Привыкай

Глава

«Говорят, если хочешь рассмешить судьбу — расскажи ей о своих планах.

Но если хочешь довести её до безумия — начни действовать вопреки им всем».

ПРОЛОГ

Ночная трасса за пределами Стамбула тонула в липком, тяжелом тумане.

В воздухе остро пахло жжёной резиной, сырой хвоей и холодным морем, шумевшим где-то далеко внизу, под обрывом. Мотор массивного внедорожника всё ещё глухо вибрировал, выхватывая лучами фар тонкие струи моросящего дождя и две застывшие на обочине фигуры.

Мия стояла, вжав голову в плечи от резких порывов ветра. Пальцы сжались в кулаки, ногти больно впились в ладони. Она яростно смотрела на мужчину напротив, надеясь, что полумрак скроет дрожь в её коленях.

Демир не двигался. Белая рубашка с расстёгнутым воротом казалась ослепительно белой в тусклом свете габаритов. Чёрные графичные линии татуировок поднимались по его шее, теряясь за линией короткой аккуратной бороды. Спокойный. Непроницаемый. Пугающе уверенный в каждом своём жесте.

— Ты сумасшедший, — выдохнула Мия. Голос предательски дрогнул, но взгляд она не отвела. — Ты просто ненормальный, Демир. Ты не можешь вечно решать за меня.

Он медленно сократил расстояние между ними. Неторопливо, словно у них в запасе была целая вечность. Один шаг. Второй.

Мия инстинктивно подалась назад, но упёрлась спиной в холодный металл радиаторной решётки. Демир остановился в полушаге. Достаточно близко, чтобы она почувствовала тепло, исходившее от него в промозглом воздухе, и горьковатый аромат его парфюма — с нотами кардамона и табака.

— Это не отпуск, Мия, — его голос звучал тихо, почти вкрадчиво, с тем самым низким тембром, от которого по спине пробегал холодок. — И шутки закончились ещё на скале. Люди, которые знают, чьё лицо ты видела той ночью, не оставят свидетелей. Они не ведут переговоров и не слушают твоих детских споров.

— И что ты предлагаешь? — огрызнулась она, упрямо вскинув подбородок. — Спрятаться в твоем роскошном подвале? Бегать по чужим отелям?

В глазах Демира не отразилось ни капли раздражения. Лишь холодная, взвешенная твёрдость человека, который уже просчитал расклад на десяток ходов вперёд.

— У тебя есть только один способ остаться в живых, — произнёс он, не сводя с неё тяжелого взгляда. — Ты выйдешь за меня замуж.

Тишина на обочине стала оглушительной. Перестал существовать шум трассы, шелест ветра и мерный рокот мотора.

Мия замерла. Очередная едкая реплика, уже готовая сорваться с языка, застряла комом в горле. Она всматривалась в его лицо, отчаянно ища намёк на усмешку, привычный сарказм или жестокую шутку.

Ничего. Ни единого сомнения.

— Что?.. — едва слышно вытолкнула она.

Демир лишь чуть наклонил голову, глядя на неё сверху вниз.

А ведь всего две недели назад самым большим кошмаром в её жизни было дурацкое зефирно-розовое платье, выбранное матерью на её двадцатый день рождения...

ГЛАВА 1. МИЯ

Мне стукнуло двадцать.

Офигеть, какая взрослая дата. В этом возрасте нормальные люди тусуются, влюбляются, творят всякую дичь и пытаются понять, куда вообще катится их жизнь.

Я же стояла перед огромным зеркалом в своей спальне и чувствовала себя конченой куклой, которую нарядили на утренник в детский сад.

— Не дергайся, Мия, — приказала мать за спиной.

Элеонора в принципе не умела нормально просить. Она всегда отдавала приказы — тоном генерала, который строит роту придурков. Её холодные пальцы с тяжелыми кольцами резко дернули пояс у меня на талии.

Платье было чистым воплощением маминого вкуса: тонна зефирно-розового фатина, закрытая под самое горло шея и мелкие жемчужные пуговицы на спине, которые больно впивались в позвоночник при каждом вдохе.

— Мам, мне двадцать, — вздохнула я, глядя на свое отражение. На голове красовалась сложная, залитая лаком конструкция, от которой уже ныли корни волос. — Я выгляжу как торт за три копейки. Может, я просто надену широкие штаны и майку?

Мать замерла. В зеркале было видно, как её лицо перекосило от ужаса:

— Штаны? В юбилей? Чтобы гости решили, будто у нашей дочери начисто отсутствует воспитание и вкус? — Она придирчиво одёрнула подол. — Я заказывала эту ткань из частного ателье за три месяца. Ты должна выглядеть как юная леди. Нежная, чистая, послушная.

«Послушная».

Блять, ну конечно. Главное, чтобы удобная была.

В дверь негромко постучали, и в щель просунулась голова папы. Он посмотрел на меня, скривился и сочувственно подмигнул:

— Элеонора, там внизу народ уже собрался. Артур пришел.

— Пусть ждет, — отрезала мать, втыкая мне в затылок очередную железную шпильку. — Мия, две минуты — и вниз. И держи спину ровно.

Как только цокот её каблуков затих в коридоре, папа подошел ближе и хлопнул меня по плечу:

— Ты выглядишь отлично. Если, конечно, не считать того, что в этом наряде тяжело сделать даже вдох.

Я не сдержала грустной усмешки:

— Пап, я задыхаюсь. И дело совсем не в корсете.

Виктор вздохнул. Пальцы на моём плече едва заметно сжались. Он всё понимал без единого слова. В этом доме отец всегда оставался моим тайным союзником, островком тепла посреди холодного королевства маминых безупречных правил.

— Иди, — тихо шепнул он. — Артур ждёт.

Внизу играл какой-то душный джаз, гостиная утопала в белых и розовых шарах, а на столах стояли безалкогольные коктейли с зонтиками. Гости — сплошь мамины подружки с натянутыми улыбками. Моих друзей тут не было. Мать сухо заявила, что молодёжные компании устроят беспорядок.

— С днем рождения, Мий.

Артур шагнул ко мне из толпы, протягивая букет крупных белых ромашек — он прекрасно помнил, как сильно меня тошнит от маминого любимого розового цвета, и всегда старался приносить то, что искренне радовало меня. Он выглядел безупречно: идеально отутюженная светлая рубашка, аккуратная стрижка, добрая, чуть смущённая улыбка.

— Спасибо, Арти, — я искренне улыбнулась, уткнувшись носом в свежие, чуть горьковатые полевые лепестки.

Он достал из кармана маленькую бархатную коробочку:

— Это тебе.

Внутри лежал тонкий серебряный браслет с маленькой летящей птицей. Простой, красивый, без пафоса.

— Блин, он офигенный, — выдохнула я, пока он застегивал замочек у меня на руке.

Артур поднял на меня глаза — светлые и влюбленные. Девяносто процентов девчонок за такой взгляд душу бы продали. Но у меня внутри всё сковало холодом. Я любила его, но как друга, как брата. А он смотрел на меня так, будто уже посчитал платежи по нашей совместной ипотеке и выбрал цвет обоев для спальни.

Еще одна клетка. Просто с открытой дверцей.

— Минуточку внимания! — стук вилки о фужер заставил всех заткнуться.

Мать стояла в центре зала с микрофоном в руках.

— Сегодня особенный день, — начала Элеонора своим фирменным сладким голосом. — Ровно двадцать лет назад родилась моя маленькая принцесса. Время идет, но для нас она остается всё той же покладистой девочкой. Хрупким цветочком, который мы оберегаем от жестокого мира...

Я стояла рядом с Артуром, чувствуя, как внутри закипает бешеная ярость. «Маленькая». «Покладистая». «Цветочек». Гости с умилением кивали и тянули бокалы. Никто не видел человека, который стоит перед ними и тихо сходит с ума.

— ... И я уверена, — мама выразительно глянула на Артура, — что Миечка продолжит радовать нас послушанием и правильными выборами, держась за наше надежное крыло...

Всё. Планка упала.

— Хватит, — сказала я.

Музыка притихла, но слово прозвучало четко.

Мать на секунду растерялась, но тут же натянула улыбку:

— Мия, милая, ты что-то хотела сказать?

Я шагнула вперед:

— Я сказала: хватит, мам.

Улыбка сползла с её лица, оставив только злость:

— Мия, не позорь меня перед людьми...

— Да плевать мне на твоих людей! — заорала я так, что бокалы на подносах звякнули. Все вокруг тупо застыли с открытыми ртами. — Мне двадцать лет! А ты нарядила меня как клоуна, созвала своих знакомых и рассказываешь всем, какая я удобная! Я не твоя кукла. Не твой личный проект. И я больше ни дня не проживу по твоему сценарию!

Мать побелела от шока:

— Как ты смеешь... Мы дали тебе всё!

— Вы дали мне золотую клетку, — отчеканила я.

Схватив с шеи жемчужные бусы, я рванула их изо всех сил. Нить лопнула, мелкие белые шарики с треском покатились по полу, отскакивая от туфель гостей.

Я развернулась и побежала вверх по лестнице, чуть не наступая на фатиновые юбки.

В комнате я первым делом повернула замок. Руки ходили ходуном, дыхалка сбилась. Медлить было нельзя — через пару минут мама опомнится и устроит мне армагеддон.

Я с матом сдернула туфли, расстегнула молнию на спине и вылезла из этого розового кошмара, швырнув его комком в угол. Быстро влезла в светлые широкие штаны, майку и кеды. Схватила любимую дорожную сумку.

Отодвинула книги на полке и достала жестяную банку из-под чая. Моя заначка. Деньги с подработок и тайных конвертов, которые папа молча подкидывал мне в карманы куртки. На первое время хватит с головой.

Паспорт. Наушники. Зарядка.

Трясущимися пальцами открыла приложение авиабилетов. Ближайший рейс в город мечты — через четыре часа. Последнее место в экономе.

Купить.

Оплата прошла. Всё, мосты сожжены.

Я тихо приоткрыла дверь и выскользнула в темный коридор. Но у лестницы во внутренний двор из тени шагнула фигура.

Я чуть не заорала от испуга, отшатнувшись назад.

Папа.

Он стоял, привалившись к стене, и молча смотрел на мою сумку, кеды и растрепанные волосы.

— Пап, не надо... — прошептала я, давясь слезами. — Не держи меня. Я больше не вывезу этот цирк.

Отец не стал читать морали. Он молча подошел, сгреб меня в охапку и прижал так сильно, что хрустнули ребра. Я уткнулась носом в его плечо, пахнущее сигаретами и старым парфюмом, и всхлипнула.

— Знаю, — тихо сказал он мне в макушку. — Я всё знаю. Ты смелее меня.

Он отстранился и уверенно сунул мне во внутренний карман сумки пачку купюр:

— Спрячь. И выходи на связь. С матерью я сам разберусь.

Я чмокнула его в колючую щеку:

— Спасибо, пап. Я люблю тебя.

В саду меня перехватил Артур. Он стоял на дорожке с растерянным лицом, всё еще сжимая в руке бокал.

— Мия? — он уставился на мою сумку. — Ты куда собралась? Там твоя мама на взводе...

— Арти, уйди с дороги, пожалуйста, — попросила я, пытаясь обойти его по траве.

Он схватил меня за локоть:

— Из-за меня? Из-за браслета? Мий, если я перегнул, забей, я просто...

— Артур, нет! — я сжала его ладонь. — Ты вообще ни при чем. Ты офигенный, правда. Самый лучший. Но если я сейчас останусь, я просто сгнию заживо.

— Куда ты ночью? Одна?

— Далеко. Прости меня.

Я выдернула руку, толкнула калитку и выбежала на темную улицу.

Через тридцать минут я уже сидела на заднем сиденье такси, глядя на пролетающие за окном ночные фонари. Телефон в кармане разрывался от маминых звонков.

Я зажала кнопку питания. Экран погас.

В иллюминаторе самолета было только черное небо и далекие звезды. Я прижалась лбом к стеклу, чувствуя, как внутри отпускает железный зажим и накатывает бешеное, дикое чувство свободы.

Утром внизу показалась вода.

Я вышла из дверей стамбульского аэропорта прямо в шум, солнце и суету чужого города. Пахло жареным мясом, крепким кофе, морем и свободой. Чайки орали над головой как ненормальные.

Я закинула сумку на плечо, зажмурилась от яркого света и заржала прямо посреди толпы.

Я сделала это. Реально сделала.

Позади остались мамины правила, розовое платье, бесконечные «нельзя» и жизнь, которую за меня кто-то уже успел расписать.

Впереди был Стамбул.

Я ещё не знала, где буду жить, чем займусь и что вообще буду делать завтра.

Но впервые за долгое время это меня не пугало.

Я была свободна.

По крайней мере, мне так казалось.

ГЛАВА 2. ДЕМИР

В нашем мире ошибки не прощают. Их закатывают в бетон или сбрасывают со скалы в Босфор.

Я сидел в кожаном кресле на верхнем этаже отеля Караханов и смотрел, как за панорамным окном догорает стамбульский закат. Город полыхал золотом и багрянцем, лениво готовясь к ночи. Для туристов Стамбул был городом мечетей, чайки над Босфором и запаха жареных каштанов. Для меня — городом сделок, обязательств и людей, которые слишком часто забывали, что за каждым решением бывают последствия.

Дверь кабинета открылась без стука. Так заходил только один человек.

Отец не выглядел на свои шестьдесят. Идеально скроенный тёмный костюм, безупречная осанка и тяжёлый, вымораживающий взгляд, от которого у большинства партнёров немели пальцы. Рагип Карахан вошёл, бросил на мой стол тонкую папку и встал у окна, заложив руки за спину.

— Керем слил информацию по порту, — голос отца звучал глухо и ровно. Никаких эмоций. Так говорят о замене сломанной детали в механизме. — Думал, что самый умный.

— Он вырос на наших глазах, отец.

Рагип медленно повернул голову. В его глазах не было злости. Хуже. Там была пустота.

— Именно поэтому он должен исчезнуть тихо. Сегодня в полночь. Старый обрыв за маяком. Он будет ждать человека для переправы, но встретишь его ты.

— Я? — я чуть приподнял бровь, не отводя взгляда.

— Ты, Демир. Ты мой единственный наследник. Пора перестать марать руки только чужими исполнителями. Ты должен лично поставить точку. Семья не терпит предателей.

Отец развернулся и вышел. Дверь мягко щёлкнула.

Я остался один.

Поднялся, подошёл к зеркалу в углу кабинета и расстегнул верхние пуговицы белой рубашки. Закатал рукава до локтей. В отражении на меня смотрел двадцативосьмилетний мужик с короткой щетиной, выбритыми висками и чёрными татуировками, ползущими от ключиц по шее к челюсти. Взгляд — такой же холодный, как у отца. Только внутри всё зудело от глухой, давящей злости.

Отец думал, что дрессирует меня. Проверяет на прочность.

Но Керем не был предателем. Он был идиотом, который связался не с теми людьми, влез в долги и попытался решить проблему самым глупым способом. Это не делало его невиновным. Но и не давало мне причины превращать его в труп. У меня были свои правила, даже если вслух о них говорить не стоило.

…

К полуночи ветер на обрыве усилился.

Море внизу разбивалось о камни, а над водой висел густой туман. Вдалеке мерцали огни Стамбула, но здесь, на старом заброшенном участке побережья, почти не было света.

Четверо моих людей в чёрном оцепили периметр. Они стояли неподвижно, как тени, держа руки под распахнутыми куртками.

Керем стоял у самого края. Без шапки, в дешёвой ветровке, насквозь продрогший. Когда я подошёл ближе, он поднял на меня глаза. В них плескался чистый, животный ужас.

— Демир... — его голос сорвался, потонув в шуме прибоя. — Пожалуйста. Это не то, о чём ты думаешь. Я не трогал деньги семьи.

Я остановился в трёх шагах от него. Медленно достал пистолет из кобуры. Тяжёлый, холодный металл привычно лёг в ладонь.

— Заткнись, Керем, — тихо сказал я.

Мои люди встали полукругом, отрезая ему любой путь назад. Позади него была только бездна и ледяная вода.

— Ты знал правила, — я поднял ствол, направляя его парню прямо в грудь.

Керем зажмурился, его губы беззвучно зашевелились — то ли молился, то ли прощался с жизнью.

Я сделал шаг вперёд, прикрывая его своим телом от фар машин и глаз моих охранников. Взвёл курок. Сухой металлический щелчок в ночной тишине прозвучал как приговор.

— Слушай меня внимательно, идиот, — одними губами, почти не разжимая челюстей, прошептал я так, чтобы слышал только он. — Я стреляю мимо. Ты падаешь в воду. Внизу, за рифом, тебя ждёт катер. Паспорт и деньги на борту. Если ты хоть раз ещё покажешься в Стамбуле — я лично пристрелю тебя по-настоящему. Понял?

Керем распахнул глаза. Шок на его лице был настолько явным, что я едва не врезал ему рукояткой, чтобы он перестал таращиться.

Его брови слегка нахмурились.

— Что?

— Не задавай вопросов.

Я говорил тихо, так, чтобы остальные не слышали. Несколько секунд он просто смотрел на меня. Потом в его глазах появилось понимание.

На несколько секунд всё вокруг словно застыло. Только ветер бил по лицу, а внизу грохотали волны.

Керем смотрел на меня. Я нажал на спуск. Пуля просвистела в паре сантиметров от уха Керема, и он, красиво взмахнув руками, рухнул спиной назад — прямо в бурлящую черную пену внизу.

— Чисто, босс, — подал голос старший из охраны за спиной. — Труп искать?

— Течение само унесёт в открытое море, — холодно бросил я, пряча оружие под куртку.

Я уже собирался идти к машине, когда заметил движение внизу.

Сначала мне показалось, что это тень.

Потом я увидел девушку. Она стояла возле воды, прижимая к себе телефон. Мокрые тёмные волосы лежали на плечах, светлая одежда промокла насквозь. Рядом на песке валялось покрывало, а чуть дальше лежала сумка.

Я нахмурился.

“Что она вообще здесь делала?”

Девушка подняла голову. Наши глаза встретились. И в этот момент я понял.

“Она видела нас.”

Всё.

Выстрел.

Керема.

Меня.

Я не знал, сколько времени она находилась здесь и какую часть происходящего успела заметить. Но одного её взгляда было достаточно, чтобы понять: она испугалась.

Очень сильно.

Она резко отступила назад.

Я сделал шаг вперёд.

Она развернулась и побежала.

Я выругался сквозь зубы.

— Блять…Найдите её!

Один из моих людей подошёл ближе.

— Кто это?

Я продолжал смотреть туда, где девушка исчезла в темноте.

— Не знаю. Но не трогать!

Я перевёл взгляд на оставленные вещи.

Покрывало.

Сумка.

Один из охранников уже собирался уйти, когда я добавил:

— И заберите её вещи.

Он кивнул и ушёл.

Я снова посмотрел на тёмную воду. Где-то далеко Керем уже должен был находиться в лодке. Живой. В безопасности. А где-то в темноте бежала девушка, которая наверняка сейчас была уверена, что только что стала свидетелем убийства.

И это было плохо. Очень плохо. Потому что она не знала правды. А я пока не знал о ней вообще ничего.

Ни имени.

Ни возраста.

Ни того, откуда она приехала.

Я только знал, что она видела меня с оружием в руке.

Странное чувство.

Я привык контролировать ситуацию. Знал, что происходит в моём отеле, в моём бизнесе, среди моих людей. Привык заранее просчитывать несколько вариантов развития событий.

Но эта девушка появилась из ниоткуда. И исчезла так же быстро.

Я не любил неизвестность. Особенно когда неизвестность могла стоить кому-то жизни.

Я сел в машину и захлопнул дверь.Мотор ожил. В зеркале заднего вида ещё несколько секунд отражался тёмный берег.

Там, где совсем недавно стоял Керем.

И там, где я впервые увидел девушку, о существовании которой ещё минуту назад даже не подозревал.

Но той ночью меня волновало только одно.

Найти её.

Живой.

И как можно скорее.

ГЛАВА 3. МИЯ

Первые часы в Стамбуле ощущались как чистый, неразбавленный кайф. Я шаталась по разноцветным переулкам, глазела на витрины со специями и горами истекающей сиропом пахлавы, уворачивалась от старинного красного трамвая и залипала на наглых толстых котов, которые спали прямо на порогах сувенирных лавок. Солнце жарило вовсю, небо было пронзительно-синим, а воздух пах жареными каштанами, крепким табаком и солёной свежестью Босфора.

Я села за крошечный плетёный столик в уличной кофейне на крутом спуске, заказала кофе по-турецки в медной турке и свежий горячий симит, с которого осыпались кунжутные семечки. Подставила лицо ветру, щурилась от солнца и с глупой ухмылкой думала: «Ну всё, блять. Я свободна. Теперь я сама решаю, кем мне быть».

О ночлеге я даже не думала. В кармане лежали папины деньги, телефон показывал сотни доступных хостелов в округе. Я решила, что сниму что-нибудь простое ближе к ночи — куда спешить, если впереди вечность? Мне казалось, что самое сложное уже позади. Я уехала. Сделала то, чего боялась столько лет. Теперь всё зависело только от меня.

К вечеру город накрыли густые фиолетовые сумерки. Воздух резко похолодал. У какого-то деда в подземном переходе я за копейки купила колючий шерстяной плед в синюю клетку и потащилась вдоль набережной. Мне не хотелось сидеть в шумных туристических кварталах с орущими чайками. Хотелось тишины. Настоящей, звенящей пустоты, где можно наконец выдохнуть весь этот дурдом последних лет.

Ноги сами вели меня всё дальше от причалов, по заброшенным каменистым тропинкам на самую окраину. Так я вышла на дикий галечный берег. Место было глухим, диким и слегка мрачным: полоса крупной гальки у самой кромки тёмной воды, а над ней — высокая, почти отвесная стена каменистого обрыва. Где-то в полукилометре по дуге виднелись очертания старого заброшенного маяка, чьи разбитые окна слепо таращились в темноту.

Ни туристов, ни местных. Только грохот прибоя, разбивающегося о валуны, и резкий, промозглый ветер.

Идеально.

Я расстелила плед на камнях, бросила рядом сумку, натянула капюшон и села, поджав колени к подбородку. Достала телефон, воткнула наушники, врубила плейлист на полную громкость и уставилась на мерцающие вдалеке огни другого берега.

Мне хотелось встретить свои двадцать лет именно так. Одной. На краю света. Почувствовать, что мир огромный, а я в нём — живая.

Какая же сказочная, наивная дура.

Около полуночи тишину прорезал тяжёлый, натужный гул моторов. Звук пробился даже сквозь музыку в наушниках. Я вздрогнула и выдернула один вкладыш. Сверху, прямо на краю обрыва, вспыхнули резкие, режущие темноту лучи автомобильных фар. Два огромных чёрных внедорожника встали полукругом, освещая каменистый пятачок над самой бездной.

Из машин вышли люди. Высокие, широкие мужчины в тёмных куртках. Они двигались слаженно, без лишней суеты, оцепив площадку за считанные секунды. В центре круга стоял парень — щуплый, в расстёгнутой ветровке, насквозь продрогший. Даже снизу было видно, как мелко трясутся его плечи.

А потом из темноты шагнул он.

Высокий, с прямой, пугающе неподвижной спиной. Белая рубашка с расстёгнутым воротом казалась ослепительным пятном на фоне чёрного неба. Рукава были закатаны до локтей, обнажая предплечья, сплошь забитые тёмными татуировками, которые уходили вверх по шее к самой челюсти.

В его руке тускло блеснул массивный пистолет.

Я замерла на гальке, перестав дышать. Сердце заколотилось где-то в горле, намертво перекрыв кислород. Они стояли слишком высоко, и шум волн заглушал слова. Парень что-то умолял, махая руками, а мужчина в белой рубашке поднял ствол, целясь прямо ему в грудь.

Секунда тишины — и ночную мглу разорвал сухой, оглушительный треск выстрела.

Эхо отскочило от скал, ударив по ушам. Парень в ветровке нелепо взмахнул руками и рухнул спиной с обрыва — вниз, прямо в ревущую чёрную пену прибоя. Раздался тяжёлый всплеск, и вода сомкнулась над ним.

Я зажала рот обеими ладонями, прикусив пальцы до крови, чтобы не заорать от первобытного, парализующего ужаса. Ноги стали ватными. В голове билась одна-единственная паническая мысль: «Он его убил. Он просто взял и застрелил человека».