- -
- 100%
- +
Одеяло поддавалось плохо, но все же потихоньку стягивалось вниз, сантиметр за сантиметром открывая бледный, покрывшийся испариной лоб женщины, давшей имя коту, в панике пытающемся ее сейчас спасти.
Но любые силы заканчиваются, и Филя устал. Обессилев, он оглянулся на домик Дейзи, тщетно надеясь, что она придет на помощь, но помогла сама Клавдия. Резко мотнув головой, она избавилась от мягкого плена, заодно сбросив с себя не ожидавшего такого поворота кота. Отпрыгнув в сторону, он увидел, как одной рукой схватившись за грудь, пальцами второй его хозяйка потянулась к аппарату с трубкой, стоящим на прикроватном столике позади дивана. До него было недалеко, но крепкая ладонь Клавдии лишь зачерпнула воздух, слегка царапнув ногтями лакированный бок прибора, который она называла «телефон».
Совершив несколько попыток, рука обмякла, опустившись на край дивана, затем присоединилась к своей напарнице, вцепившись в сорочку на груди.
Все это время Филя стоял рядом и смотрел то на Клаву, то на телефон, не понимая, что происходит и что ему делать. Клавдия же, судорожно дыша, смотрела в потолок, часто моргая, из глаз серебристым потоком текли слезы. Согнув ноги в коленях, она попыталась оттолкнуться и приблизиться к заветной трубке, но непослушные пятки лишь заскользили по простыне, опустив ослабевшие ноги обратно.
Ее питомец же, подстегиваемый ужасом, вновь решил действовать. Глупым котом Филя не был, и забравшись на столик, он мордой попытался подтолкнуть телефон к изголовью дивана, и у него даже начало получаться, но грустную точку поставил провод, натянувшийся и не давший аппарату двигаться дальше.
Вскоре Филя понял, что попытки бесполезны, и вернулся к хозяйке, чье дыхание стало свистящим, похожим на стон, а глаза выпученными белками уставились в стену.
Шерсть у кота встала дыбом, он принялся облизывать лицо хозяйки, снимая языком солоноватый пот, до тех пор, пока тело Клавдии, дернувшись несколько раз особенно сильно, не остановилось и глаза не закрылись.
Из домика показались заспанные глаза старой собаки. Они увидели оцепеневшего от страха кота, и смерть его первой после мамы любви.
***
Ира нервничала. Дверной звонок надрывался уже минут пять, не меньше, принуждаемый к работе тонким указательным пальцем дочери самого лучшего дворника этого двора. Еще вчера они разговаривали по телефону, и все было нормально, кроме грусти в голосе Клавдии, узнавшей, что внучка уехала к родителям зятя и приедет не скоро. Но в примерно в девять утра Ире позвонили с ЖЭКа, где трудилась ее мама, и сообщили, что на работу она не вышла и до нее не дозвониться. Ира, которая попала в пробку и за полчаса проехала лишь метров двадцать, отмахнулась, ответив, что Клавдия просто проспала и скоро придет.
— Ну.. Просто она никогда не опаздывает... — с легкой растерянностью сообщили с другого конца провода. — К тому же на телефон никто не отвечает, и она не говорила заранее, что ее не будет.. Может, все-таки подъедете?
— Хорошо-хорошо, я вас поняла, скоро подъеду, с работы отпрошусь только. — Ира лукавила. Сегодня у нее был выходной, просто она не хотела говорить, что отменить запись на маникюр нельзя, ведь следующая была бы через аж через два месяца. Но встревоженный голос диспетчера и недавняя просьба матери купить новых таблеток от давления (про которые Ира благополучно забыла), потому что старые перестали помогать, заставили первенца Клавдии Константиновны отменить запись и развернуть автомобиль.
И вот она стояла перед входной дверью, одной рукой сжимая пакет с лекарством, а второй упрямо продолжая вдавливать кнопку звонка. Лед тревоги медленно поднимался вверх по ногам, и чем дольше Ире не открывали, тем заботливее ее обхватывали щупальца страха. Не выдержав, она начала стучать кулаком по двери, сначала осторожно, но потом стук превратился в барабанную дробь.
С той стороны двери послышался лай Дейзи, и Ира выдохнула, ожидая, что следом услышит топот маминых ног по старому паркету, но вместо этого открылась соседняя дверь, с выглянувшей оттуда кудрявой головой, принадлежавшей бабе Миле.
—Чего долбитесь, не открывают, знач.. А, Ира, это ты?
—Да, баб Мил, я. Мама не открывает просто, вот я и..
—Что ж у тебя, своих ключей нет? — Седые брови выгнулись, одним движением заставив Иру покраснеть и поспешно начать копошиться в сумочке.
Под строгим контролем соседки ключи были были найдены и дрожащими пальцами вставлены в замок.
Всю ночь Филя обнюхивал, облизывал и тормошил тело хозяйки, забыв про сон. Он не поверил, что она спит, но надеялся, что как только посветлеет, тетя Клава, как обычно,сладко потянувшись, присядет на край кровати, позовет его к себе и они вместе пойдут на кухню, как всегда.
Но лучи холодного февральского солнца уже подглядывали сквозь занавески, а тетя Клава все не вставала. Даже Дейзи, заподозрив неладное, суетливо семенила вокруг дивана на своих нелепых стареньких ножках.
Филя хотел спать, он хотел есть, но больше всего он хотел, чтобы ночной кошмар закончился и его снова чесали за ухом и ругали за разбитые чашки.
Но Тетя Клава все не вставала. И в какой-то момент ее самый пушистый питомец понял, что она больше не встанет, что она не почешет и не улыбнется ему. И ему снова стало страшно, настолько, что он захотел убежать, так далеко, насколько это было возможно. Лишь бы подальше от этого дивана, с свисающим с него (чтоб ему пусто было!) краешком мерзкого, отвратительного одеяла, убившего, как полагал Филя, его хозяйку.
И снова, как в случае с маленькой девочкой-монстром, на помощь пришел бельевой шкаф, ставший последним островком безопасности в этой потерявшей главную жизнь квартире.
Запрыгнув на самую верхнюю полку, Филя тут же зарылся в чистые, пахнущие Клавдией наволочки, так, что лишь огромные уши дрожали из-под белья.
В какой-то момент он задремал, провалившись в беспокойный сон, но вскоре новый звук заставил его сначала подпрыгнуть, отчего он ударился головой о верхнюю полку, а затем и вовсе скрыться с головой в белье.
Этот звук он знал прекрасно, и ненавидел его, даже больше чем шум пылесоса. Это был неприятный, пронзительный писк дверного звонка. Он не прекращался, лишь изредка прерываясь, чтобы зазвенеть с утроенной силой. Писк бил по ушам, настырный и громкий, заставляя молодого кота дрожать еще сильнее.
Мучение было долгим, но все же прекратилось, и из простыни с испуганным любопытством показалось одно ухо. Но оно быстро исчезло, так как входная дверь загремела от яростного «бах!бах!бах! Если бы коты поклонялись богам, то Филя бы в этот момент неистово молился, но он был обычным, хоть и умным, котом, оставшимся сиротой.
Пусть и спрятанные, уши не потеряли острого слуха и уловили голоса за дверью, и один из них показался знакомым.
Затем послышался звук открываемого робким ключом замка, и дверь открылась. Громко крикнув « маам» несколько раз, знакомый голос замолчал и тихие шаги мягко пошли в сторону гостиной.
Наступила пауза, своей тишиной она глушила громче любого пылесоса, и даже дряхлая Дейзи замолкла. Нарушило эту взвинченную до предела нервную паузу глухое падение чего-то шуршащего на пол.
Любопытство окончательно пересилило страх и один зеленый глаз высунулся из шкафа. Внизу, на любимом кресле Клавдии Константиновны сидела та самая молодая женщина, называвшая ее мамой. Сидела беззвучно, и только прижатые к носу ладони да готовые наполниться слезами глаза говорили о том, что этой ночью сиротой остался не только Филя.
Глава 4:Семья
Глава 4
Квартиру заполнили люди. Их было много, и Филя почти никого из них не знал, кроме женщины, называвшей его хозяйку мамой, да того усатого мужчины. Женщина постоянно плакала, держась за его плечо, а тот, хоть слёз было не видно, был необычайно мрачен и постоянно теребил свои шикарные усы. Филя сидел на кухне и в комнату больше не заходил — страх не отпускал его. Про них с Дейзи не забыли, и корм с водой постоянно пополнялись, но Филя чувствовал, что здесь их не оставят. Иногда Ира (так её называл мрачный усач, которого она в свою очередь называла Игорь или «братик») подходила к нему и что-то тихонько шептала, поглаживая своей бледной, дрожащей рукой.
Филя и сам не хотел тут оставаться. Он понял, что его хозяйки больше не будет, никто не будет чесать его за ухом и при готовке скидывать ему кусочки мяса и колбасы, никто не будет греть его своей улыбкой и кружиться с ним по комнате, приговаривая: «Ты у меня такой красивый». И ему хотелось уйти. Убежать, не дожидаясь, пока Ира или Игорь заберут его, ускользнуть, пока никто не видит, не важно куда. Неизвестность пугала его, но оставаться здесь было ещё страшнее.
В комнату он рискнул зайти, только когда все ушли и остались только он и Ира с Игорем. Диван был собран, телевизор сложен в коробку, и только кресло было не тронуто и стояло там же, зияя печальной пустотой. Собаку унесли — вместе с её тоскливым воем и лежанкой. Сидя на руках уносящего, она встретилась взглядом с Филей, и он понял, что этой ворчливой старухе тоже страшно и, возможно, она любила Клаву не меньше его, просто по-своему.
Ира с «братиком» что-то обсуждали, активно жестикулируя друг другу, и не замечали голову Фили, высунувшуюся из дверного проёма и наблюдающую за ними. Филя не знал, о чём они говорят, но слышал своё имя, несколько раз звучавшее в их разговоре, и понял, что они решают его будущее.
Глядя на Иру, Филя, хоть и узнавал в ней черты тёти Клавы, не хотел, чтоб она его забрала — уж слишком она была резкой, громкой и суетливой (а от мысли, что с ней может быть та маленькая мучительница, его аж передёрнуло). Усача он вообще боялся и ни за какие лакомства не пошёл бы с ним.
Так он и стоял у двери, со всё нарастающим ужасом ожидая вердикта отпрысков Клавдии Константиновны. От безысходности он снова начал поглядывать на бельевой шкаф, думая спрятаться в нём, укрыться, пока они не уйдут, но неожиданно выход нашёлся сам.
Подул ветер из приоткрытого окна, и дверь, прикрытая, но не запертая, с противным, но тихим скрипом приоткрылась, будто приглашая.
Оглянувшись на неё, Филя не заметил, как голоса в комнате стихли, и лишь вибрация от шагов совсем рядом с ним заставила его поднять голову. Над ним, наклонившись, стоял Игорь, зловеще скалясь, его усы хищно шевелились совсем рядом, не предвещая Филе ничего хорошего, и тут он решился.
Не дожидаясь, когда мощные руки Игоря схватят его, Филя рванул с места в спасительную щель любезно открывшейся двери.
Вслед он слышал крики, в том числе и Иры, но останавливаться не собирался. Очутившись в подъезде, он не знал, куда ему бежать — вниз или наверх, — но времени на обдумывание не было, сзади его уже преследовал страшный усач, и наугад Филя понёсся вниз по ступенькам.
Рабочий, чинивший доводчик подъездной двери, был очень удивлён, когда на улицу, словно ошарашенный, буквально вылетел большой чёрный кот и, покрутив головой, побежал в сторону подвального крыльца. Почти сразу, как кот умчался, за ним выбежали, запыхавшись, двое — мужчина и женщина. Отдышавшись, Ира спросила рабочего:
— Извините, вы не видели кота? Большой такой, чёрненький…
Рабочий молча махнул куда-то в сторону и отвернулся. Ему надо было работать.
Ира же, повернувшись к брату, развела руками и, с досадой посмотрев на него, сказала:
— Я смотрю, ты особо не расстроился, братик?
Игорь тоже развёл руки в стороны, улыбаясь:
— Ну, не судьба, Ир!
Он не был расстроен. Не очень-то он и хотел.
С маленьких зарешеченных окон веяло февральским холодом, но внутри было так же тепло, как и тогда, в октябре, когда Филя смотрел вслед удаляющейся тёте Клаве, зная, что она обязательно вернётся. Но было одно «но»: здесь было абсолютно пусто. Ни мамы-Дымки, ни братьев и сестёр, даже других бродячих котов и кошек здесь не было. Лишь тишина, грязь и звук падающих капель с подтекающих ржавых труб.
Филя забился в угол и просто сидел, съёжась от страха, не зная, что ему делать дальше. Порой его уши-локаторы улавливали писк и шевеление, и тогда кошачий инстинкт требовал пойти и узнать, что же такое там пищит и копошится, но боязнь неизвестного и присущая Филе осторожность не позволяли лапам поднять его дрожащее тело.
Прошло некоторое время, и Филя начал испытывать чувство, которое за почти четыре месяца сытого проживания у тёти Клавы успел забыть: голод. Сначала еле заметный, но с течением времени он усиливался и в конце концов заставил Филю подняться и, принюхиваясь, начать бродить по подвалу в поисках еды.
Писк и шевеление исчезли, и сколько любимец Клавдии Константиновны ни напрягал свои органы чувств, ни слух, ни нюх, ни острое зрение так и не уловили ничего, чем можно было бы угомонить урчащий живот.
Отчаявшись, оголодавший кот взобрался на подоконник одного из открытых окошек, через которое он и попал внутрь (дверь была закрыта), и принюхался. В нос ударил свежий запах снежинок, так и норовящих забиться в него, а уши заполнил гул, в который слились многочисленные и незнакомые Филе звуки и голоса. На улице было светлее, чем в подвале, но уже вечерело, и солнце, утомлённое морозом, потихоньку шло греться в закат.
Принюхивался Филя не зря. Вскоре, помимо снежинок и колючего ветра, его ноздри уловили запах, который он знал. Это был запах еды, но не той, которую щедро насыпала ему в миску заботливая хозяйка, а той, которую она обычно готовила себе и иногда угощала ею своих питомцев («ловите рыбку!»). Филя обычно неохотно брал то, что скидывалось ему с кухонного стола, но сейчас уже было всё равно. Голод усиливал привлекательность этого аромата, и Филя, не устояв перед соблазном, выпрыгнул наружу и, прижав нос к покрытой снегом земле, старательно вынюхивал источник запаха.
Увлёкшись поиском, он не заметил, как оказался на площадке, где стояли припаркованные жильцами автомобили. Припорошенные активно падающим снегом, они стояли уродливые, но неподвижные, и Филя не обращал на них внимания.
Запах же становился сильнее, и вскоре Филя добрался до вожделенной цели. В сугробе, в углу парковки, лежал открытый пакет, который когда-то был наполнен сушёной рыбой, но сейчас он был, к огромному разочарованию Фили, абсолютно пуст и лишь дразнил его ещё не выветрившимся ароматом кем-то уже съеденной закуски.
Не веря в провал, кот засунул голову целиком в пакет, отчаянно слизывая языком крошки, прилипшие к стенкам. Но их было ничтожно мало, и, смирившийся, Филя вытащил нос из пакета.
Голодный и испуганный, начинающий замерзать кот внезапно обнаружил, что находится в незнакомом месте, вокруг ходят незнакомые люди и стоят незнакомые огромные фигуры.
Филя уже собрался бежать обратно в подвал, где не было еды, но хотя бы было тепло, как вдруг одна из фигур ожила и, оглушительно затарахтев, пришла в движение, вдобавок ослепив кота жёлтым светом своих огромных глаз. Она двигалась прямо на Филю, и тот замер от ужаса, не в силах сдвинуться с места, загипнотизированный своим неумолимо приближающимся концом.
Он был совсем близко, и огромное колесо уже почти вплотную подползло к Филе, поздно вспомнившему, что он умеет бежать. Из его открывшегося рта раздался громкий, протяжный, жалобный, раздирающий «мяяя-яяу!!!», и колесо остановилось прямо перед округлившимся от ужаса перед неминуемой смертью зелёным глазом кота.
Что-то хлопнуло, и сбоку подошли два сапожка, немного похожие на те, что носила тётя Клава. Затем сапожки исчезли, но появилось лицо — женское, но не похожее на Иру. Огромные глаза закрывали длинные тёмные волосы, опущенные вниз из-за повёрнутой набок головы, но рот был свободен, и он открылся, закричав:
— Виталик, ты чуть кота не задавил!
Затем пропало и лицо, вместо которого появились две руки с кольцами, нанизанными на почти все пальцы, и загребли не успевшего даже пикнуть Филю.
Его подняли, и женщина, медленно и грубовато поглаживая продолжающего жалобно пищать Филю, показала его мужчине, сидевшему за рулём и вопросительно поднявшему одну бровь:
— Ну, бывает… Ладно, отпусти его и поехали, Пашка на тренировку опаздывает… Свет?
— Смотри, красивенький какой! И голодный… Давай возьмём?
— Света, ты что, с дуба рухнула? Какой кот, у нас ротвейлер дома! — брови резко опустились, мужчина явно злился.
Стекло задней двери опустилось, и на Филю уставились ещё два глаза, теперь уже детские и принадлежащие мальчику, который тут же радостно завопил, демонстрируя отсутствующие два передних зуба:
— О, пап, давай возьмём!
— Нет, я сказал. Свет, ну всё, отпусти кота и поехали… Может, у него хозяева есть, ты не подумала?
— Если найдутся, то отдадим, делов-то… Виталя, ты ж сам Пашке котёнка обещал! — тон у женщины стал нарочито жалобным и просящим.
— Так котёнка, а этот взрослый уже! — Мужчина нетерпеливо посмотрел на часы, и женщина, заметив это, подмигнула мальчику и продолжила:
— Да ему от силы полгода… Виталик, соглашайся быстрее, Пашка ведь на тренировку опоздает… Паш, что скажешь?
— Я за! Пааап?
Мужчина глубоко вздохнул, видимо, считая в уме до десяти, затем повернулся к Паше и, уставив на него указательный палец, строго проговорил:
— Под твою ответственность, Павел. Нагадит, отдерет что-нибудь или сломает — вылетит мигом. Ты понял?
Мальчик утвердительно закивал, и глава семейства повернулся к Свете, не скрывающей улыбки победителя:
— Повезёшь на руках, чтоб салон не расцарапал, понятно?
— Понятней некуда, командир!
Дверь захлопнулась, и автомобиль тронулся. А Филя, усаженный на колени к маме Свете, был в ступоре, ведь он просто искал себе еду, но вместо этого нашёл новую семью.
Глава 5:Весело и страшно
Глава 5. Весело и страшно.
Все молчали. Молчал Виталик, молчала Света, приобнявшая Пашку, который тоже молчал. Молчал, выпучив глаза, и Филя, которого Света держала свободной от Паши рукой, почти утопив его под мышкой. Все ждали.
Напряжение росло с каждой минутой, пока огромные карие глаза мрачными бусинами неподвижно смотрели на наевшегося всем, кроме еды, нового гостя. Широкие, подобные мокрым черным пещерам ноздри угрожающе раздувались, а из глубин мощной груди вибрирующим гулом доносился низкий, утробный рык.
Чем дольше длилось ожидание, тем ближе друг к другу сдвигались брови над полными укора и «я же говорил тебе» глазами Виталика, и тем влажнее становились глаза маленького Павла.
Наконец пасть раскрылась, и огромный розовый язык, вывалившийся оттуда, дружелюбным подрагиванием сигнализировал о том, что Рекс, представитель гордой и не терпящей чужаков породы из славного города Ротвайль, принял, пусть и не сразу, нового питомца.
Напряжение ушло, и глаза мигом высохли, а брови мирно вернулись на место, давая Свете ( и Филе) еще один шанс.
Филе же было все равно. Он устал и хотел есть, а больше всего он хотел снова вернуться в пропахшие цветочным запахом его хозяйки наволочки и простыни в старом платяном шкафу, где было уютно, тепло и безопасно.
Но вместо этого его посадили на кухне перед большой серой миской и Света, вскрыв ножницами небольшой блестящий пакет, насыпала туда ароматной, долгожданной и такой вкусной на вид еды.
И Филя, не обращая внимания на то, что за ним наблюдает сзади вся семья, включая Рекса, принялся жадно поедать корм, не забывая изредка запивать его водой из стоящей по соседству такой же серой миски. Рекс переводил взгляд с хрустящего челюстями кота на Виталика и обратно, ведь обе миски принадлежали ему, но спорить не стал (хозяину виднее).
Наконец, наевшись, Филя обернулся и увидев, что все молча смотрят на него, нерешительно встал на передние лапы, не понимая, куда ему дальше идти.
—Мам, можно я к себе в комнату его заберу? — Пашка вопросительно посмотрел на Свету, но ответил ему отец, язвительно сморщив нос:
—Ага, чтоб он задохнулся? Нет уж, пусть в гостиной пока поживет.
Выделим ему пока старую лежанку Рекса, мама ему потом другую купит. Если я его не выкину раньше, конечно — добавил Виталик, заметив, как рот Светы растягивается в улыбке.
Та пожала плечами и спросила у Паши, глядя на Филю, все так же переминающегося с лапы на лапу: — ну и как мы его назовем, Паш?
— Тима? — подумав, Павел вопросительно посмотрел на родителей. Переглянувшись между собой, их общий вопрос задала Света:
— Паш, а почему именно Тима?
Мальчик на секунду замялся, глядя на непонимающе хлопавшего сытыми глазами кота: — ну ты же говорила, что вы меня Тимофеем назвать хотели.. Вот, а он меньше меня, поэтому Тима..
Света хотела возразить но Виталик перебил ее, ободряюще похлопав сына по плечу: —Тима так Тима. Ладно, Пашка, беги руки мыть и уроки делать!
Посмотрев на наручные часы, а следом на исказившееся в ужасе лицо Павла, он добавил, смягчив тон: — хотя бы русский.
Недовольная гримаса сменилась довольной улыбкой (русский язык Пашка любил), и после короткого топота ног по коридору, Виталик и Света услышали звук вырывающейся из крана воды.
Света тепло взъерошила жесткие темные волосы мужа, как бы благодаря за решенный вопрос с уроками, но это тепло быстро остудил недоуменный взгляд Виталика:
— Свет, а ты нас-то кормить сегодня будешь,нет?
***
Сначала было страшно. Вместо предсказуемой и размеренной жизни у Клавдии Константиновны, новый дом Фили пугал его своим шумом, криками и огромным Рексом, запах которого отдаленно напоминал старую Дейзи, но в отличие от визжащей от любого скрипа чихуахуа Рекс был суров, молчалив, и один его взгляд давал понять, кто тут главный.
Кота он не задирал и даже был не против, когда Света отдала его старую, изгрызанную и истерзанную когтями подушку-лежанку новому питомцу. Однако играть и вылизывать его он тоже не спешил, иногда с ревностью поглядывая на то, как его стая гладит и чешет кота за ухом, особенно когда это делал Хозяин.
Поняв, что от огромного пса угрозы не исходит, Филя немного расслабился и медленно, день за днем, привыкал к новой семье.
Жилище у него теперь было куда больше и Филя исследовал его в поисках укромного и безопасного места, каким был для него платяной шкаф в пропитанной грустью и одиночеством квартирке тети Клавы.
И не сразу, но все-таки оно нашлось. Огромная, почти до потолка коробка, сверкающая двумя дверцами тускло-серого цвета, была идеальным местом для наблюдения на кухне, откуда можно было как и контролировать пополнение его миски кормом, так и прятаться от назойливого Пашки, который так и норовил за ним побегать. Последний оказался для Фили угрозой куда большей, чем Рекс, особенно когда брал свою странную палку с изогнутым концом и швырял ей в Филю странный черный кругляш, очень твердый и больной при попадании.
К счастью, такое происходило редко, и только в отсутствие родителей, которые подобное не одобряли и очень громко ругались на Пашку, пока съежившийся от страха и боли Филя дрожал на верху холодильника.
Хотя ему было там хорошо и безопасно, молодость и скука иногда вынуждали кота отправляться в путешествие по квартире, исследуя и изучая ее обитателей.
Началось все с робкого заглядывания в комнату, где жили Света и Виталик с Рексом. Она была огромной, куда больше, чем у его прежней хозяйки, но от этого казалась пустой. Да, там тоже был телевизор, но стоял он не на старой тумбочке, а висел на стене, бросая на пол гигантскую тень. Там был и диван, который Филе сразу не понравился, хотя был большим и мягким и об него было очень удобно точить когти (что вызывало недовольство у Светы и пару раз Филю отгоняли криком). Еще там был шкаф, тоже большой, но на него было не взобраться (не с чего), а около него стояли два кресла, с виду тоже удобные и мягкие, но на них постоянно кто-то сидел и Филе оставалось лишь с тоской созерцать их, сидя у входа.
А где-то в дальнем углу комнаты, куда Филя пока ходить побаивался, находилась огромная подушка, на которой обычно, мрачно скрестив мощные лапы, восседал Рекс, пристально глядя на нежеланного, но безобидного гостя.
И — все. Спрятаться было некуда, везде были либо люди, либо Рекс, и Филя лежал у входа, стараясь быть незаметным, наблюдая за всеми из-за угла.
К Паше он не заходил, помня про ужасную палку, но иногда мальчик сам уносил его к себе в комнату, с силой прижав к себе подросшего (и потяжелевшего) Филю.
Там же царил хаос.
Разбросанные повсюду вещи, о которые Филя постоянно спотыкался, вечный крик и вопли Пашки, гонявшегося за ним по всей комнате под угрожающим присмотром той самой палки, которую все называли «клюшка», а главное — ужасный запах, внушили Филе почти суеверный ужас, и всякий раз, когда Павлик забирал кота к себе, квартиру пронзал душераздирающий крик, на который тут же прибегал кто-то из родителей и спасал Филю от участи остаться навечно в этом царстве боли и беспорядка.