Долго и счастливо

Глава 1. Доверие

Любовь — самое прекрасное, что вообще способно случиться с человеком.

Не власть, не богатство, не вера и даже не бессмертие. Именно любовь делает жизнь чем-то большим, чем просто чередой одинаковых дней, наполненных страхом смерти и попытками оставить после себя хоть какой-то след. Люди рождаются, стареют и исчезают слишком быстро, чтобы успеть понять смысл собственного существования, но тому, кто однажды был по-настоящему любим, возможно, это и не нужно. Достаточно одного человека рядом, одного взгляда через комнату, одного прикосновения к ладони, чтобы мир вдруг перестал казаться холодным и чужим. Любовь делает людей смелыми. Заставляет открывать двери, которые раньше казались запертыми навсегда. Позволяет доверять. А доверие — это высшая форма близости. Невозможно любить человека по-настоящему, не позволив ему однажды подойти так близко, чтобы он смог тебя уничтожить.

В доме пахнет воском, дождем и цветами. Праздник закончился всего час назад, но внизу всё ещё слышны приглушенные голоса слуг, звон посуды и тихая музыка, доносящаяся из зала, где кто-то из гостей продолжает пить за здоровье молодоженов. Лилиана смеется, когда Люциан наконец закрывает дверь спальни и устало прислоняется к ней спиной, словно только сейчас понимает, насколько вымотал его этот день. На нем всё ещё черный свадебный камзол, расстегнутый у горла, волосы слегка растрепаны после бесконечных поздравлений, а на щеке остался едва заметный след от чужой помады, который Лилиана замечает первой.

— Не двигайся, — говорит она с улыбкой.

Люциан вопросительно приподнимает бровь, но всё же послушно замирает, позволяя ей подойти ближе. Она осторожно проводит большим пальцем по его щеке, стирая алый след, и несколько секунд просто смотрит на него снизу вверх. Её свадебное платье всё ещё безупречно белое, тяжелая ткань мягко струится по полу, темные волосы рассыпались по обнаженным плечам, а в глазах отражается золотой свет свечей. Она красива настолько, что это почти кажется несправедливым.

— Что? — тихо спрашивает Люциан.

Лилиана качает головой и улыбается чуть мягче.

— Ничего. Просто пытаюсь привыкнуть к мысли, что ты теперь мой муж.

Он смеется негромко, подходит ближе и кладет ладони ей на талию.

— Мне казалось, мы обсудили это ещё утром в храме.

— Тогда всё было слишком официально. Священник, клятвы, гости… — она поднимает взгляд на его губы. — А сейчас только мы.

Люциан целует её прежде, чем она успевает договорить. Медленно, с тем спокойным теплом, которое появляется только рядом с человеком, рядом с которым больше не нужно притворяться сильным. За последние месяцы Лилиана стала для него чем-то опасно важным. Рядом с ней он впервые за долгие годы перестал чувствовать себя оружием ордена, перестал каждую секунду ждать удара в спину, перестал жить так, будто вся его судьба уже давно написана чужой кровью. С ней было легко смеяться. Легко молчать. Легко представлять будущее.

Она отвечает на поцелуй сразу, почти жадно, словно ждала этого весь вечер. Её пальцы скользят по его шее, путаются в волосах, а потом Люциан чувствует, как она дрожит. Совсем немного, едва заметно.

— Ты волнуешься? — спрашивает он, касаясь губами её виска.

— Немного.

— Боишься меня?

Лилиана тихо смеется.

— Если бы я тебя боялась, я бы не вышла за тебя замуж.

Он улыбается и осторожно подцепляет пальцами тонкую ленту на её платье. Белая ткань медленно сползает с плеч Лилианы, открывая светлую кожу, и Люциан чувствует, как дыхание становится тяжелее просто от одного взгляда на неё. Она прекрасна той красотой, которую не хочется делить ни с кем. Той, которую хочется оставить только для себя, спрятать от чужих глаз, от чужих рук, от всего мира. Лилиана замечает выражение его лица и улыбается чуть хитрее.

— Что?

— Я пытаюсь понять, как мне удалось убедить тебя выйти за меня.

— Возможно, я просто без ума от зеленых глаз.

— Тогда мне повезло.

Он снова целует её, уже глубже, горячее, и она отвечает с неожиданной жадностью, словно внутри её спокойного, мягкого характера всё это время скрывалось пламя, которое наконец перестало притворяться тихим. Люциан прижимает её ближе к себе, чувствуя под пальцами тепло её тела, шелк платья, быстрый ритм дыхания. Лилиана запускает руки под его рубашку, и от этого простого прикосновения у него на секунду темнеет в глазах.

Она смотрит на него так, будто любит слишком сильно.

Наверное, именно поэтому Люциан не замечает странностей. Не замечает, как напряжены её плечи. Как иногда замирает её взгляд. Как дрожат пальцы, когда она касается его лица. Любовь делает человека слепым удивительно вовремя.

Они падают на постель почти одновременно, смеясь в поцелуи, и за окнами снова начинает идти дождь. Лилиана лежит под ним с растрепанными волосами и покрасневшими губами, прижимая ладонь к его щеке, будто хочет запомнить каждую черту лица. Люциан целует её шею, чувствует, как она выгибается ему навстречу, слышит сбившийся вдох, и в этот момент мир кажется настолько правильным, насколько вообще может быть правильным хоть что-то.

— Люциан, — тихо зовет она.

— Мм?

— Ты мне доверяешь?

Он поднимает голову и смотрит на неё с легким удивлением.

— Я женился на тебе.

Лилиана улыбается, но в её светло-карих глазах появляется что-то странное. Что-то слишком темное для этой ночи.

— Это не ответ.

Люциан тихо усмехается и наклоняется к ней ближе.

— Да. Доверяю.

Её пальцы касаются его губ. Медленно, осторожно. Потом Лилиана прикусывает собственную нижнюю губу, и между зубов мгновенно проступает кровь — густая, темная, почти черная в золотом свете свечей. Люциан замирает всего на секунду. Что-то внутри него, глубоко, на уровне инстинкта, напрягается, но Лилиана уже смотрит на него так нежно и так влюбленно, что подозрение не успевает оформиться в мысль.

— Доверься мне, — шепчет она.

И он доверяет.

Люциан целует её снова, чувствуя на языке вкус крови, слишком горячей, слишком сладкой, слишком неправильной. Жар приходит почти сразу, растекаясь по телу медленно и тяжело, будто под кожу вливают расплавленный металл, но Лилиана не позволяет ему отстраниться. Она снова целует его, жадно, глубоко, будто хочет стереть саму возможность сомнений, и Люциан, ослепленный желанием, любовью и этим странным горячим вкусом, перестает обращать внимание на боль.

Ночь становится длиннее.

Их тела переплетаются в смятых простынях, свечи медленно догорают, дождь стучит по окнам всё сильнее. Лилиана касается его так, будто боится потерять, будто каждая секунда рядом с ним слишком ценна, чтобы тратить её впустую. Люциан никогда ещё не видел её настолько живой — раскрасневшейся, горячей, с потемневшими глазами и сбившимся дыханием. Иногда ему кажется, что она вот-вот заплачет, но вместо этого Лилиана только сильнее прижимается к нему, шепчет его имя в поцелуях и смотрит так, словно пытается запомнить.

А потом жар внутри становится невыносимым.

Люциан думает, что это просто усталость после вина, бессонного дня и бессмысленно долгого праздника. Потом сердце начинает биться слишком быстро. Мир плывет перед глазами. Воздуха вдруг перестает хватать.

Он резко поднимается на локте, тяжело вдыхая.

— Что… происходит?..

Лилиана сидит рядом на постели, прижимая простыню к груди. И плачет.

По-настоящему.

Слезы текут по её лицу почти беззвучно, но при этом она не выглядит испуганной. Только разбитой.

— Что ты сделала?.. — выдыхает Люциан.

Она накрывает его лицо ладонями и прижимается лбом к его лбу.

— Прости меня, — шепчет она сквозь слезы. — Прости. Я не смогла отпустить тебя.

Он чувствует запах крови.

Нет.

Не просто крови.

Он слышит её.

Слышит людей этажом ниже. Слышит, как под кожей слуги в коридоре бьется сердце. Слышит, как кровь течет по венам самой Лилианы.

И в тот момент, когда он снова поднимает взгляд на свою жену, он наконец видит клыки.

Небольшие. Острые. Нечеловечески белые.

Красивые.

Мир рушится не сразу. Он ломается медленно, с каждой секундой, пока Люциан пытается вдохнуть, пока тело горит изнутри, пока разум отказывается принимать увиденное. Лилиана держит его в объятиях, гладит по волосам, целует в висок, плачет и шепчет его имя так нежно, будто не убивает человека, которого любит больше собственной жизни.

А потом боль становится настолько сильной, что он уже не чувствует ничего.

Когда Люциан открывает глаза снова, за окнами уже серое утро.

Свечи догорели.

Воздух в спальне стал тяжелым, сладким и металлическим.

И первое, что чувствует Люциан после смерти, — голод.

Не человеческий.

Не знакомый.

Чудовищный.

Он резко садится на кровати и хватается за горло, словно пытаясь вырвать это чувство из себя, но становится только хуже. Он слышит всё. Шаги за стенами. Сердца. Кровь. Жизнь.

Голод вгрызается в него с такой силой, что на секунду темнеет в глазах.

Лилиана стоит у окна.

На ней всё ещё белое свадебное платье, только теперь подол испачкан кровью. Темные волосы распущены, лицо бледное, а в руках она держит за волосы тело молодой девушки — одной из служанок.

Мертвой.

Горло девушки разорвано.

Кровь всё ещё капает на пол.

Лилиана долго смотрит на Люциана, будто сомневается в чем-то внутри себя, а потом молча швыряет тело к кровати.

И голод побеждает быстрее, чем ужас.

Люциан даже не успевает осознать, что делает.

Он бросается вперед почти животным движением, вцепляется в мертвую девушку и жадно пьет кровь, чувствуя, как тело наконец перестает гореть изнутри. Мир вокруг становится четче. Звуки — ярче. Запахи — сильнее. Кровь теплая. Слишком вкусная.

Он приходит в себя только через несколько минут.

И первое, что видит, — Лилиана, стоящая у окна и тихо плачущая, отвернувшись к дождю.

— Это была моя первая и последняя человеческая кровь.

Молодой вампир непонимающе моргает, вжимаясь спиной в каменную стену старого храма. На его лице кровь, одна рука сломана, дорогая темная рубашка разорвана на груди, а в глазах уже начинает проступать страх — тот самый страх, который появляется у бессмертных только в тот момент, когда они понимают, что сегодня всё-таки могут умереть.

Люциан медленно вытирает серебряный клинок о рукав собственного пальто и спокойно смотрит на него сверху вниз.

Четыреста лет спустя он всё ещё красив той холодной, опасной красотой, которая не вызывает желания подойти ближе у нормальных людей. Высокий, сильный, с темными волосами и ярко-зелеными глазами, слишком живыми для мертвеца. На его руках старые шрамы. На лице — усталость существа, которое прожило намного дольше, чем хотело.

В храме пахнет кровью, сыростью и ладаном. Сквозь разбитый купол льется лунный свет, освещая разбросанные по полу кусочки витража.

— Ты притащил меня сюда, чтобы рассказать свою биографию?.. — хрипит вампир.

Люциан усмехается уголком губ.

— Мы в храме. Я решил исповедаться.

— Пошел ты.

— Обычно так и происходит.

Он медленно подходит ближе, и молодой вампир инстинктивно пытается вжаться в стену ещё сильнее.

— С тех пор прошло четыреста лет, — спокойно продолжает Люциан. — И знаешь, что самое забавное? Мы всё ещё женаты.

— Кто?..

— Я и женщина, которая меня убила.

Вампир смотрит на него так, будто начинает сомневаться, кто из них двоих здесь настоящий псих.

— Ты шутишь.

— Хотелось бы.

Люциан присаживается на край разбитого алтаря и задумчиво крутит между пальцами окровавленный серебряный штырь.

— Мы встречаемся примерно раз в пятьдесят-шестьдесят лет. Иногда реже. Обычно это начинается с того, что я слышу слухи о древней вампирше, нахожу её, пытаюсь убить… — он ненадолго замолкает и лениво усмехается. — А потом всё заканчивается сексом и взаимной ненавистью.

Молодой вампир смотрит на него уже откровенно настороженно.

— И зачем ты рассказываешь это мне?

— Потому что ты всё равно скоро умрешь, а мне давно не с кем нормально поговорить.

— У тебя ужасное представление о нормальных разговорах.

— Зато стабильное.

Несколько секунд в храме слышен только дождь за стенами.

Потом Люциан поднимает взгляд.

— Я снова слышал о ней.

Вампир молчит.

— Женщина с темными волосами. Древняя. Очень красивая. Очень опасная. Несколько трупов на севере города. Вампиры начали исчезать. Кто-то сказал, что видел её.

— И?

— И ты работаешь на клан Деверо. А Деверо иногда знает больше, чем говорит.

Вампир устало смеется, сплевывая кровь на пол.

— Да пошел ты нахрен со своей семейной драмой.

Люциан несколько секунд молча смотрит на него.

А потом спокойно кивает.

— Справедливо.

Серебряный штырь входит прямо под ребра.

Вампир дергается, захлебываясь криком, цепляется за рукав Люциана, но тот только сильнее проворачивает оружие внутри грудной клетки.

— Знаешь, что убивает людей чаще клыков? — тихо спрашивает Люциан.

Молодой вампир уже не отвечает.

Люциан наклоняется ближе.

— Доверие.

Когда тело наконец обмякает, храм снова погружается в тишину.

Люциан медленно вытаскивает штырь и несколько секунд просто смотрит на кровь, стекающую по его пальцам. Потом всё же подносит руку к губам.

Вампирская кровь густая, холодная и горькая.

Голод внутри довольно просыпается мгновенно.

Люциан закрывает глаза на секунду, позволяя себе только один глоток.

Только один.

Как всегда.

Потом резко выдыхает и отталкивает тело ногой.

Снаружи дождь почти закончился.

Люциан выходит из храма через боковую дверь и останавливается под старым каменным навесом. Ночь пахнет мокрой землей, кровью и дымом далекого города. Где-то там люди всё ещё влюбляются, женятся, клянутся друг другу в вечной любви и даже не подозревают, насколько опасно доверять тому, кто смотрит на тебя слишком влюбленными глазами.

Он достает сигарету, прикуривает и делает медленную затяжку.

Вкус табака давно почти не ощущается.

Но привычка осталась.

Дым медленно растворяется в холодном воздухе, а Люциан, стоя у стен старого храма с кровью на руках и зелеными глазами, в которых давно уже нет ничего человеческого, вдруг думает, что любовь действительно была самым прекрасным чувством на свете.

Особенно если успеть убить её первым.

Глава 2. Белые розы

К рассвету дождь окончательно заканчивается.

Город медленно выползает из ночи: загораются редкие окна, по мокрым улицам начинают ходить первые автобусы, где-то далеко слышится скрип открывающихся ставней и глухой шум раннего рынка. Люциан идет по пустому мосту через реку, держа руки в карманах черного пальто, и ветер тянет за ним запах крови, серебра и табачного дыма. Для людей утро всегда выглядит обнадеживающим. Будто новый день действительно способен что-то изменить. Люциан когда-то тоже так думал. Очень давно. До того, как понял, что бессмертие превращает время в бесконечный круг из одинаковых ошибок.

Орден занимает старое монастырское здание на окраине города. Снаружи оно выглядит почти заброшенным: потрескавшиеся стены, узкие окна, потемневшие от времени статуи святых у входа. Обычные люди проходят мимо, не обращая внимания. Люди вообще удивительно талантливы в умении не замечать опасное, пока оно не вцепится им в горло.

Тяжелая дверь открывается ещё до того, как Люциан успевает постучать.

— От тебя опять несет трупами, — мрачно сообщает Марек Торн.

Люциан проходит внутрь, даже не взглянув на него.

— И тебе доброе утро.

Марек захлопывает дверь чуть сильнее, чем нужно. Он высокий, широкоплечий, с коротко стриженными темными волосами и лицом человека, который слишком часто представляет чужую смерть в деталях. Большинство охотников не любят Люциана, но Марек ненавидит его особенно искренне и почти с творческим подходом.

— Ты задержался, — говорит он, пока они идут по длинному каменному коридору.

— Вампиры редко умирают по расписанию.

— Может, стоило попробовать работать, а не болтать с ними часами.

Люциан лениво усмехается.

— Ревнуешь?

Марек резко останавливается.

— Однажды я лично всажу тебе серебро в сердце.

— Боюсь, тебе придется встать в очередь.

Охотник смотрит ему вслед с таким выражением лица, будто мысленно уже выбирает место для удара.

Внутри ордена пахнет старой бумагой, оружейным маслом, свечами и сыростью. За четыреста лет почти ничего не изменилось. Новые поколения, новые лица, но сами охотники всегда остаются одинаковыми: слишком уставшими, слишком подозрительными людьми, которые годами живут рядом со смертью и постепенно начинают походить на неё больше, чем хотелось бы.

Когда Люциан заходит в оружейный зал, разговоры ненадолго затихают.

Это происходит каждый раз.

Кто-то отводит взгляд. Кто-то смотрит слишком внимательно. Молодые охотники обычно пытаются скрыть страх за раздражением, старые — за молчанием. Люциан давно перестал обращать внимание. Люди инстинктивно чувствуют, когда рядом находится хищник, даже если он стоит в святом месте и носит знак ордена на груди.

— Господи, — раздается знакомый голос. — Ты выглядишь так, будто тебя переехал грузовик.

Люциан переводит взгляд на Элиана Вокса и чуть приподнимает бровь.

— Доброе утро и тебе.

Элиан сидит прямо на оружейном столе, держа кружку отвратительного орденского кофе обеими руками. Совсем молодой — лет двадцать пять максимум, светлые волосы, слишком живой взгляд и та опасная смесь любопытства и восхищения, которую Люциан терпеть не может видеть у новобранцев.

— Марек сказал, что ты ушел за каким-то вампиром из клана Деверо, — быстро говорит Элиан. — Это правда? Ты его убил? Он правда был старым? А это правда, что…

— Элиан, — устало перебивает Марек, заходя следом. — Если ты сейчас не заткнешься, я лично помогу ему тебя убить.

— Ты просто завидуешь, что он никогда не рассказывает истории тебе.

— Потому что я не похож на восторженного щенка.

Люциан снимает перчатки, бросает их на стол и спокойно отвечает:

— Вампир мертв.

— Подтверждение? — сразу спрашивает Марек.

Люциан молча кладет на стол серебряный штырь, испачканный темной кровью.

Этого достаточно.

Несколько секунд в зале стоит тишина.

Потом Элиан негромко присвистывает.

— Черт. Ты правда его достал.

— Обычно именно это и происходит, когда я выхожу на охоту.

Марек берет штырь двумя пальцами, рассматривая кровь.

— Ты пил.

Не вопрос.

Утверждение.

Несколько охотников сразу поднимают головы.

Люциан смотрит на Марека спокойно.

— И?

— Ты нарушаешь правила.

— Нет. Я нарушаю твои представления о комфорте.

— Однажды ты сорвешься.

— Возможно.

Марек делает шаг ближе.

— И что тогда?

Люциан медленно переводит взгляд на остальных охотников в зале.

— Тогда у вас наконец появится повод перестать делать вид, что вы терпите меня только из-за пользы.

Тишина становится тяжелее.

Элиан первым неловко откашливается.

— Ну… технически вы оба сейчас ведете себя как две разведенные жены.

Марек бросает на него такой взгляд, что молодой охотник сразу делает вид, будто кофе внезапно стал невероятно интересным.

Люциан усмехается.

— Мне начинает нравиться этот мальчик.

— Не называй меня мальчиком, мне двадцать шесть.

— Какая трагедия. Совсем взрослый.

В этот момент дверь в зал открывается снова, и разговоры окончательно стихают.

Матиас Рейн входит без спешки, опираясь на трость. Старик выглядит так, будто сам был высечен из старого камня: сухой, высокий, с глубоко посаженными глазами и идеально прямой спиной. Возраст давно превратил его лицо в карту из морщин и старых шрамов, но взгляд остался острым.

Глава ордена останавливается напротив Люциана.

— Отчет.

— Вампир уничтожен. Клан Деверо действительно начинает двигаться ближе к северной части города.

— Причина?

— Пока не знаю.

Матиас внимательно смотрит на него несколько секунд.

— Ты слышал что-нибудь о Лилит?

Вопрос звучит спокойно.

Слишком спокойно.

Элиан непонимающе хмурится, явно впервые слыша это имя. Марек напрягается почти незаметно.

Люциан выдерживает взгляд главы ордена без единой эмоции.

— Только слухи.

— И?

— Как всегда, красивые и бесполезные.

Матиас чуть щурится.

— Если она действительно здесь, город станет проблемой.

— Она всегда была проблемой.

— Для тебя особенно.

Люциан лениво улыбается.

— Ревнуете, глава?

Марек тихо выдыхает сквозь зубы.

Элиан выглядит так, будто не понимает, стоит ли ему смеяться.

Но Матиас неожиданно усмехается.

— Четыреста лет, а чувство юмора у тебя всё такое же отвратительное.

— Зато стабильное.

Старик ещё несколько секунд молчит, затем кивает.

— Свободен.

Люциан разворачивается к выходу, но уже у двери слышит спокойный голос Матиаса:

— И Люциан.

Он оборачивается.

— Если она действительно вернулась… не делай глупостей.

Люциан смотрит на него пару секунд.

Потом усмехается.

— Поздновато для этого совета.

К вечеру город снова оживает окончательно.

Люциан идет по улице медленно, держа руки в карманах пальто, и люди вокруг даже не подозревают, кто проходит мимо них. Девушка смеется в телефон рядом с витриной кафе. Мужчина покупает дочери воздушный шар. Пара подростков целуется у автобусной остановки так отчаянно, будто любовь действительно способна победить смерть.

Когда-то Люциан тоже был настолько глуп.

Он останавливается возле цветочной лавки почти машинально.

Старушка за прилавком улыбается ему устало и приветливо.

— Для вашей девушки?

Люциан несколько секунд смотрит на белые розы.

Женевьева любит именно белые.

— Да, — спокойно отвечает он. — Для девушки.

Она появилась в его жизни три года назад. Случайно. Неправильно. Как и всё хорошее, что когда-либо происходило с Люцианом.

Женевьева была художницей. Курила слишком много, смеялась слишком громко и никогда не задавала вопросов, на которые он не хотел отвечать. Рядом с ней было… спокойно. Настолько спокойно, насколько вообще может быть рядом с человеком, который четыреста лет убивает себе подобных и периодически встречается с собственной женой, чтобы попытаться её убить.

Он собирался уйти уже несколько месяцев.

Не потому что не любил её.

Именно поэтому.

Люциан слишком хорошо знал, чем заканчиваются истории, в которых смертная женщина начинает смотреть на него слишком влюбленными глазами.

Старушка протягивает ему букет.

— Красивые цветы помогают помириться после ссор, — доверительно говорит она.

Люциан усмехается уголком губ.

Если бы всё было настолько просто.

Когда он открывает дверь квартиры, внутри темно.

— Женевьева?

Тишина.

Люциан хмурится.

Обычно она включает музыку. Или рисует. Или кричит ему из кухни, чтобы он наконец перестал таскать в дом запах сигарет и дождя.

Сейчас ничего.

Только тишина.

И запах крови.

Он чувствует его мгновенно.

— Женевьева.

На этот раз голос звучит иначе.

Опаснее.

Люциан быстро проходит по коридору и щелкает выключателем.

Свет загорается резко.

Гостиная выглядит почти нормально.

Почти.

Тело Женевьевы лежит на журнальном столе в белом домашнем платье, залитом кровью настолько сильно, что ткань уже стала темно-красной. Головы нет.

Букет белых роз медленно выскальзывает из его руки на пол.

Несколько секунд Люциан просто стоит неподвижно.

А потом замечает кровь на стенах.

И женщину на подоконнике.

Лилиана сидит, закинув ногу на ногу, в длинном черном платье, будто сошла со старинного портрета. Темные волосы волнами падают на плечи, губы испачканы кровью, а в руке она держит голову Женевьевы за волосы с таким спокойствием, будто рассматривает не человеческие останки, а безвкусную статуэтку.

Её глаза, почти белые, медленно поднимаются на Люциана.

И она улыбается.

Мягко.

Почти нежно.

— Ну вот, — тихо говорит Лилиана. — Ты не зря принёс цветы.

Глава 3. Возвращение

Несколько секунд в квартире стоит абсолютная тишина.

Люциан не двигается.

Белые розы лежат у его ног, рассыпавшись по темному полу. Некоторые лепестки уже медленно впитывают кровь Женевьевы.