Конституционно-судебная аргументация: теория и методология

Начиная со второй половины XX века теория аргументации находится в фокусе всеобщего исследовательского внимания. Осознав неспособность формальной логики объяснить все многообразие аргументативных практик, ученые, представляющие разные отрасли научного знания, начали активно прорабатывать – со своих, разумеется, мировоззренческих позиций – коммуникативные, психологические и лингвистические аспекты аргументации, рефлексировать над ее риторическими, диалектическими и когнитивными компонентами, выделять различные уровни аргументационного анализа, а также формулировать комплексные (интегративные) решения к моделированию и реконструкции аргументации.

Закономерным следствием такого многообразия исследовательских подходов и соответствующих им методологических установок стало то, что аргументация как явление начала изучаться дискретно, то есть с сознательным игнорированием свойств, которые не представляют интереса для конкретной науки. В результате теория аргументации подверглась и продолжает подвергаться серьезной фрагментации. Неслучайно А. И. Мигунов и Е. Н. Лисанюк, анализируя современное состояние теории аргументации, используют такую удачную характеристику, как многоликость[6].

При этом, стремясь обеспечить оригинальность и новизну своим наработкам, многие авторы стали вкладывать в одни и те же понятия разные, а порой и противоположные смыслы либо обозначать одни и те же явления разными терминами[7] (например, «схема аргументации», «аргументационная конструкция», «структура аргументации»[8] и проч.), что также не способствует формированию универсальной теории аргументации.

Но так ли критична описанная дискретность научного познания? Разумеется, будучи вынужденными акцентировать внимание на частных аспектах аргументации, исследователи формируют оценки и предлагают конструкции, которые порой совершенно неуместны в контексте отдельных видов деятельности (скажем, «универсальная аудитория»[9], «стратегическое маневрирование»[10] и проч.). Однако их неуместность обусловливается, по-видимому, не ошибочностью предлагаемых подходов, а их элементарной неприменимостью к конкретным практическим ситуациям. Как представляется, это касается и понимания функций, которые выполняет аргументация.

Возьмем, к примеру, аргументацию, приводимую в рамках исторического спора. Благодаря корректно выстроенным рассуждениям историк сможет более или менее достоверно реконструировать прошлое. Но как бы он ни старался, его аргументы не способны изменить прошлое – они меняют лишь представления о прошлом. Следовательно, в историческом контексте аргументация выполняет описательно-повествовательную функцию.

В рамках научно-педагогической деятельности рассуждения необходимы для обоснования самого знания, их поверки и качественной трансляции, с тем чтобы в конечном счете было обеспечено адекватное понимание обучающимися преподаваемого предмета. Такая целевая установка неизбежно выводит на первый план объяснительно-дидактическую функцию аргументации.

Осуществляя дипломатическое взаимодействие и продвигая собственную повестку, государства стремятся найти точки соприкосновения, обозначив общие интересы и обнажив истоки возникающих разногласий, что требует умения выявлять позицию государства-партнера и грамотно доносить свою собственную позицию[11]. В таких условиях приводимая аргументация, естественно, начинает выполнять информирующую и гармонизирующую функции.

Таким образом, можно отчетливо увидеть, что аргументация не является самодостаточным феноменом, будучи во многом призванной обслуживать деятельность, вокруг которой она выстраивается[12]. В связи с этим довольно символично, что термин «функция», например, в математическом значении выражает свойство зависимости, когда изменение одной величины меняет показатели другой величины[13].

Поэтому, чтобы понять, в чем состоят цель и функции конституционно-судебной аргументации, необходимо проследить, как аргументация, опосредуя конституционный контроль, оказывает влияние на развитие и функционирование правопорядка, отражается на правотворческой и правоприменительной деятельности и в целом воздействует на социальные отношения, трансформируя в конечном итоге поведение людей.

Данная исследовательская задача имеет важное теоретическое значение, поскольку именно выполняемые аргументацией функции задают структуру аргументации, определяют пригодность и степень востребованности тех или иных аргументативных средств и, что самое главное, обусловливают необходимость формулирования специальных правил рассуждения. Следовательно, не обозначив с учетом особенностей отправления конституционного правосудия цель и функции аргументации по конституционным делам, невозможно рассчитывать на формирование теории конституционно-судебной аргументации, на важность разработки которой справедливо указывается в научной литературе[14].

Практическая же значимость этой задачи обусловлена тем, что адекватное понимание того, какую цель преследует конституционно-судебная аргументация и какие конкретно функции она выполняет, существенно облегчает процесс выявления аргументативных паттернов, встречающихся в рассуждениях о конституционности нормативных положений, и позволяет тем самым глубже понять сам механизм порождения аргументов, что является непременным условием для качественного постижения сути рассматриваемых конституционно-правовых проблем.

1.1. Функции и содержание конституционно-судебной аргументации

Как уже было продемонстрировано, выполняемые аргументацией функции тесно коррелируются с природой деятельности, осуществлению которой аргументация способствует. Применительно к конституционному контролю это означает, что цель и функции конституционно-судебной аргументации предопределяются сущностными характеристиками рассматриваемых споров, основаниями и причинами их возникновения, а также порядком, средствами и перспективами их разрешения.

Соответственно, исследовательская задача состоит в том, чтобы синтезировать имеющиеся знания о механизме осуществления конституционно-судебного контроля с возможностями, которые предоставляют аргументативные средства. При этом, чтобы корректно обозначить содержание выполняемых аргументацией функций, крайне важно выяснить, какие конституционно-контрольные задачи можно выполнить исключительно в аргументативной форме.

С учетом этого можно выделить нормативно-корректирующую, прогностическую (нормативно-ориентирующую), познавательную и легитимирующую функции аргументации по конституционным делам.

Во многих правопорядках конституционно-судебный контроль принято относить – причем вполне обоснованно – к экстраординарным средствам правовой защиты[15]. Стремление позиционировать данный вид контроля в качестве исключительной меры судебного реагирования продиктовано тем, что предметом конституционно-судебной проверки выступают прежде всего акты представительной власти. Поскольку парламент черпает свои законодательные полномочия из принципа народного суверенитета и осуществляет свою власть независимо от других ветвей власти, считается, что судебное вмешательство в деятельность представительного органа следует допускать лишь в исключительных случаях, в частности когда правотворческим органом нарушаются нормы, имеющие конституционное значение. Что касается прагматического аспекта, то исключительный характер конституционного контроля связан с обременительностью, длительностью и неповоротливостью законодательной процедуры, что позволяет инициировать ее в принудительном порядке лишь тогда, когда отсутствуют иные способы восстановления конституционного порядка и защиты основных прав.

Квинтэссенцией такого понимания института конституционно-судебного контроля, безусловно, стало формулирование и внедрение презумпции конституционности нормативных актов[16]. Будучи призванной обеспечивать стабильность нормативно-правового регулирования и существующих правоотношений[17], названная презумпция исходит из того, что любой нормативный правовой акт считается конституционным, пока в установленной процедуре не будет приведено свидетельств (веских доводов) об обратном[18]. В аргументационном контексте данное нормативное суждение условно можно назвать исходным тезисом конституционного дискурса.

Представляется, что именно наличие (действие) презумпции конституционности нормативных актов предопределило особую значимость аргументации для конституционно-контрольной деятельности. Имея характер нормативного предположения относительно качества правотворческого материала, данная презумпция вовсе не отрицает существования в правопорядке конституционно дефектных норм и, стало быть, не блокирует саму возможность их обнаружения и исправления; она лишь требует для своего опровержения приведения должного обоснования.

Такой подход разумен, ибо субъекты, осуществляющие правотворческую деятельность, не застрахованы от ошибок и могут сконструировать недействительные нормы[19], что, собственно, заставляет признавать неокончательную природу нормативных предписаний. Соответственно, для ниспровержения непригодных результатов правотворчества должны быть задействованы триггеры, подвигающие к необходимым нормативным изменениям. Такими триггерами в контексте конституционно-контрольной деятельности и становятся доводы, свидетельствующие о том, что спорные юридические предписания лишены оснований их действительности – оснований, которые дают нормам право на существование.

Недаром во многих правопорядках отсутствие аргументов, обосновывающих неконституционность нормативного правового акта, автоматически влечет признание обращения недопустимым. Например, согласно абзацу 1 параграфа 23 Закона о Федеральном конституционном суде Германии подаваемые заявления должны содержать необходимые доводы (нем.: sie sind zu begründen)[20]. Конституционный Суд России также рассматривает обоснование позиции заявителя в качестве обязательного условия принятия обращения к рассмотрению: как следует из пункта 8 части второй статьи 37 Федерального конституционного закона «О Конституционном Суде Российской Федерации», заявитель обязан привести правовое обоснование со ссылкой на соответствующие положения Конституции России[21].

В связи с этим нельзя не отметить, что подобной логике подчинены многие доктринальные конструкции, призванные смягчить негативные проявления юридического формализма. С этой целью в правовой доктрине обосновано, в частности, свойство отменяемости (англ.: defeasibility) юридических предписаний, позволяющее отступать от тех или иных общеобязательных правил путем формулирования исключений. Обобщенно названное свойство может быть представлено в следующем виде: «Правовая норма может быть дополнена имплицитными исключениями, которые не могут быть исчерпывающим образом перечислены ex ante»[22]. Эти исключения, как нетрудно догадаться, необходимы для того, чтобы обеспечить разумное и справедливое разрешение возникших споров и конфликтов.

Если же поместить названное свойство в конституционно-контрольный контекст, то окажется, что есть все основания утверждать о тотальной отменяемости (оспоримости) юридических предписаний. Дело в том, что обеспечение конституционности нормативно-правового регулирования может потребовать не только формулирования исключений из общих правил, но практически любых правотворческих действий.

Чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на трансформации, которые претерпевает система действующего правового регулирования под воздействием конституционно-судебных решений. Так, для приведения правовой нормы в соответствие с конституцией может потребоваться сузить либо расширить ее гипотезу[23], изменить содержание ее диспозиции[24], скорректировать предусмотренные ею санкции[25], уточнить механизм действия нормы во времени[26], в пространстве[27] и по кругу лиц[28], разрешить ее коллизию (конкуренцию) с другими правовыми нормами[29], исключить противоречащие друг другу варианты ее толкования[30], дисквалифицировать рассматриваемую норму[31], настроить отдельные параметры нормативного регулирования (восполнить законодательные пробелы[32], устранить неопределенность и несогласованность нормативных предписаний[33], предусмотреть дополнительные гарантии[34]) и т. д.[35] При этом все перечисленные правотворческие действия, инициируемые либо осуществляемые органами конституционного правосудия, должны сопровождаться конституционным обоснованием, поскольку в противном случае конституционно-судебные предписания будут восприняты в качестве актов правотворчества, осуществлять которое органы конституционного правосудия в силу принципа разделения властей не уполномочены[36]. Поэтому можно утверждать, что конституционно-судебная аргументация направлена на обнаружение предпосылок для реализации в установленной процедуре принципа оспоримости (отменяемости) нормативных предписаний.

Изложенное позволяет заключить, что в рамках конституционного контроля аргументы приводятся для того, чтобы изменить законодательный status quo, обосновав необходимость приведения нормативных положений в соответствие с конституцией либо истолкования их сообразно конституционным установлениям. В более частном плане рассуждения, выстраиваемые в ходе обоснования конституционно-судебного решения, отражают процесс критического осмысления lex lata с одновременной проекцией идеальной (оптимальной) нормативной модели, укладывающейся в конституционные рамки. Иными словами, приводимая аргументация призвана показать наиболее приемлемый с конституционной точки зрения вариант регулирования, обозначить допустимые правотворческие отклонения от конституционных эталонов (стандартов) правового нормирования и объяснить, почему и в какой части спорное нормативно-правовое регулирование – исходя из конституционных требований – должно быть скорректировано.

Поэтому вполне закономерно, что в ходе конституционно-судебного разбирательства судьи могут адресовать сторонам вопросы, направленные на уточнение содержания требуемой нормативной коррекции. Например, судья Конституционного Суда России М. И. Клеандров однажды поинтересовался у В. В. Лазарева, представителя заявителя по рассматриваемому делу: «Не могли бы Вы [предложить] идеальную формулировку [спорной] нормы, чтобы она полностью соответствовала Конституции, чтобы нельзя было правоприменением исказить ее смысл… или, если идеал недостижим, – формулировку, максимально приближенную к идеалу?»[37] При рассмотрении другого дела судья С. Д. Князев, обращаясь к заявителю А. Е. Остаеву, уточнял: «Вы полагаете, что она [спорная норма] бы соответствовала Конституции при таком прочтении, когда… [далее следует изложение судьей возможной редакции правовой нормы – А. Ч.]?»[38] На другом заседании судья Л. О. Красавчикова также интересовалась у представителя заявителя: «Вам кажется, формулировка этой нормы должна быть другой, чтобы она соответствовала Конституции? <…> В какой редакции она должна быть сформулирована?»[39]