- -
- 100%
- +
А.И. Токунов
ДЕТИ ВОЙНЫ
Повесть
Документальная повесть
Владивосток
2008
Доброй памяти брату,
Дмитрию Секрет
ПОСВЯЩАЮ
ПРЕДИСЛОВИЕ
Город на Тетеревом.
Одиннадцать столетий прошло с того времени, как на красивых берегах слияния рек Тетерева и Каменки возник этот город.
Расположился он почти на границе Полесского леса и степи, где мягкий и ровный климат, плодородные чернозёмы, красивые леса. сочные пастбища, многоводные реки. Этот населенный пункт был форпостом и центром развития торговли и культурных связей на западе Киевской Руси.
Славянское племя древлян основало это поселение и названо оно было «жытычив мир», то есть – жить мирно!
Но судьбою не было уготовлено этому селенью жить в мире и вся его многовековая история ныне запечатлелась в названиях улиц и площадей, в мемориальных досках и памятниках. Город пережил набеги и опустошения от татаро-монгольской орды, от жесткой кабалы польских королей и литовских феодалов.
Против угнетающей и жестокой эксплуатации, в украинского народа усиливалась ненависть к чужеземным поработителям. Жители города выступал и боролись против эксплуататоров в отрядах украинских народных героев: Северина Налевайка, Максима Кривоноса, Ивана Гонты, Максима Зализняка, в казацких отрядах Богдана Хмельницкого.
В этом городе были герои Отечественной войны 1912 года М.И. Кутузов и П.И. Багратион. История города связана с именами героев Гражданской войны: Г. Котовским, М. Щорсом, В. Боженко, О. Пархоменко, Я. Гамарником и С. Буденным.
Золотом вписаны в историю города имена героев – подпольщиков и партизан Великой Отечественной войны: Г. Шелушкова, О. Бородина, А. Федорова, М. Наумова, О. Сабурова.
Этот город – родина творца космический кораблей С.П. Королёва, генерала Парижской коммуны Ярослава Домбровского. Здесь жили и работали известные писатели: В.Г. Короленко, М. Коцюбинский, И. Кочерга, А. Довженко, А. Куприн; здесь были Дж. Кондрат и Оноре Де – Бальзак. На сцене театра выступали корифен украинского театрального искусства Кропивницкий, Старицкий, Заньковецкая, Гайдай; великие русские артисты: Шаляпин, Щепкин, Рубинштейн, Святослав Рихтер, В. Косенко, Б. Лотошинский.
Когда-то глухой провинциальный хуторок царской России, губернский центр Волыни, в данный момент превратился в административный экономический и культурный центр независимой Украины, Украинского Полесска.
С каждым годом обновляются строения, улицы, скверы: хорошеет воспетый в песнях и народных пересказах город древнего и героического историей, старинный, но современный и молодой, живописный город над рекой Тетерев.
А много десятилетий тому назад здесь проходила жестокая, страшная Великая Отечественная война, война не на жизнь, а на смерть, война, которая забрала десятки миллионов человеческих жизней, и в той войне были и выжили мы, дети – войны!
06.08.2008 г., г. Ровно, Украина.
1. ТАК НАЧАЛАСЬ ВОЙНА.
Летняя обычная короткая ночь. Свежий ветер крадется в настежь открытые окна родительской хаты, дотрагиваясь до русявого чуба моего брата Толика, овевая прохладою спокойное лицо мамы, которая спит рядом снами кровати. Тепло на дворе и в хате, но все-таки периодически подтягиваю на себя одеяло. Что-то перебило мой сон. То звенит где-то в уголочке комарик, то шелестит листьями яблоня, что за окном, то как призраки колышутся занавески на окнах. Бурчит у меня в животе от съеденных зеленых поричок да зеленых прекислых яблок.
Богатая на сады Марьяновка. Каждая хата окутана густой зеленью и особенно красива, когда весной перед Пасхой каждая хозяйка побелит стены хаты, выкрасит в привлекательный цвет окна и двери, а цоколь подведут черною сажей.
Марьяновка – это пригородный район, с переплетением узеньких переулочков и частных усадьб, который привольно расположился от железнодорожной станции на западе, до военного города и аэродрома «Смоковка» – на востоке, и от Киевского шоссе на юге, через Старо-Киевский шлях, до самых далеких Коммунских полей на север.
До революции эти земли были собственностью помещика Марьяна. Так и пошло название этого района, Марьяновка. На хуторе Затишье до настоящего времени стоит его бывший дом – имение, двухэтажный, с орнаментом и лепками на карнизах, резьбовыми деревянными колоннами на верандах. Вокруг дома дорожки выложены плоским камнем и рядом пруд с зеркальной водой, заросшей верболозом. После революции в этом доме была организована коммуна для беспризорных детей, и с той поры и усадьба, и сады, и поля, и кусты, и копанки, которые называют коммунскими.
С давних времен с широкой улицы Марьяновки начинал Старый Киевский шлях, с обеих сторон обсаженный липами, супесь которого сбита копытами коней и волов, прикатана колесами бричек и подвод, этот шлях тянулся через сёла Смоковку, Гадзынку, Студеницу и дальше до самого Киева. Знает этот шлях селян – зарабатчан, которые шли в город в поисках работы; на себе чувствовал тяжесть чумацких возов и селянских подвод, которые тянулись с ближних и дальних сел на ярмарки.
Этот старый шлях и вековые липы, наверно, помнят ряды казаков полковника Запорожской Сечи Ивана Богуна, которые шли на освобождение украинских земель от польского порабощения; помнят отряды отважных щорсовцев, освобождавших Украину от петлюровцев. Много чего видели и помнят старый киевский шлях и старые липы, но они немые свидетели, об этом не расскажут, но человеческая память неисчерпаемая: долго помнится доброе, а еще дольше – плохое, не доброе.
Марьяновские мальчишки считали себя путёвыми всезнайками, потому что почти каждый раз имели возможность на железнодорожной станции увидеть что-то новое, интересное, а на Смоковском аэродроме – с большим интересом всматриваются, как взлетают и садятся самолеты, в привлекательную форму пилотов, военных летчиков.
И в ранний час полетных дней, совсем не мешали спать стрекотание самолетов, которых мы узнавали по звуку и по кличкам. А там были истребители И-16 – это ишаки; У-2 – кукурузники – летающие лестницы, и еще стояли новые накрытые брезентом одномоторные бомбовозы СУ-2 – сухарь. Редко «сухари» можно было увидеть в полете, говорят, что они еще засекреченные и летали они больше всего с раннего утра и не стрекотали так, как «ишаки» и «кукурузники», а гудели ровно, сердито и уверенно.
Не мешал нам и шум на железнодорожной станции. Еще с шести часов утра, через каждых пятнадцать минут зовет на работу гудок паровозного депо; не тревожат привычный перезвон вагонных буферов, перекликание паровозных гудков и сигналы дудок стрелочниц. А целый день паровое чихание и свистящая продувка паровозных котлов в тупике на свалке шлаки, стали привычными.
… Я не сплю, почему-то стало смешно от того, как я и Васька помешали Авакумихиной Польке целоваться с пилотом. Хотя бы был пилотом, а то шофер на полуторке, только что форма красивая: темно-синяя гимнастерка, с накладными карманами на грудях, голубые петлицы с двумя треугольничками, широкий кожаный пояс, брюки – галифе и, до блеска начищенные сапоги. Но полуторка его не проста. На кузове стоит будка с большими четырехугольными лейками – ушами, каждая из них направленная в противоположную сторону. Кто-то про них сказал, что это «слухачи». Они слушают небо и по звуку могут распознать, какой летит самолет, свой или чужой…
И что этот пилот хорошее нашел в этой Полине? Семнадцатка, маленькая, крикливая, но зато смеется классно.
Бывает иногда, что пилот не приходит на свидание, тогда он через усилитель наигрывает мелодии с патефонных пластинок и эта музыка разносилась на всю Марьяновку.
Кирпичные солдатские казармы, ангары для самолетов и гаражей рядом с нашим переулком, а чуть дальше стоят два жилых трехэтажных дома офицерского состава, так называемые ДОСы. Все это разделяет от нашего переулка дренажная канава, которая собирает воду с летного поля и отводит ее далеко – далеко в Крошенский пруд, а дальше в речку Каменку. Рядом с казармой стоит эта причуда – полуторка «слухач».
Вот и сегодня видно не было свидания у пилота, тому то всю ночь играла патефонная музыка, и сейчас доносится мелодия из кинофильма «Истребитель» …
«…. Любимый город, может спать спокойно
И видеть сны и зеленеть среди весны…»
Фильм интересный, а песня эта красивая, интересная, но уже надоела.
Откуда-то из далеко донесся незнакомый гул, он приближался все ближе и ближе. Дребезжат в посуднике тарелки. Мне почему-то стало страшно и я натянул на голову одеяло.
Уже не слышно мелодии песни, в небе неугомонный тяжелый гул; потом нудный свист и взрывы. Бах! Бах! Бах! Дрожит земля. Зашаталась хата, воздушная волна брякнула в створках окон. Бах! Бах! Бах! – повторилось еще несколько раз. Сорвалась с кровати мама, подхватила на руки сонного Толика и выбежала с хаты на переулок, а я за ними вслед. Толик спросонку плачет, мама его окутывает в накинутое на себя одеяло, так что снизу белеет ее нижняя спальная сорочка.
Над нефтебазой, около железнодорожной станции, поднимался столб черного дыма, из-под которого быстрыми завитушками, ввысь пробивалось красное пламя. Большое пламя поднималось и за паровозным депо, наверное, горели склады «Заготзерно»; дым и пламя поднимались и над аэродромом. В какой-то миг стало тихо, не слышно взрывов, только пламя на нефтебазе, пожар на аэродроме и железнодорожной станции наводил ужас и беспокойство, чтоб не дай Господь, пламя перекинулось на Марьяновские хаты. От пожаров во дворе стало светло и жарко. В этой страшной, взволнованной тишине, еще от военных казарм, как и минутою раньше доносилась мелодия.
«Любимый город, может спать ……» – видно заело диск, потому, что эта строка песни повторялась несколько раз, только через несколько секунд – заскрипело и напев оборвался.
Соседи также повыскакивали со своих хат. Сначала каждый стоял у своих ворот, а потом стали сходится до колодца, который поил водой почти всех соседей нашего переулка.
«Это война!» – почти тихо, оглядываясь вокруг, сказал Сергей Школка. Эти слова услышали все, кто стоял рядом, и снова с беспокойством смотрели в небо, где несколько минут тому назад были вражеские немецкие самолеты, и сбрасывали смертоносный груз.
В полумраке чувствовалась растерянность соседей. Каждый думал про свое. Некоторые начинали какие-то разговоры, но они не клеились, и на полуслове умолкали.
«Что делать?» – стоял вопрос перед всеми. Ощутив на себе настораживающие взгляды соседей за сказанное, словно провинившись, пошел до своего двора Школка. На переулке его многие уважали, он всегда помогал советом и делом, много читал книг и считали его умным и знающим, на это он отвечал: «Не ум от книг, а книги от ума сотворились». Он был непревзойденным игроком в шахматы и свою уверенность в любом деле подтверждал, подкручивая большие усы.
На железнодорожной станции запоздало начали гудеть сиренами тревогу паровозы; в МТС, как в колокол, кто-то бил в подвешенную рельсу; возле нефтебазы звенели пожарные машины. Только на аэродроме было тихо. Дыма от пожарищ ставало все больше и больше. В безветрии он не расстелялся, а поднимался высоко в небо и там, словно большая черная туча, накрывал Марьяновку.
На далеком восходе, от солнца забагровело небо, поднимался день, воскресное утро 22 июня – начался первый тревожный день страшной войны.
2. ТРЕВОЖНЫЕ СУТКИ ВОЙНЫ.
Преодолевая беспокойство, с острашкаю зашли до хаты. Мама закрыла окна, затянула на них занавески и комната утонула во тьме. Пахло дымом и на стенах периодически отражалось близкое зарево пожарищ. На незасланой кровати, прижавшись к маме мы сидели и молчали. Всякие мысли приходили в голову, но больше всего думали от отце. Нежные и добрые письма приходили от него, хотелось, чтобы он был с нами, особенно в эту страшную ночь. Но он был далеко от нас, на строительстве «укреп-района» западной границы. Наш отец – строитель, в городе это он построил самый первый пятиэтажный дом, где разместилось НКВД, так с этим отрядом строителей, еще в марте, будто бы на два месяца послали на границу. Прошло почти четыре месяца. Где он теперь? Что с ним? Так в мыслях, дрёма окутала меня.
Проснулся, когда солнце было высоко в небе и его лучи пробивались в комнату, через зелень деревьев и занавески.
Толик еще спал. Вспомнил о своих обязанностях, особенно накормить нашу козу Зойку, вскочил с кровати, наспех оделся и выбежал во двор. Протирая глаза от яркого солнца, всматривался в черный дым, который стоял над нефтебазой и совсем не привлекала меня буйная зелень и будто бы большое, бледно-голубое небо. В этот миг два взрыва подряд потрясли под ногами землю и на железнодорожной станции поднялся огромный столб пыли, а затем белый дым. Я испугался и назад в хату, следом за мной зашла мама.
– Испугался? К этому надо привыкать.
Зверяток наших, кроликов и курочек, я накормила, а Зойку накормим зельем, травой. Сегодня так неспокойно, будь дома, не погонишь ее на поле. – сказала мама.
Красные глаза выдавали ее, что она сегодня больше не спала, и без нас, наверно, долго плакала.
Радио – черная тарелка на стене молчало. Не видно по дворам соседей. Никто не тарабанит ведрами у колодца. Немая тишина. Страшно выйти на переулок.
С аэродрома донеслось знакомое трекотание динамика, а через какое-то мгновение – голос выступающего: «…. Сегодня в 4 часа утра, без объявления войны, предъявление будь каких претензий к Советскому Союзу, немецкие войска напали на Нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбардировки со своих самолетов наши города: Ровно, Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие…»
– Ничего себе! – подумал я – Сколько это надо иметь самолетов, чтобы одновременно бомбить столько городов. Вот это так война!»
А выступающий продолжал:
«… Красная Армия и весь наш народ поведут победную отечественную войну за Родину, за честь, за свободу….»
Мама стояла рядом и внимательно слушала, слезы катились по ее щекам, обнимая ее ноги, рядом был Толик.
«…. Наше дело правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами!…» – продолжал выступающий.
Потом заиграла музыка марша, а в моем представлении стояли сегодняшние утренние взрывы и пожары.
«….Победа будет за нами…» – эти слова доносились к нам с далекой Москвы, а наш город уже окутан пожарами, покрывался руинами.
Некоторое время спустя на переулок начали выходить из своих дворов любопытные и смелые мальчишки.
Первого на переулке было слышно Витьку Лешкова, по кличке Витька-Черчель:
– Трусы, выходите, – кричал он, – пойдем в коммунские кущи смотреть на настоящие зенитки, – созывал он до компании мальчишек. Для, нас, подростков, Витька-Черчель был авторитетом: смелый, добрый, справедливый, был пытливым и сообразительным. Будь какие новости в городе, на железнодорожной станции, на аэродроме, не говоря о Марьяновке, он узнавал первым и рассказывал нам, а мы с интересом, доверяя, слушали его.
Семья Лешковых жила бедно, как и большинство из нас: отец не вернулся с финской войны, и его, и младшего брата Толика, по кличке – Цвех, содержала мама, работая на засолочном пункте, погребах, треста столовых и ресторанов.
Беднота, в некоторой степени содействовала дерзости Витьки-Черчеля, что граничило с задиростью и, в некоторой степени, с хулиганством. «Пусть наших боятся» – его тезис. «Не по лицу судят, а по сердцу» – говорила их мама, тетя Таня, а она была среди соседей честна, работающая, добропорядочная.
– Откуда там появились зенитки? – спросил я.
– Понятно откуда, с Богунии, только что перетащили, чтобы защищать аэродром и железнодорожную станцию от немецких самолетов.
В его речи часто переплетались украинские и русские слова, поэтому его речь иногда звучала комедийно. Сам себя он возвеличивал: «Я русский хохол!»
– Тоже, стратег нашелся! Может тебя в армию заберут, там таких еще нет! – в разговор вступил Гришка Школка.
Гришка Школка, сын Сергея Школки, был самым старшим из подростков, даже иногда нанимался на временные работы, и его за это уважали.
– А где же им быть? – не умолкал Витька-Черчель, – Тут аэродром, – развел он руками, – А там железнодорожная станция. Марьяновку и коммунские кущи они бомбить не будут, а только станцию и аэродром. В кущах зениткам самое подходящее место и замаскироваться легче, и под целями, то есть под пролетающими самолетами.
… Коммунские кущи – это большой заросший кустарник, с дикими деревьями яблонь, груш, кустами ольхи, верб, боярышника и шиповника, и все это переплетено густой зеленой паутиной ежевики. В кустах и рядом на лугах множество искусственно открытых ям, залитых водой, где раньше копали торф, а сейчас привольное хранилище для всяких рыб: карасей, вьюнов, пискарей.
Для нас подростков, эти кусты были другим домом, местом, где мы играли в жмурки, войнушки, куда убегали с уроков, чтобы вдыхнуть табачного дыма от самосборной сигареты, ловить сачком рыбу, а в начале осени с деревьев трусить дикие яблоки и груши, а летом на большом душистом поле – сенокосе, от запахов разноцветений, в дурмане, забывать про все, что делается вокруг.
Витька-Черчель редко, когда ходил сам, почти всегда его сопровождал Толик-Цвех или другие мальчишки. И сейчас подошли соседские ребята Шуневич Мишка по кличке Чунь, Токун Шурка – Кисува, Ушаков Толик – Пшик. Каждый из нас, в то время имели уличную кличку. На кличку отзывались как на имя и никто не обижался. Меня почему-то назвали Митя-Киця.
Витька-Черчель, с закатанными по локти рукавами зеленой рубашки и подкрученными по колено черных кортовых штанах, с непричесанным черных чубом, стоял среди нас, как каланча, так как был ростом выше всех, и вслух рассуждал о том, про что успел узнать:
– Сегодня немцы начали войну против СССР, бомбили не только наш город, но и Киев, и другие города. Выступал по радио Молотов, он сказал, что Красная Армия победит, чтобы весь народ встал на защиту Родины.
–Ты уже к этому приготовился, для маскировки зеленую рубашку надел, штанины подкрутил, чтобы убегать не мешали, – с иронией сказал Толик-Пшик.
– Замолчи, пакостник! – Витька-Черчель толкнул его в лоб, аж зубы клацнули.
– Лучше бы шпионов и диверсантов выслеживал, а то видите кто-то на железнодорожной станции водокачку взорвал и половина города осталась без воды. А ты, Киця, – обратился он ко мне, – веди пастись свою Зойку, а своих я не поведу, нарвал им травы и земли, пусть топчут.
Долго не расходились мальчишки. Говорили, кто про что. Поднималось и жарило солнце, пора бы и на Чешку идти купаться, но черная дымовая туча, что исходила от нефтебазы напоминала, пугаючи войной, что сегодня на не до купания.
Под вечер 22 июня небо наполнилось низким вибрирующим звуком.
На больших оборотах воздушных винтов, басистое и тяжелое гудение: у…у…у…у… было чужим и страшным.
На станции завили тревожно паровозы. Соседи повыскакивали с хат, прячась под деревьями и огородах, а южнее Киевского шоссе плотным строем, девятка за деветкою летели «юнкерсы» и не могло быть, чтобы они не видели Смоковского аэродрома, где стояли даже незамаскированные самолеты. Видно снова они летели на Киев. Не отзывались ни зенитки, ни противовоздушные пулеметы заслону, а на высоте, словно по свободному коридору летели вражеские самолеты, наводя ужас для тех, кто был под ними.
Над станцией Марьяновской и аэродромам настало затишье и люди, затаив дыхание, вглядывались в небо, ожидая, что будет дальше.
На этот раз беда пронеслась мимо нас. Как внезапно появились самолеты, так они и исчезли. Ужинать не хотелось и, на зажигая керосиновую лампу, легли спать.
3. ПЕРВЫЕ ИСПЫТАНИЯ.
Прошли первые сутки начала войны. Утро следующего дня было почти спокойным, только со станции, как никогда беспокойно долетали звуки гудков и свист паровозов. На аэродроме – никаких полетов, все замерло, как оказалось позже – не было горючего, хранилище сгорело прошлой ночью.
Вдоль дренажной канавы, под старыми кирпичными зданиями складов мин.удобрений, мы их называли хим.склады, я гнал Зойку на пашу. Она щипала росистые травинки, бежала и тянула на веревке меня за собой. До коммунских кустов было еще далеко, но уже было видно, как лошадьми затаскивали в брустверы раскопанного чернозёма, в подготовленные места, длинноствольные зенитки, закрывая их срубленными зелеными ветками. Солдаты обустраивали свои позиции, их изнуряла неблагодатная жара, влажный воздух от сырого свежевыкопанного чернозёма, что были в безветренной погоде, а зенитчики не снимали касок с головы, потея до изнеможения, вкапывались в землю.
– Вот это – маскировка – подумал я. И вообще, мне еще никогда не приходилось видеть так близко пушек, а тем более зениток. Некоторые из них уже стояли на боевых позициях; черные страшные, длинноствольные то поднимали, то опускали свои стволы, разворачивались, готовы выдохнуть источник смерти. Наводчики – бойцы старательно крутили маховички на лафете, тренируясь к боевым действиям. Позиции зенитных расчетов располагались с интервалом и дистанцией в разбежку.
Зойка паслась плохо, видно также была взволнована незнакомым пейзажем и я устал бегать за ней на поводку, подумал, что после обеда нарву мешок травы и пусть стоит в сарае. Луг уже был выкошенный, постарались вовремя коммунары сложить сено в копны. Но быстро подросла свежая, зеленая отава и сейчас расстилался запах цветочного дурману и свежеизрытого чернозёма. И всему виновата война! – И зачем эта война? Так было хорошо, лето, каникулы, а осенью мне уже в третий класс. Что будет дальше? Снова пожары, взрывы. Уверенный, война долгой не будет, ведь победили мы финов, победим и немцев. Вот какие у нас пушки и самолеты, а укрепрайон, что строит наш отец на границе. Он енкеведист, а это значить – мужественный, непримиримых к врагам и таких как он много. Победим немцев – обязательно! – рассуждал я.
Подсыхал разрытый чернозём и ставал серым. Над зенитками раскинули зеленые маскировочные сетки, бойцы обустраивали блиндаж и неподалеку – склад боеприпасов. Бегами за своими беспокойными козами Толик-Пшик, Витька-Черчель; не унимался бородатый, с закрученными рогами козел Федьки Грищука. Нам, пацанам, было интересно наблюдать за военными, хотя они нас близко к себе не подпускали, обгоняли, а наши живности бунтовались от не привычного зрелища и бегали, как никогда. В этом разнообразии событий, я услышал – Смотрите на мое чудо-шик! – созывал Витька-Черчель, чтобы посмотрели на его новый нож, с длинным блестящим лезвием. – Кто хочет играть в «кол», садитесь!
Трое отважных село играть в «кол». У каждого, после кидка ножа, выделывая в воздухе фигуры, и лезвие втыкалось в землю, только у Витьки-Черчеля игра не шла. Он сердился, ругался и всё-таки, наконец, проиграл. Мишка-Чуль выстругал деревянный кол на лезвия и забил его ручкой ножа в землю, сделав столько ударов, за сколько ходов закончил игру Витька-Черчель. Не хотелось ему тянуть зубами из земли этот кол, он спорил, тянул время, лишь бы не выполнять условия игры.
– Воздух! Воздух! – как поток высокого напряжения, привел нас в чувства, тревожный оклик наблюдателя – солдата.
В небе послышался нудный гул немецких самолетов и где-то на Крошне прогремели первые взрывы, зенитчики приготовились к встречи вражеских самолетов; каждый занял свое положенное место, а мы побежали в густые заросли кустов. Гул в небе нарастал все ближе и ближе, взрывы, столбы дыма и пыли были уже на станции. И я увидел, что тройка немецких «юнкерсов» начала снижаться и летела прямо на нас, и тогда зенитчики открыли огонь по самолетам.
На безоблачном небе начали появляться искусственные тучи – разрывов снарядов, которые быстро таяли или сносились воздушным потоком в сторону. Где-то с аэродрома в небо начала бить скорострельная пушка. Из кустов мы стояли и смотрели в небо на черные, с обрубленными крыльями, больше похожих на больших стрекоз, расставленными лапами – шасси, самолеты. Кресты на фюзеляжах пленили нас и мы молчали. И вдруг от «юнкерсов» отделились четные точки и через какое-то мгновение под ногами затряслась земля, потом воздушная волна отбросила нас наземь и я почувствовал, как с гулом, большой тенью, самолеты пролетели над нами, а потом, развернувшись над Вересовским лесом и на обратном курсе сбрасывали свой смертоносный груз на аэродроме, хим. складах, МТС и станции. В след им строчил пулемет, стреляли пушки скорострелки и зенитки, но все напрасно, самолеты без потерь скрылись из виду. Настала тишина. Заложило уши, как после купания в холодной воде Скалки. Оглохли.
– Поднимайтесь, кончилась эта хреновая котовасия – отряхивая от травы и земли первым поднялся Витька-Черчель. С острашкою поднимали мы свои головы, хотели убедиться, что действительно кончился налет, эта котовасия. Поднимаясь с земли друг на друга тыкали пальцами подсмеиваясь за такой невзрачный вид и испуг. Мне почему-то захотелось домой, к маме, что даже забыл про свою Зойку. Забыли мы про своих коз, а они в такой ситуации разбежались от нас в разные стороны, не слышно «меканья», а только следы на влажной отаве остались от их копыт и волокучих поводков. Начали искать своих коз, а они словно сговорились, в густой чащобе сбились в одну отару, и увидя нас начали «мекать», будто бы звать на помощь. Разобрали веревки и цепи, поводки своих коз, не смело вышли из кустов. Вдали дымился один из домов хим. склада, дым стоял и над трехэтажным кирпичным домом офицерского состава летчиков, что-то горело на станции. Копны сена разнесло воздушной волной, рядом упавшей бомбы. Рядом с зенитками чернели новые две воронки, с выбросами по полю черной земли. У ближней зенитки, один из бойцов снимал окровавленную гимнастерку, а другой рвал на куски белое полотно, готовясь перевязать плечо раненого солдата.