносили это слово.

— Здравствуйте, дети! — услышали мы первое приветствие преподавателя.

—Здравствуйте, учительница! — вразнобой, писклявыми голосами прошумели мы в ответ и задорно засмеялись.

Учительница тоже тихо улыбнулась, затем сделала вид, что всё серьёзно, и продолжила:

—Кто знает, зачем мы здесь?

Снова писклявый хор, не сговариваясь, прошумел:

—Чтобы учиться!

Дети опять засмеялись от переизбытка эмоций, а учительница с улыбкой на лице спокойно подождала, когда мы успокоимся. Я смотрел в окно на слепящее солнце. А вдруг по этой дорожке можно добраться до него? — начал размышлять я. — Она выходит прямо на берег, до него же рукой подать. Зря я это начал, замечтаюсь и пропущу первый урок. Но уже было поздно: сделав несколько кругов вокруг светила, я пропустил вводную часть торжественно-ознакомительной речи учителя.

— А кто из вас уже умеет читать? — включившись в общую волну, услышал я.

Все вокруг в момент нетерпеливо потянули руки — я, я, я! Каждый хотел показаться самым умным; некоторые стеснялись и поэтому скромно руки не поднимали. Тогда учитель обратила взор на первую парту справа от неё, у окна, и самая нетерпеливая девочка, уже совсем вставшая со стула с вытянутой рукой, чтобы её заметили, получила свой шанс.

— Читай любое слово, которое ты видишь.

Вокруг висела масса разных плакатов и пособий для учеников первого класса, но девочка, оглядевшись, приступила к чтению с того, что находилось ближе к ней. Поскольку слово уже было ей знакомо, она уверенно прочитала по слогам:

—Ка-лен-дарь.

Гордо заулыбалась и огляделась, чтобы собрать все завидующие взгляды.

—Молодец! Теперь ты, — указала рукой учитель на её соседку по парте.

—Сен-тя-брь, — прочитала вторая, вероятно, её подруга, поскольку до начала урока они тараторили друг с другом без остановки.

С парты, стоящей за подругами, месяцы календаря для следующего ученика было читать сложно — он был в толстых очках, поэтому, хитро щурясь и сильно морща нос, он прочитал поздравления, написанные каллиграфическим почерком мелом на доске:

—С празд-ни-ком пер-во-го сен-тя-бря!

Хитрец, — подумал я. — Так и я могу. Они так всё самое простое прочитают.

Настала очередь его соседки, и она спокойно взяла тетрадь, лежащую от неё по правую сторону, и тоже прочитала по слогам:

—Тет-радь.

Как-то слишком быстро настала моя очередь. В панике я тоже схватил тетрадь, не обнаружив с титульной стороны других слов, перевернул её и начал громко произносить вслух:

—Таб-ли-ца Пифагора, — без промежутков между слогов, словно заученно, прочитал я имя над загадочным квадратом из цифр на обороте.

Учитель по традиции похвалила и сразу указала рукой на мою соседку.

У меня засвистело в ушах. Эстафета переходила всё дальше и дальше, но моё внимание уже было далеко за пределами класса. Это слово мне было до боли знакомо. Пифагор. Руки покрылись мурашками. Я заворожённо смотрел на буквы, силясь вспомнить, откуда я его знаю.

Прозвенел мой первый звонок. Учитель похвалила последнего ученика за его навыки в чтении, и я понял, что все тридцать три ученика уже как-то успели показать свои способности. Моя оторопь прошла, как сон от звонка будильника, и нашей нетерпеливой компании разрешили вырваться в уже хаотично шумящий холл корпуса, на нашу первую перемену.

Прошло три года. «Пифагор» просто крутилось в моей голове как некое загадочное слово; я давно ассоциировал его со штанами и таблицей, которую уже знал наизусть. Время сделало своё, и оно просто замылилось. Я знал, что это имя былинного мифического математика из древней Греции и почему-то представлял его треугольным — как бы это странно ни казалось.

Наступила очередная зима. В наших краях зимы очень тёплые, и появление снега на улицах было чем-то вроде крайне редкого праздника. Мой дом располагался рядом со школой, и улица, по которой я в неё ходил, представляла собой крутой подъём в гору, на которой она и находилась. В такие дни машины не могли подняться по ней — снег быстро раскатывали дети, превращая продолжительный склон в бобслейную трассу. Те, у кого были санки (а они, к удивлению, были у многих), быстро снимали их с крючьев балконов, бросали всё и бежали испытывать острые ощущения. Я, конечно же, был в первых рядах.

В тот день температура воздуха опустилась слишком низко, дул сильный колкий ветер, и снег таять не собирался. Всей своей дворовой компанией мы отчаянно выкатывали редкую возможность. Нам казалось, что всё может скоро закончиться, и когда уже просто были не в силах снова подниматься вверх по улице, договорились подняться ближе к школьному двору. Там были большие сугробы собранного снега со всей расчищенной площадки фасадной территории школы.

Зимние дни были очень короткими. Солнце уже шло к закату. На открытой площади ветер дул слишком сильно, и кто-то из компании предложил рыть норы в снежных отвалах. Я был единственным, кто выбрал сторону в тени от фонарей, и стал увлечённо копать свой снежный грот. Податливый сугроб потворствовал моим начинаниям; мне нравилось, что при минимуме движений у меня заметно продвигается процесс строительства. В нашем южном городке из-за тёплого климата было не принято иметь по-настоящему тёплой одежды, и для того, чтобы в этих условиях не озябнуть, желательно было интенсивно шевелиться, что собственно я и делал. Из-за того что, в отличие от других ребят, я выбрал теневую сторону, увлечённый процессом, я не заметил, как все собрались и ушли. Компания была разношёрстная, с разных дворов, никто не задумывался, сколько нас было и кого не хватает.

Ветер усиливался. Я докопал нору, соорудил себе внутри из снега нечто, напоминающее кресло, и с чувством выполненного долга уселся в свой снежный трон. Ветер мне не мешал. С улыбкой на лице я подумал, что спрятался от всех, расслабился и почувствовал, как усталость клонит в сон. Никакой тревоги я не испытывал. Из капюшона тоненькой куртки при слабом свете полной луны я наблюдал, как изо рта выходит пар, замерзающий у меня на ресницах. Мне было очень комфортно и уютно. Дыхание становилось всё реже и реже. Я сделал последний выдох и полностью уснул.

Свет погас.

Сон полностью состоял из темноты. Как сейчас помню это мерзкое чувство: как всё сгущается и каменеет, превращая окружающую меня темноту в бесконечно коллапсирующий в себя с сухим стеклянным хрустом кристалл вакуума. В следующий миг темнота в своём критическом состоянии породила микроскопическую фиолетово-синюю искру, словно замыкание очень слабой разряженной батарейки, и эта искра в чёрной мгле взорвалась в то, что случилось дальше.

Как вдох, тьма извергла звук «Я». Началом этого процесса был звук «йййй», образованный искрой; продолжением, наполнением вдоха, был звук «аа», порождающий свет; и словно выдох возникло слово «Бог», ударившее меня взрывной волной в спину. Но уже после этого произошло то, что вселяло в меня страх ещё долгие, долгие годы. Я услышал громогласное, словно из огромной трубы космического рупора, раскатисто трещащее, с жутким басовитым окончанием слово «Тетраграмматон»! Именно оно выплюнуло меня наружу, пинком из снежного грота. Космическое слово, хаотично роясь, будто бы все сказанные слова за всю историю человечества были сжаты в одну бесконечно маленькую точку, вырвались, как джин из кувшина пустоты, чтобы вновь образовать всё, что мы привыкли называть жизнью.

В диком страхе я вылетел из норы на светлую сторону снежной кучи, стараясь не думать о том, что только что произошло. Всё тело мне показалось каменным, а мышцы двигались будто не были моими. Я бежал домой, подальше от этого места, где я услышал это ужасное слово. Я не боялся слова «Бог» — тогда я просто его не знал, оно мне показалось чем-то вроде «бах», ударом в спину. Меня пугало то, что прозвучало дальше, а именно «Тетраграмматон» — оно двигалось в моей голове, вращалось облаком геометрических структур и было чем-то глобальным и противоестественным! Я просто бежал домой к моим маме и папе. Я знал: там я избавлюсь от страха, там я всё забуду.

Ветер неистово колол мне лицо крупинками снега. Я бежал по ярко освещённой ночными фонарями пустой заснеженной улице. Не раздумывая, сел на кусок целлофана, брошенного кем-то из детей на старте нашей санной трассы, и стремительно слетел со склона прямо к дому. От тёплого света из окон мне стало немного спокойней. В подъезде я вытер слёзы, немного пришёл в себя, достал висящий на шнурке ключ из-за пазухи и беззвучно открыл дверь. Родители, будучи уверенными, что я в гостях у кого-то из друзей или катаюсь на санках, спокойно занимались своими делами. Я как мышь проскочил в свою комнату, прыгнул в кровать, прижался спиной к горячей батарее и плотно укутался в тёплое ватное одеяло. У меня были считанные минуты, чтобы избавиться от кошмара, прежде чем получилось уснуть.

С утра, старательно убедив себя, что это был сон, я просто пошёл в школу. Рассказывать о случившемся я не стал никому. В дальнейшем спокойно вспоминать этот случай я смог только долгое время спустя, когда окрепла моя психика. Но думал об этом слове каждый день. Да что уж там, скорее даже каждый час!

Сегодня мне приснилось дерево!

2

— Ты меня пугаешь, — после лёгкого удара кулаком в плечо услышал я.

— Как можно так долго не дышать и смотреть в одну точку? – это был голос моего старого друга. Я заулыбался, чтобы его успокоить, сделал глубокий вдох и огляделся. Меня окружала пёстрая гламурная компания; было такое чувство, что все они переместились сюда на машине времени прямиком из клуба "Студия 54". Они вели неторопливый спор, оперируя философскими терминами. Нетрудно было догадаться с любого места, что спор шёл о "жизни после смерти". Фактурный хиппиобразный брюнет с огромной кучерявой шевелюрой, с которым я познакомился и тут же забыл его имя (впрочем, как и остальных), с умным видом постоянно двигал указательным пальцем очки на переносице и ловко жонглировал цитатами авторитетных мыслителей. Напротив меня на бежевом кожаном диване сидели два типа, оба в явно не повседневных пиджаках с разноцветными, очень стильными галстуками. Позы их были излишне расслаблены. Тот что слева, у проигрывателя, в клёвых а-ля шестидесятые чёрных солнечных очках и с тонкими пижонскими усиками, периодически менял виниловые пластинки, придирчиво выбирая их из большой пачки на стойке. Его сосед с чёрной джазовой бородкой, в красных штанах, закинув ногу на ногу, в левой руке держал какой-то глянцевый журнал на откинутой в сторону коленке, в который он внимательно смотрел через огромные, слегка тонированные очки, а правой рукой жеманно, с отставленным мизинцем, держал поодаль от себя дымящуюся сигарету.

Парень у проигрывателя вновь заменил диск, и через огромные "Hi-End" колонки с приятным ламповым звуком заиграла композиция, миксованная из джаза, самбы и драм-н-бейса. Я обожал этого исполнителя. У меня промелькнула мысль, что эту композицию должен был поставить именно я.

— У тебя хороший вкус, — обратился я к ди-джею.

—Глядя на твой прикид, у меня возникла такая же мысль, — улыбаясь ответил он, затем закрыл от удовольствия глаза и начал медленно водить головой из стороны в сторону в такт.

Длинноногая, крайне красивая кучерявая фифа с ярко-красными губами, одетая в жёлтое, облегающее, неприлично короткое шёлковое платье, сидела слева от меня. Она симпатично сморщила носик и фыркнула:

—Сделай тише, мы же общаемся.

Пижон надменно потянул пару секунд, чтобы всё не выглядело как исполнение приказа, и повернул крупную ручку усилителя против часовой стрелки.

Изящная девушка, которая всё это время кормила "рыбу-ангел" в огромном аквариуме в дальнем углу зала, стояла на одной ноге как цапля, уперев вторую себе же в колено. Не поворачиваясь, поддержала:

—Ребят, ну продолжайте, интересно же.

Она стояла к нам спиной, с двумя забавными косичками, смотанными в две конические шишки над ушами, и под музыку легко покачивала головой.

Персонаж справа, сидел в таком же деревянном кресле-качалке, как у меня. На нём были рыжие штаны и синяя облегающая майка с огромным вырезом, а его круглая причёска с длинными бакенбардами придавала ему вид сутенёра из семидесятых. Он сделал глубокий вдох и на выдохе расслабленным голосом скептически заявил:

—А что тебе ещё сказать? Мы просто все сдохнем, и телевизор выключится. — Самодовольно улыбнулся и сделал глоток вина из хрустального бокала.

—Да ну тебя, — ударив его по лежащей на подлокотнике руке, пискнула сидящая рядом с ним девушка с восточными чертами лица и гладко расчёсанным несимметричным французским каре. — Почему ты такой циник?!

—Потому, что никто оттуда ещё не возвращался, — с хмельной улыбкой и полузакрытыми глазами, запрокинув голову на спинку кресла, произнёс её парень и сделал ещё один глоток.

—Нет! Нет-нет-нет, — запищала она. — Так страшно, я не хочу так! Должна быть надежда. Неприятно жить и знать, что всё идёт просто к смерти!

—Ну почему же? — вновь заговорил лохматый очкарик. — А как же Будда или Иисус, в конце концов?

—Это всё мифологема, — наконец выразил своё мнение чувак с дивана, не отрывая взгляда от глянцевого журнала.

—А как быть с людьми, побывавшими в коме? — послышался голос из конца зала.

Парень с длинными волосами, сидящий к нам спиной в обтягивающей джинсовой рубашке с контрастным фейдом и девушкой в обнимку, подкинул чурку в камин, пошевелил кочергой угли и, не поворачиваясь к нам лицом, продолжил:

—Как быть с теми, кто пробыл там месяцы? Многие из них рассказывают, что там есть жизнь. Мой приятель попал в автокатастрофу, после просто приехал домой и продолжил привычную жизнь. Ходил на работу, спал с женой, общался со своими детьми. Какое-то время спустя, в очередной раз лёг спать, но проснулся уже на больничной койке. Оказалось, что всё это время он был в коме и долго не мог поверить, что это было нереально.

Блондинка, сидящая с ним в обнимку, одобрительно погладила его по спине и прильнула головой к его плечу, продолжая заворожённо смотреть на открытый огонь. Хмельной сутенёр цинично возразил:

—Да бред это всё, это обычный сон. Просто достаточно затяжной. — Сделав глоток вина, он снова откинул голову на спинку кресла с закрытыми глазами.

—Наша жизнь состоит только из двух равнозначных частей — яви и сна. Почему к этой половине мы относимся так пренебрежительно? — возразил я.

—А ведь действительно, — поддержала меня моя длинноногая соседка. — Мне, например, снятся очень реалистичные сны.

—И мне, — добавила, бросив ещё одну щепотку корма, девушка у аквариума.

Выражение её лица изменилось. На минуту она замерла, немного побледнела и изумлённо произнесла:

—Только сегодня мне снился этот разговор… Точно, я целый день пыталась вспомнить, а сейчас наконец-то вспомнила. Как ты это объяснишь? Я всё это видела, эту обстановку, и нашу беседу. Чем лучше происходящее сейчас того, что мне снилось, если они вообще ничем не отличаются?

Я поднял большой палец в знак одобрения и подмигнул ей. Она пришла в себя, смущённо заулыбалась и повернулась назад к рыбам. Хмельной чувак попытался усомниться:

—Ну ты же можешь и выдумать всё это. Как ты можешь доказать, что ты это видела?

—Зачем мне тебе это доказывать? Ты меня бесишь. Я знаю, что было именно так, и мне не важно, что об этом думаешь ты, — рассердилась девушка.

—Действительно, мои сны — это мои сны, и что-то доказывать тому, кто никогда не сможет в них проникнуть, нет смысла, — включилась в разговор писклявая подруга сутенёра.

—Ну, это не серьёзно, — хриплым расслабленным голосом возразил он.

—Ну почему? — я снова включился в разговор. — Ни там, ни здесь мы не в силах проникнуть в мысли друг друга. Наше мнение сугубо субъективно в любом из состояний. Подумай: каждый из нас, здесь присутствующих, видит свою картину. Механизм интерпретации любого из нас проецирует в памяти свой взгляд на происходящее. К примеру, ты видишь меня слева от себя, а она справа, — я указал головой на мою длинноногую соседку, — а я себя в этой ситуации вообще не вижу.

—Чувак, а ты ведь прав, — секунду подумав, ответил оппонент.

Тип, сидящий на диване, оторвал взгляд от журнала и, одобрительно улыбаясь, приподняв край брови, покачал головой. Затем снова уткнулся в него, перелистнув страницу.

—Я как-то даже не задумывался над этим, — продолжил он. — Чёрт возьми!

Длинноногая качнула меня за плечо обеими руками, как бы намекая, что я его утёр, и заулыбалась.

—Теперь подумай: если в осознанном сне мы сидели бы той же компанией, с тем же успехом ты мог бы и там верить или не верить в происходящее. Объективность ситуации измерялась бы только тобой. Ну, разумеется, если бы спящим был ты.

—А-а, вот и пожалуйста! — эмоционально громко, от выпитого вина, воскликнул он. — Там реальным буду только я, а вы бы мне просто снились!

—Да? И как бы ты это понял? — продолжил я.

—Ну, например, я мог бы заставить вас просто исчезнуть.

—А себя?

—Ну и себя тоже.

—И что ты этим доказал?

Парень был не глуп, поэтому он задумался и выдал неожиданно правильный ответ:

—То, что здесь у нас меньше возможностей, чем там. Ты знаешь, я незаслуженно мало над этим размышлял. Надо больше уделять внимания сну, да вообще надо чаще над этим задумываться.

Его девушка положила ладонь на его руку и ласково посжимала её с улыбкой на лице. Пижон, отвечающий за музыку, перевернул пластинку, установил иглу на звуковую дорожку и заговорил:

—Вы все такие деловые. Неужели вы хотите сказать, что свободно выходите в осознанный сон?

—Я да, но очень редко, — ответила кормилица рыб.

—Да, было пару раз, но я не сумел им управлять. Я просто осознался и полетал немного, — ответил мой основной собеседник.

— Я тоже, и я, и я, — послышались голоса остальных.

—У меня получается управлять, — сказал парень у камина. — Но крайне редко, хотелось бы чаще.

—Ловите лайфхак, — продолжил я. — Записываешь на диктофон в телефоне шёпотом такую фразу: «Я во сне, я себе снюсь, я здесь хозяин», и так несколько раз. Устанавливаешь эту запись как звонок будильника, настраиваешь так, чтобы не проснуться, потише. И определяешь время таймера примерно за час до вашего обычного пробуждения, и вуаля! Не благодарите, — гордо заулыбался я.

—Вот это да, это же гениально! — воскликнул кучерявый очкарик.

Чувак с журналом и его сосед просто зааплодировали, ударив пару раз в ладоши. Моя соседка опять восторженно качнула меня в левое плечо со словами «Круто, круто!».

—Самое главное, — продолжил я, — знать, что вам там необходимо сделать. А то просто будете там летать или какие непристойности делать, — хитро улыбнулся я, взглянув на длинноногую. Она подыграла, прищурившись флиртующим взглядом в ответ.

—Ммм, непристойности, — оторвал глаза от журнала чувак, чтобы подмигнуть мне, и заулыбался.

—Да, вопрос нужно придумать загодя и тщательно подумать о нём перед сном, настроиться на него, представить его в обстановке, которую вы намерены спроецировать там. Иначе окно возможности можно просто упустить.

—Какой у тебя крутой друг! — обратилась длинноногая соседка к моему товарищу и, по совместительству, хозяину дома.

—Он вам ещё и не такое расскажет, — ответил он, похлопывая меня по спине с гордой улыбкой.

—Послушай, а ты действительно считаешь, что сон и то, что будет после нашего логического завершения, — это одно и то же? — задал вопрос умник с шевелюрой.

—Уверен, — твёрдо ответил я.

—Та-ак, ну-ка поподробней, — заулыбалась писклявая девушка хмельного.

Я встал с кресла-качалки дотянулся до хрустального графина с персиковым соком на круглом стеклянном журнальном столе, разделяющем нас, наполнил себе бокал, сел обратно в кресло и, сделав глоток, приступил к ответу.

—То, что вы считаете сном, есть ничто иное как параллельная реальность, доступная нам каждый раз, когда мы на неё меняем так называемую явь. Явь аномальна, она хитро заставляет нас поверить в то, что только она является реальностью.

—Но ведь сон — это порождение нашего мозга, а он материален, — взял на себя инициативу ди-джей.

—Он настолько же материален, насколько он материален «там». Только здесь мы вывели для себя формулу логичности, которой описываем себе наблюдаемое. В эту формулу входит канон, заставляющий нас считать этот мир реальным, а сон — воображаемым.

—Однако сейчас я могу себя, например, ущипнуть, — продолжил он.

—А там? — улыбнулся я.

—Да, глупый вопрос, что-то я не подумал.

—В том-то и дело, что «там» есть все те же возможности, что и здесь, и даже кратно больше. Поймите, то, что мы считаем нашим миром, есть ничто иное как то, что мы представляем. Только то, что мы увидели и услышали. Все эти данные склеиваются в нашем сознании в единую картину мира. Но и там и здесь он имеет одну природу.

—Хорошо, а что тогда по-твоему сознание? Где находится оно, откуда оно возникло? — наконец-то подключился к беседе мой друг.

—Рад, что ты начал тоже задумываться, — улыбнулся я.

—Да-да, меня тоже интересует этот вопрос, — повернувшись спиной к камину и лицом к компании, произнёс парень с блондинкой.

—Думаю, никто не будет спорить, что возникло оно из пустоты, — ответил я.

—Теория большого взрыва, — не отрывая от пола взгляда, пробурчал эрудированный очкарик.

Я стрельнул в него указательным пальцем, озвучив акцент щелчком языка.

—Почти.

—Это мало что объясняет, сознание — вещь весьма сложная, — не сильно поднимая голову и оттого глядя исподлобья, произнёс смотрящий в журнал.

—Думаю, логично предположить, что сложное развивается из простого, — парировал я.

—И я как программист могу это подтвердить, — присоединилась блондинка у камина.

Её парень одобрительно посмотрел на неё и прижал к себе.

—Ребята, как мне нравится наше общение! Это так круто! — воскликнула девушка у аквариума.