Глубина. Роман

за 8 часов до

Закончился первый месяц учебного года, и наступивший октябрь вот-вот должен был принести с собой снег. Тот скрыл бы грязь и вымокшие под нескончаемым дождём листья. Они устилали разбитую, некогда асфальтированную дорогу. Вид на неё открывался из окна углового кабинета школы, где шёл урок географии.

Да, конкретно в этот день дождь шёл не переставая. Данил Северин сидел один за последней партой, хотя в классе хватало других свободных мест, поближе к учителю. Такая погода не сулила ему ничего, кроме тоски. Впрочем, как и само утро этой пятницы.

Возможно, как и вся будущая жизнь.

Он не обратил внимания на предательский голосок в своей голове, терзавший его с прошлого лета. С тех пор, как Данил остался без отца.

Зевая, Данил смотрел на одноклассников, девочек и мальчиков, и не слушал учителя: молодую девушку в сером свитере, которая работала в Сухом Дне первый год. То, как она подавала материал, но главное, о чём она рассказывала классу, клонило Данила в сон. Вкупе с тем, как монотонно дождь барабанил по карнизу.

Если бы не рогатка, которую Данил таскал с собой и сейчас крутил в руках под партой, его личное лекарство от тоски, то он наверняка уснул бы на первом же уроке. В последнее время он спал всё больше, списывая это на осеннюю хандру.

Да, день обещал быть тягучим и блеклым, если он не свалит из школы сейчас же. Он поёрзал на стуле, тот заскрипел. Девочка с первой парты, сидевшая у самого выхода, которую все называли Калька, обернулась и бросила на Данила хмурый взгляд.

Данил показал ей язык, и Калька, закатив глаза, отвернулась. Шум поднимать не стала, и на том спасибо.

Мысль о том, чтобы сбежать с уроков, будоражила.

Под кожей зачесалось, словно там забегали муравьи.

День был тупым, это точно. По-другому он его не описал бы. Утром перед школой мачеха снова накричала на него за то, что он не разбудил её. В её понимании, если он встал раньше, то следовало быть ей будильником. Она проспала и опоздала на работу. Как будто это Данил был виноват в том, что она пила до двух ночи и не смогла проснуться вовремя.

Сырой и промозглый день, чтоб его так. Впрочем, как и прочие дни этой осени: тягучие и пасмурные, лишённые как радости, так и желания просыпаться. Нужно было как-то спасать положение.

Позже вечером, оказавшись в западне, наедине со смертью, на глубине трёх метров, Данил убедился, что это был просто не его день.

за 7 с половиной часов до

Дождь не прекращался ни на минуту. Лил косой стеной, заливая побитый асфальт на улицах Сухого Дна. Солнце пряталось за пухлыми серыми тучами, похожими на рыбьи брюха. Гремела гроза. Молния разрезала небо, готовая вскрыть тучи и выплеснуть осадки на головы прохожих, одетых все, как один, в пятнистую форму сотрудников исправительной системы.

Взрослые, работавшие в Сухом Дне преимущественно в исправительной колонии, дорабатывали до минимальной пенсии и, выходя на неё, увольнялись, после чего уезжали из посёлка как можно дальше.

Всё это не внушало надежды, делая и школу, и посёлок, расположенный на северо-востоке страны, ещё тоскливее.

В этот день, в пятницу первого октября, Данил сидел на последней парте, крутя под партой железную рогатку с чёрной и жёсткой резинкой посередине. Он сворачивал пожёванные обрывки тетрадного листа в комочки и, прицелившись, стрелял ими в волосы девочкам на передних партах. Его личный рекорд: три слюнявых шарика застряли в волосах отличницы Кальки, прежде чем она сообразила, что её обстреливают.

Учительница, молодая девушка, рассказывала о природных ресурсах, водя тонкой деревянной указкой по карте страны. Карта висела на доске и держалась на тонкой, похожей на резинку от трусов, верёвке. Учительница то и дело прикусывала губу, надрываясь в объяснениях того, до чего детям (Данилу так точно) явно не было дела. Одетая в серый и длинный свитер, доходивший ей до колен и связанный, вероятнее всего, из вычесанной собачьей шерсти (пах свитер как мокрая псина), девушка-учитель вызывала у детей в классе насмешки; по классу гулял шёпот, особенно среди мальчишек. Учеников в седьмом классе, где учился Данил, насчитывалось всего двенадцать. Семь девочек и пять мальчиков. Все классы в школе, не только этот, существовали в единичном числе, без параллелей и деления на буквы «А» или «Б», как это принято в городах.

Данилу не было никакого дела до учительницы и её предмета. С тех пор, как умер его отец и Данил остался на попечении мачехи, второй жены отца, его успеваемость просела. Это настораживало учителей, с их же слов, но не самого Данила. Мачеху же его оценки беспокоили в последнюю очередь. Это стояло где-то между желанием утолить жажду горючим и горьким и требованиями о том, чтобы он скрылся с её глаз.

Когда Данил, хихикая про себя, прицелился, чтобы выстрелить снова, девочка, сидевшая перед ним, качнулась на стуле. Ударившись о разрисованную маркером парту, за которой сидел Данил, она сбила ему прицел. И очередной, четвёртый по счёту выстрел пришёлся влево и вверх. «Плевалка» угодила в карту на доске.

Раздался глухой шлепок: липкая и скользкая бумага ударилась о плотную и гладкую поверхность карты. Соскользнув, «плевалка» упала на крашеный дощатый пол.

В классе поднялся смех. Все, или почти все, обернулись к нему.

— Северин! Всё, с меня хватит! — простонала учительница и направилась к нему. Преодолев разделявшее их расстояние, а это весь кабинет, стуча при этом каблуками, она остановилась перед ним и протянула раскрытую ладонь. — Отдай мне эту штуку сейчас же! Ну-ка! Давай сюда.

Лицо её, обычно розовое и улыбчивое, пылало жаром. Глаза горели.

У неё, месячные, что ли?

Он хихикнул, хотя не до конца понимал, что именно это значит.

Ему хватило ума удержать язык за зубами.

— Что смешного, Северин?

— Ничего, — ответил Данил.

Он держал руки под партой, сжимая рогатку за металлическое хромированное основание.

— Тогда почему ты смеёшься? — не унималась учительница, бухтя. Щёки её надулись, она сверлила его взглядом.

— Погода дурацкая, — ответил он, как будто это хоть что-то объясняло.

Вмешалась Калька, девочка, в которую стрелял Данил. Тот факт, что она сидела дальше всех от Данила, делал её привлекательной мишенью: на ней было удобно упражняться в меткости.

— Рогатка его отца, он вам её не отдаст. Скорее, жизнь свою отдаст, чем рогатку.

— И как это понимать? — спросила учительница.

— Оставили бы вы его, правда…

Учительница глянула на Кальку так, что девочка тут же замолчала.

— Его отец умер прошлым летом. Утонул пьяный в реке. Не тратьте время, рогатку вы не получите, — ответил одноклассник, у которого родители дважды в год летали в отпуск, а на прошлый Новый год купили ему домой диджейский пульт, который тот так и не смог освоить.

— Заткнись, — ответил Данил, шипя и обращаясь к однокласснику.

Тот скорчил недовольную морду, как кот, которого ткнули в его же собственное дерьмо, и отвернулся.

— Хватит! Северин, выходи из класса! — сказала учительница. Уперев одну руку в бок, от чего свитер натянулся на груди, она указала другой рукой на дверь. — К следующему уроку доклад по теме природных ресурсов всех областей и регионов страны!

Одноклассники зашептались. Все смотрели на него. Учительница велела ученикам вернуться к изучению контурных карт. Кто-то, пара человек так и поступили, потеряв интерес к Данилу. Но большинство продолжили наблюдать, хотя бы искоса, исподлобья.

Он убрал рогатку в карман выцветших джинсов. Она не вошла целиком, наружу торчала широкая полоска чёрной резинки. Поправил густые русые волосы, пряча глаза под чёлкой.

Было бы лучше, если бы у него были солнцезащитные очки, как у его отца. Если бы он только мог их найти, то сидел бы в них на всех уроках, чтобы учителя точно не смогли считать его эмоции. Но очки утонули вместе с отцом. И если отца нашли на третий день, плавающим в двух километрах от берега, вниз лицом, то очки ушли на дно реки.

— Ладно, — ответил Данил, поднимаясь из-за парты и закидывая свои письменные принадлежности (рабочую тетрадь, ручки, а также атлас и контурную карту) в рюкзак. — Как скажете, вы здесь главная.

В последнем слове явно слышался сарказм. Одноклассники посмеялись.

— Вон отсюда! — прошипела учительница сквозь зубы, глаза её расширились и тут же сузились.

Данил закинул рюкзак на плечо, на одну лямку. Шагая между рядами парт, он прошёл через кабинет. Одноклассники следили за ним, перешёптываясь.

Дойдя до двери, он взялся за ручку и обернулся.

Скажи ей скажи ей скажи ей…

Прежде чем сказать, он подумал, выдержав паузу.

— Ну почему вы такая стерва, а? — спросил он, обращаясь к учительнице.

Это прозвучало как приговор, Данил смотрел на неё не моргая. Дыхание его было ровным.

Класс оживился. По кабинету пронеслась новая волна звуков. Но это были не возгласы и не смех. То было удивление, смешанное с испугом. Девочки охали, прикрывая рты руками. Некоторые из парней опустили головы, прикрыв лица руками, изображая стыд за Данила.

Калька, чей взгляд он перехватил, покачала головой.

Учительница, попавшая в такую неоднозначную ситуацию впервые, молчала. Стояла и хлопала ресницами.

Когда она наконец открыла рот, голос её дрожал, а слова звучали на грани истерики:

— Жди меня в коридоре до конца урока, а потом мы пойдём к директору. А теперь: вон отсюда! Вон из кабинета, Северин!

— А говорили, что станете повторять, — ответил Данил.

Выйдя в коридор, он аккуратно прикрыл дверь за собой.

за 7 часов до

Он сходил в туалет, не желая маячить в коридоре на глазах у других учителей. Некоторые из них ему нравились, во всяком случае раньше. Особенно учитель физики, кабинет которого располагался на этом же этаже. Всё, что поддавалось логике, интересовало Данила: механизмы, работающие по законам, и сами законы, которые повелевали природой, ни перед кем не отчитываясь.

В туалете пахло табаком и хлоркой, кто-то из школьников покурил здесь: под потолком плавал дым. Спустив за собой воду в кабинке туалета, Данил вымыл руки в раковине. В стоке застрял размокший окурок.

Данил подошёл к запотевшему окну и, водя по нему пальцем, написал:

Почему плохо мне, а не вам?

Он нащупал рогатку в кармане, подержался за неё. Потом сунул рогатку в рюкзак, чтобы не потерять.

Данил вышел из туалета, пока кто-нибудь из учителей-мужчин не зашёл отлить и не решил, что это он тут курил.

Именно в этот год, когда Данилу Северину и без того было невесело, его друзья как один разъехались по стране, оставив его в одиночестве. В седьмой класс он пошёл один. Он был младше других одноклассников на целый год, так как пошёл в школу раньше: так решил его отец, и тогда Данил не возражал. «Ты мой маленький гений, да? Всех уделаешь». В свои одиннадцать лет Данил Северин весил всего тридцать пять килограммов при росте в смехотворные сто тридцать пять сантиметров.

А теперь отца не было, и его маленький гений слонялся по пустому коридору школы, из угла в угол, от одной выкрашенной в зелёный цвет стены к другой. Плевал в горшки с засохшими цветами на подоконнике и давил сонных или засохших мух в деревянных рамах на окне.

Интересно, как там поживает Марк?

Данила выгоняли с уроков и раньше, но чаще за то, что он смеялся, переговариваясь со своим другом, Марком Араслановым. Марк уехал в августе за две недели до начала нового учебного года. Прощаясь с ним, Данил бежал по дороге за машиной, в которой ехал Марк с родителями, сестрой и собакой. Марк смеялся, утирая слёзы и глядя на него с заднего пассажирского сиденья, крутя пальцем у виска.

Машина тащилась по разбитой главной дороге, едва ползла, огибая выбоины в асфальте, местами засыпанном щебнем, размытым дождевой водой. Данил проводил их до выезда из Сухого Дна: здания мёртвого железнодорожного вокзала с выбитыми стёклами в окнах и рассыпавшимися каменными ступенями. Там дорога шла к городу, и асфальт становился ровнее, не как после землетрясения. Автомобиль семьи Араслановых быстро набрал скорость и, миновав единственное кладбище на холме, скрылся за поворотом.

Данил смотрел им вслед, думая, что бежал скорее ради забавы, чтобы обогнать машину, ветер и тоску, что одолевала его.

Да, если бы Марк Арасланов был здесь, он нашёл бы, что сказать учительнице. Как её успокоить и не дать ей отправить Данила к директору. Марк сказал бы что-то вроде: не сочтите за грубость, но мы изучаем дальнобойность наших снарядов, чтобы в случае нападения на нас стаи раздосадованных птиц быть готовыми к атаке и спасти весь класс. После такого учительница лишь рассмеялась бы. Сделала бы замечание. Урок продолжился бы, и Марк, который всегда и на всех уроках сидел вместе с Данилом, хлопнул бы его по открытой ладони, дал бы пять. Если кто и умел улаживать конфликты, то это Марк. Он был порохом в их тандеме, а Данил был тлеющим фитилём петарды.

Особенно после смерти отца.

Когда Даниле надоело ждать конца урока, он спустился со второго этажа на первый по лестнице, держась за расшатанные перила. Там ему навстречу попались несколько учеников младших классов, которые горланили так, будто в школе были лишь они одни.

— Тсс! Уроки идут, малявки, — сказал им Данил.

Второклассники, мальчик и две девочки, виновато кивнули. Девочка с косичками и белыми бантами сказала писклявым голосом:

— Простите нас. Мы так больше не будем.

— Конечно, не будете. А то пойдёте к директору. Ясно?

Все трое, испугавшись, закивали с большей силой.

— Всё. Брысь отсюда, — скомандовал им Данил.

Второклассники ускорили шаг, а затем и вовсе побежали к кабинету, не оглядываясь. Их шаги отдавались эхом в пустом коридоре первого этажа.

Почему бы просто не забрать куртку из гардероба, а потом выйти из школы как ни в чём не бывало?

Нет необходимости ждать окончания урока, чтобы пойти к директору. Тот не скажет Данилу ничего нового. Выслушает учительницу, покивает, потирая густые седые усы, и скажет, что нужно вызвать в школу мачеху Данила.

Уйти казалось верным решением. Ему ещё предстояло наведаться в пару заброшенных домов, а желательно и несколько квартир, чтобы обыскать их на предмет наличия чего-то интересного. С тех пор, как Сухое Дно стали покидать целые семьи, а Данил остался один, у него появилась привычка наведываться в опустевшие квартиры и дома. Рыскать там, переходя из комнаты в комнату, в поисках того самого, что он смог бы унести с собой. А найти можно было много всего интересного: от подшипников, которыми он стрелял из рогатки по бутылкам и птицам, до женского манекена в человеческий рост. На тот момент манекен был его самой интересной находкой. Данил хранил его в сарае за домом, в котором жил с мачехой. Она не знала, что Данил украл у неё ярко-красную помаду, которой накрасил манекену губы, а также шёлковый халатик, в который одел манекен. Проснувшись с похмельем, мачеха не обнаружила своего халата, который обычно скидывала с себя прямо на пол. Искала его так долго и усердно, заглядывая в каждый угол в доме, перерыв набитую до отказа корзину с бельём, но так и не нашла. В сарай она никогда не заглядывала, опасаясь крыс, которые ползали там по скопившемуся мусору.

У Данила была на примете пара мест, куда он мог бы сходить хоть сейчас. Одна квартира, и один дом. И то, и другое жилища были заброшены. Жильцы квартиры недавно уехали, а женщина, которой принадлежал дом, умерла этим летом от аневризмы мозга.

Данил зашёл в гардероб, огороженный высокой кованой решёткой. Забрал красную ветровку с капюшоном с вешалки и направился к выходу из школы.

Его перехватил секретарь директора, упитанная женщина в возрасте, одетая в полосатый кардиган, широкие брюки и сандалии на голые ноги.

Когда она заговорила, её второй и третий подбородок заколыхались, как жабры.

— И куда это мы собрались, молодой человек? Уроки только начались. И это в такую промозглую погоду!

— Да, погода дурацкая, вы правы, — ответил Данил, потупив взгляд, принимая виноватый вид, чтобы поскорее избавиться от неё. — Моя мачеха болеет. Нужно сходить в аптеку и забрать лекарства для неё. Там знают, что я приду.

— Ждут тебя, значит, — сказала женщина, разглядывая Данила с недоверием. Потом спросила, как его имя. Он назвался.

Её глаза блеснули. Она ответила так, словно этим всё было сказано.

— Ах, ясно. Ну что же, иди, раз нужно. Только потом сразу обратно, понял?

Данил кивнул, хотя возвращаться сегодня уже не собирался.

— И пожелай своей матери… мачехе… здоровья.

— От кого это?

— От… всех нас… учителей… и администрации школы. Хорошо?

— Ладно. Если так надо.

Когда он выходил из школы в то пасмурное утро, за спиной раздался звонок: началась перемена. Послышались крики детей, старшеклассники выбежали на улицу, чтобы покурить за углом. Они прикрывали головы кофтами, натягивая их, в попытке скрыться от дождя.

Следуя их примеру, Данил тоже прикрыл голову двумя капюшонами: один от кофты, второй от ветровки. Потом сбежал по каменным ступенькам школы и оказался под дождём.

Если бы он знал, что больше никогда не вернётся в школу, то обрадовался бы. Что могло быть хуже, чем ходить туда, где у тебя нет друзей? Где время замерло и умерло, ещё до твоего рождения?

Но он радовался бы лишь до тех пор, пока не узнал, что именно уготовил ему этот день.

за 6 часов до

Данил пересекал единственный существующий в Сухом Дне стадион, на котором летом играли в футбол. Рюкзак, который он всё так же нёс на одной лямке, бил по спине при ходьбе. Футбольное поле превратилось в болото со стоячей водой. Между плешивыми островками вытоптанной травы собрались большие лужи. Баскетбольные кольца тряслись на ветру, а столбы, к которым они крепились на зацементированной площадке, покосились. Перекладина турника просела, опора расшаталась. По периметру стадион ограждал покосившийся забор с сеткой-рабицей. На том месте, где раньше стояли трибуны, торчали обломки: синие доски выпирали в разные стороны, скрытые под высокой жёлтой травой. Данил обошёл футбольное поле по кругу, шлёпая кроссовками по лужам на растрескавшемся асфальте.

За последние пять лет, число жителей в Сухом Дне, сокращаясь, упало сначала вдвое, а к сегодняшнему дню от прежней цифры не осталось и десятой части. Сейчас, насколько он знал от мачехи, число осуждённых, отбывавших наказание в исправительной колонии, в разы превышало население посёлка.

Стадион был пустым, если не считать старика в дождевике, который стоял у ангара без окон, обитого красными железными листами, и его старого промокшего пса: тот лежал на почерневших опилках, которыми когда-то засыпали беговую дорожку. Пса звали Гром, и Данил знал его.

— Похоже, каток этой зимой снова не заработает, — сказал старик.

Он курил, выдыхая дым в сторону. В такой сырости сигаретный дым висел над его головой, точно облако, никак не рассеиваясь.

— Я был на этом катке всего раз или два, с Марком, — ответил Данил.

Он встал рядом со стариком под навесом, выступающим над запертой дверью ангара. На двери висел ржавый замок на цепях. Дождь стучал по ангару, отбивая тоскливую дробь.

При появлении Данила, Гром поднялся, встряхнул чёрной шерстью, разбрасывая капли вокруг себя. Понюхал протянутую руку Данила, зевнул. И сел рядом.

— Да, помню. Я водил вас. Вы были не намного младше, чем сейчас. Почти такие же.

— Кхе, ну… пять лет прошло, ага.

— Так быстро? Что же ты тогда не вырос совсем? — ответил старик, он был высоким и смотрел на Данила сверху вниз, наклонив голову.

Данил не обиделся. Не вырос и не вырос. От него это никак не зависело.

Левый глаз у старика заплыл пеленой от катаракты, на худом и морщинистом лице была седая щетина. Одетый в дождевик поверх пятнистой куртки и резиновые сапоги, он протянул Данилу руку и сжал его маленькую ладонь длинными грубыми пальцами.

Пока внук не уехал, старик водил Данила и Марка на рыбалку. Он же учил их ориентироваться на местности в лесу, когда они ходили собирать лисички. Это было прошлой осенью, уже после того, как не стало отца Данила.

При новом порыве ледяного ветра навес, сделанный из железных листов, затрещал и заскрипел, готовый рухнуть им на голову. Данил улыбнулся старику в ответ, с его длинных русых волос капала вода. Данил откинул волосы и вытер лоб тыльной стороной ладони.

Данил погладил пса, который не отходил от него, по морде, к пальцам прилипла шерсть.

— Как там Марк? Устроился на новом месте?

— Вы что, не разговаривали, что ли? — старик удивился.

— Нет. С тех пор, как он уехал.

— Вот же мелкий пакостник! Как только свяжусь с ним, скажу, чтобы немедленно тебе позвонил.

— Лучше бы, чтобы написал. Сейчас никто никому не звонит. Ну почти.

— А вот я звоню. Писать надо письма, понял? Не эти ваши… записки. А письма.

— Как скажете. Передайте, чтобы написал мне. Или позвонил.

Старик затянулся сигаретой причмокивающим звуком, и даже сквозь шум дождя Данил услышал, как зашипел тлеющий окурок.

— А ты почему не в школе?

— Отпустили, — соврал Данил.

— Вот как? А домой почему не идёшь?

— Хочу пройтись по кое-каким местам.

— По каким таким местам?

— Ну… всяким-разным.

— Не понял.

Данил вздохнул. У старика и правда были проблемы с памятью. Как и говорил Марк. Родители Марка настаивали на том, чтобы дед переехал в город вместе с ними. Но тот наотрез отказался покидать Сухое Дно, где родился и прожил всю жизнь. И не дал забрать им с собой Грома.

На месте старика Данил тоже не поехал бы. И собаку бы не отдал.