Берег, которого больше нет

Глава 10. Врозь

Брёвна уходили без них. Павлик стоял на берегу, держал отцовскую шапку и не мог понять, почему так: вещи из дома уже отправляли отдельно, отец собирался сопровождать сруб, а им с матерью велено было ехать позже.

До воды брёвна довезли на подводах. Доски уложили отдельно, длинное связали; теперь люди, нанятые заниматься сплавом, возились у плотов. Яков ходил рядом, пытался проверять каждую связку. Один из сплавщиков долго не замечал его замечаний, потом выпрямился и сказал, что свой дом тот знает лучше, а дорогу по воде пусть оставит другим.

Отец отступил. Павлик видел, как он стиснул пальцами ворот рубахи. Так делал, когда не хотел ответить сразу.

Вода была ещё холодная, мутноватая после весны. У края плавала щепа, возле досок крутилась светлая пена. Бревно, по которому Павлик вчера стучал палкой, теперь качнулось под чужой ногой. Метка на нём оказалась перевёрнутой. Мальчик хотел сказать, что лежит не так, но отец окликнул его, попросил шапку.

Яков надел, проверил узел с едой. Варвара принесла ему ещё хлеба. Он начал было возражать, жена настояла и сама развязала узел, пока он держал. Хлеб не помещался, пришлось вынуть старую кружку, вложить иначе. Муж терпеливо ждал, и Павлику захотелось поторопить обоих: люди у воды уже готовились, а они всё возятся с кружкой.

Потом Яков обнял жену, коротко тронул сына за затылок.

— Мать слушай. Я там ждать буду.

— На нашем месте?

— На нашем.

Он пошёл вниз. Павлик смотрел на его спину, на узел под мышкой. Внизу человек протянул отцу руку; Яков взялся, осторожно переступил. Нельзя было бежать следом, нельзя было проверить, куда под ногами делась вода. Отец обернулся и махнул рукой так спокойно, что мальчик тоже поднял руку, хотя ему казалось, что папа удалился недостаточно, чтобы уже прощаться.

Варвара взяла его за плечо. Они простояли ещё долго. На воде всё двигалось медленнее, чем Павлик ждал: люди меняли положение, перекладывали, звали друг друга, освобождали снасти. Дом нельзя было просто толкнуть и смотреть, как уплывёт. Когда связанные брёвна наконец сместились вдоль берега, мальчик сперва даже не заметил. Только знакомая метка на крайнем ушла из виду.

Мать велела идти. Павлик оглядывался, пока мешавшие дома не закрыли воду. Назад к Матрёне Павловне они шли без отца, и теперь некого было спросить, что делать, если плот придёт раньше них или позднее. Мать на каждый вопрос отвечала одинаково: встретят, разберутся. Павлик знал, что взрослые так говорят, когда ответа у них ещё нет.

На бывшем участке остались обломки, негодное дерево, земляной след. Мать не повела его туда. У Матрёны уже были собраны дорожные вещи, кот сидел под лавкой. Павлик лёг перед лавкой на живот, долго тянул руку, уговаривал Кузьму выйти. Кот таращил глаза и не двигался.

— Он думает, мы ещё куда-нибудь его понесём, — сказал мальчик.

— Правильно думает, — ответила мать.

Матрёна принесла кусочек рыбы. Кузьма вышел, взял, попытался унести обратно. Варвара успела подхватить его за бока. Пока укладывали в корзину, кот истошно кричал; Павлик держал крышку, соседка подавала верёвку. Всё случилось так быстро, что мальчик успел испугаться за кота и обидеться за него. Кузьма замолк только под завязанной крышкой, задышал громко, с негодованием.

Матрёна велела оставить между прутьями щели посвободнее. Они и так были, но Варвара проверила. Мальчик присел возле корзины и сказал коту, что он тоже не хотел. Мать услышала, отвернулась к столу. Приказала Павлику принести ящик: хватит сидеть, ещё собираться.

В июне они ехали водой. Баржа пахла влажным деревом, чужими узлами и рыбой, которую кто-то плохо завернул. Павлик сидел рядом с корзиной, держал на коленях зелёный ящик. Не позволял матери взять: если сейчас отдаст, дальше придётся спрашивать, куда положили.

Людей было больше, чем он ожидал. Женщина в чёрном платке прижимала к себе свёрток и всё время проверяла его сбоку. Мужчина возле борта курил, пряча огонь в ладонях. Двое мальчишек постарше устроились отдельно от своих взрослых и разговаривали так, будто весь этот переезд был им знаком заранее. Павлик смотрел на них с завистью. Мать тоже заметила и велела не лезть: сидят спокойно, вот и пусть.

Молога сперва оставалась видна. Потом закрыл её поворот, и Павлик поднялся, думая, что с другого края увидит ещё. Мать взяла его за локоть.

— Сиди.

— Я только посмотреть.

— Отсюда смотри.

Он сел. Больше города не увидел. Над водой летели птицы, на дальнем берегу тянулся лес. Несколько раз попадались люди. Они были заняты тем, чего нельзя понять издалека: один тянул что-то к себе, другой размахивал рукой, третий стоял неподвижно у самой воды. Павлик придумал, что тот тоже ждёт свой дом, потом понял, что с такого расстояния вообще не разберёшь, ждёт человек или только остановился.

Мать достала еду. Сама не ела, дала ему хлеб и варёное яйцо. Скорлупа треснула ещё в дороге, к белку пристала грязная бумага. Павлик снял скорлупу медленно, отломил лишнее и протянул половину матери. Она отказалась. Он сказал, что целое не съест. Тогда Варвара взяла, посолила прямо с пальца и съела в два приёма.

Кузьма опять закричал. Женщина со свёртком повернула голову.

— Кот?

— Кот.

— Как бы не удрал. Они на воду не любят.

Мать прижала корзину коленом, проверила верёвку. Павлик сунул палец между прутьями; кот потёрся об него мокрым носом. Мальчик хотел почесать, но Кузьма отодвинулся. В темноте корзины блеснули глаза.

— Это у вас оттуда? — спросила женщина, кивнув назад.

Варвара ответила не сразу. Потом сказала:

— Оттуда.

— Мои родственники тоже собираются. Они всё дом продают, никак не продадут. Говорю, чего вам тянуть.

Павлик ждал, что мать объяснит: дом целиком продавать незачем, можно перевезти, только плохое снять. Но Варвара молчала. Женщина посмотрела на неё, погладила свёрток и больше не спрашивала. Через некоторое время соседка уронила на доски платок. Мать подняла, подала. Женщина поблагодарила, Варвара ответила так любезно, будто после этого снова можно было сидеть рядом.

Павлик задремал. Во сне казалось, что он у себя на кровати, только отец слишком сильно ходит по передней и доски покачиваются. Проснулся от материнской руки. Вокруг уже вставали, брали вещи. Вода у берега была тёмная, по ней расползалось пятно чужой тени.

— Держись за меня, — сказала Варвара.

Зелёный ящик пришлось отдать. Мать передала его человеку впереди, сама подхватила корзину с котом. Павлик захотел крикнуть, чтобы не отдавали незнакомому, но тот уже спустился, поставил ящик на настил и протянул руку мальчику. С берега звали Варвару по имени. Павлик поднял голову и увидел Мишу.

Брат был без пиджака, с закатанными рукавами. Улыбался, будто они приехали в гости, и от этой улыбки стало тепло даже на мокрых досках. Миша взял ящик, помог матери поднять корзину, сказал, что отец здесь, всё привезли. Сказал сразу, не дожидаясь вопросов.

— Целое? — спросила Варвара.

— Целое. Только разложено.

— Знаю, что разложено.

Она смеялась. Павлик смотрел на них и не понимал, чем грузная баржа так отличается от берега. Пять минут назад мать ничего не хотела отвечать, теперь сама спрашивала. Михаил забрал у неё почти всё, оставил только маленький узел. Кота понёс Павлик: корзина была лёгкая по сравнению с банкой, а Кузьма наконец перестал ругаться.

Яков стоял на участке, возле уложенных брёвен. Павлик увидел его издали и побежал; мать крикнула не трясти кота, пришлось сбавить шаг. Отец подошёл сам, взял корзину и поставил на землю в тень.

— Дошли?

— Доплыли, — ответила Варвара.

Яков обнял её, потом сына. Павлик ткнулся носом в его рубаху и обнаружил тот же запах, что в Мологе, только сильнее пахло смолой. Отец похудел, под глазами пролегли тени. На щеке появилась царапина. Мальчик потрогал её пальцем, Яков отвёл руку.

— Не лезь, заживёт.

— Ты куда стукнулся?

— Доска задела.

Больше отец не рассказывал. Павлик обошёл брёвна, отыскал свою оконную раму. Тряпка сползла с одного угла, стекло осталось целым. Он потрогал край: там, где мать осенью забивала ткань, торчала синяя нитка. Мальчик хотел вытащить её, но остановился. Яков позвал отнести корзину к Елисеевым.

У Елисеевых стало теснее, чем в мартовскую поездку прошлого года. Дарьина мать лежала за занавеской и плохо поднималась; младший мальчик уже бегал, а девочка вытянулась и сразу объявила, что её зовут Тоня, потому что Павлик опять не спросил. Он тоже назвал себя, хотя она знала. Михаил отнёс ящик к стене, Варвара начала раскладывать принесённое на столе. Дарья велела сперва сесть и сама стала разливать чай.

Ночевать мать с Павликом пока должны были здесь. Яков спал возле своего строящегося дома, под навесом из досок. Павлик обрадовался, тоже захотел под навес, но отец отказал: помогать будешь днём, ночью выспись. Мать начала говорить про холод, Яков махнул рукой. На дворе было лето, и тратить лишнее на ещё один угол он не собирался.

Павлик слушал, не вмешиваясь. После чая вышел во двор и остановился у крыльца. За его спиной в доме Елисеевых говорили, кашляли, ставили на стол кружки. Их собственный лежал на земле, и пройти из комнаты в комнату не получалось. На месте будущей кухни ещё виднелась канава. Её начали засыпать, но не успели закончить. Рядом лежала новая древесина, светлая, не похожая на старое.

Вечером отец вынул из корзины кота. Кузьма присел, вытянул шею, понюхал землю и мгновенно юркнул под чужое крыльцо. Варвара всплеснула руками, Павлик бросился следом. Яков придержал сына за плечо.

— Не гони. Пусть посидит.

Мать присела, позвала тихо. Из-под крыльца не отвечали. Она постояла ещё немного, потом выпрямилась и пошла помогать Дарье с водой.

Павлик остался. Положил на землю кусочек хлеба, хотя кот его не любил, отодвинулся и сел спиной к стене. Сперва не происходило ничего. Потом из темноты показалась морда. Кузьма понюхал хлеб, презрительно отвернулся, сел у самой Павликовой ноги. Мальчик не шевелился. Только когда кот сам прислонился к сапогу, осторожно опустил руку на его спину.

Мимо прошла Тоня. Посмотрела, спросила, кусается ли. Павлик сказал, что иногда, но сейчас нет. Девочка села по другую сторону. Кузьма позволил потрогать себя возле уха. Из дома позвали ужинать; Тоня сразу вскочила, Павлик задержался ещё немного. Кот поднялся вслед за ним, пошёл к крыльцу и остановился, дожидаясь, когда откроют дверь.

Глава 11. Четвёртая стена

Шкаф привезли последним. Пока выгруженные вещи везли от берега на подводах, Варвара успела мысленно похоронить его трижды: сперва при погрузке, потом под дождём, потом на повороте, где колёса вошли в глубокую колею. Но шкаф добрался целый. Дверца открывалась немного иначе — скрипела в самом начале, — и муж сразу сказал, что после просушки поправит.

— Только не ставь на землю, — повторяла Варвара.

Яков уже подложил доски. Михаил с Елисеевым держали, пока он поправлял нижний край; потом шкаф опустили и закрыли от дождя. Рядом встали стол, связка кроватных частей, ящик с посудой. Теперь чужой двор хранил почти всё её хозяйство, а в собственном на участке было некуда поставить даже чашку.

Основание готовили дольше, чем хотелось. Канаву под будущей кухней засыпали, место выровняли, Яков несколько раз менял то, что на снегу представлялось простым. После укороченной передней пришлось заново определять, где будут стены и как ляжет пол. Михаил приносил чертежи, отец смотрел, долго молчал, потом брал карандаш и передвигал линию.

Сын обижался.

— Ты сам скажи, что хочешь. Я сделаю.

— Ты сейчас сделал. Я сейчас и говорю.

— Ты сначала скажи.

Варвара слышала с порога Елисеевых. Хотела выйти, объяснить, что оба хотят одного и незачем тратить день на спор, но Дарья попросила подержать таз. Пришлось заняться тазом. К вечеру оказалось, что мужчины договорились без неё; обидно было почти так же, как от их долгого несогласия.

В июле начали складывать сруб. Пригласили помощников; Яков работал рядом с ними с утра, а потом ещё ходил по своим прежним меткам, когда люди уже собирались расходиться. Новые брёвна внизу светлели. Выше шло знакомое тёмное дерево, но нигде не оказывалось сразу на привычном месте. Варвара однажды стала у намеченного входа и пошла туда, где раньше была печь. Уперлась в верёвку, натянутую для работы.

— Тут не ходи, — сказал Яков.

— Я помню.

— Видно.

Она перешагнула обратно. Муж подошёл, показал, откуда будет дверь и куда придвинется стол. Пока говорил, держал её за локоть, поворачивал вслед своей руке. Варвара всё понимала, но не хотела поворачиваться: если перестать двигаться, может быть, получится наконец увидеть комнату целой.

Нина пришла в конце дня. Её привёл Константин, нёс чемодан с бельём. Девушка была загорелая, волосы уложены по-новому, на лбу блестели капли пота. Она с порога обняла мать и сразу спросила, где поставить принесённое.

Варвара показала на накрытый шкаф.

— Пока сюда. Ты надолго?

— До завтра. Костя потом зайдёт.

Константин поздоровался с Яковом. По тому, как протянул руку и дождался, пока тот освободит свою, Варвара поняла: уже знакомы, просто ей опять не рассказали вовремя. Нина успела перехватить материн взгляд.

— Я говорила. Зимой. Ты у нас ещё спрашивала, кем он работает.

Варвара помнила вопрос и совсем не помнила ответа. Сейчас мужчина стоял перед ней, высокий, чуть сутулый, с улыбкой, от которой Нина вся делалась внимательной. Мать поблагодарила за чемодан, пригласила поесть. Он отказался: нужно было возвращаться по своим делам. Сказал, что придёт завтра, и Нина кивнула так естественно, будто они уже давно между собой всё распределили.

Когда он ушёл, дочь спросила:

— Ну, показывайте.

Варвара провела её вдоль новой стены. По высоте сруб уже напоминал дом, хотя наверху оставался открытым. Яков рассказывал про переставленное окно. Нина слушала, вдруг остановилась и оглянулась.

— А передняя где?

— Здесь.

Она ещё раз посмотрела.

— Так здесь мало.

Варвара выпрямила лежавшую на земле верёвку, убрала к краю.

— Укоротили.

— Как это?

Яков ответил вместо неё. Показал на тёмные концы сложенного дерева, объяснил, что пришлось отрезать до здорового. Нина смотрела внимательно, не спорила. От её молчания Варваре хотелось рассказывать больше: зато будет суше, вход удобнее, пол поднимем. Дочь сама спросила, где теперь ей спать, если приедет.

— Место найдём, — ответила мать.

Нина коротко засмеялась.

— Куда ему деться.

— Ты сама понимаешь, дом не новый. Сколько могли.

— Я понимаю.

Яков отошёл к рабочим. С ним говорить было закончено: испорченное дерево показал, причину объяснил, лишнего не просили. Варвара осталась рядом с дочерью. Та присела, погладила край доски, лежавшей на подкладках. Ладонь у неё была загорелая, ногти коротко обрезаны.

— Ты почему не написала? — спросила Нина.

— Я тебе столько писала.

— Про это.

Мать переступила с ноги на ногу. На пятке натёрло: в старых туфлях вода высохла, кожа стала жёсткой.

— У тебя своё. Чего расстраивать.

Нина подняла голову, посмотрела прямо.

— А здесь уже не моё?

Сказать «твоё» было легко. Варвара уже открыла рот, но дочь встала, отряхнула юбку и пошла помогать Павлику. Мальчик тащил связку коротких досок, разъехавшуюся по земле. Нина подняла один конец, они донесли вместе. Варвара постояла, потом тоже пошла к делу.

За ужином у Елисеевых было тесно. Дарьина мать поела раньше и лежала за занавеской, Тоня всё время выбегала из-за стола посмотреть на кота. Нина держала тарелку на коленях, потому что сесть ей пришлось боком, между матерью и братом. Варвара стала рассказывать про новое расположение кроватей. Дочь слушала вежливо, отодвигалась, чтобы можно было пройти.

— Вы сперва крышу, — сказал Семён Гаврилович. — Места потом расставите.

Дарья молчала. Варвара бросила на неё взгляд: устала, по лицу видно. За последние недели они привыкли работать рядом, стирать, носить воду, одновременно вставать к печи. Варвара однажды, желая помочь, переставила горшки на привычный ей порядок. Дарья потом полдня искала маленький ковш. С тех пор гостья ничего не трогала без спроса, но теперь ей казалось, что сама её готовность спросить раздражает хозяйку не меньше.

Нина предложила после еды сходить за водой. Дарья охотно дала ей вёдра. Павлик пошёл показывать дорогу. Варвара хотела предупредить про ручку на одном ведре, но дочь уже взяла её, проверила и перехватила по-другому. Справится. Мать осталась у стола и занялась тем, что могла делать молча.

В августе стены закрылись крышей. Яков ходил усталый, счастливый, почти ничего не слышал с первого раза. Работы меньше не стало, просто теперь можно было оставить внутри инструмент и не бежать среди ночи, когда начинался дождь.

Под крышу первой перетащили посуду. Потом шкаф. Варвара вытерла его ещё раз, открыла дверцы, дала постоять. Внутри пахло не домом, а сыроватым деревом и старыми тряпками. Она вынула вещи, развесила на воздухе. На досках остались тёмные прямоугольники. Сколько ни вытирай, светлее не становились.

Лидия пришла с Михаилом в свободный вечер. Принесла еду, не стала говорить, что помогала готовить специально. Варвара взяла, поблагодарила, повела смотреть переднюю. Уже привыкла к её размеру и почти научилась говорить без оговорок: здесь будет так, там иначе. За новой перегородкой должно было поместиться жильё молодым. Перегородку пока только наметили, и чужой взгляд сразу делал комнату меньше.

Михаил показывал, как встанет кровать. Лидия сняла туфли, прошла по уложенному полу в чулках, остановилась у окна. От неё этого не ждали. Варвара подняла скамью, чтобы девушке было куда сесть, но та покачала головой.

— Здесь тепло от печи пойдёт? — спросила она.

Яков объяснил, где ставить, как будет греть. Печник должен был прийти после. Лидия слушала, подошла к отмеченному месту, посмотрела на обе стороны будущей перегородки.

— Если нам здесь, а Павлику там, ему откуда греть?

Михаил взглянул на отца. Варвара ответила сама:

— К нему будем дверь оставлять.

Лидия кивнула. Больше не спорила про отдельную комнату. Села на скамью, положила туфли рядом и осторожно потёрла ступню. Варвара увидела лопнувший чулок на пятке. Хотела предложить заштопать, но девушка сама подобрала край под ногу.

— Далеко шли, — сказал Михаил, будто виноват был он.

— Не очень, — ответила Лидия. — Я сама эти надела.

Она потянулась за туфлями, но Варвара остановила: посиди, чего обратно обуваться. Девушка послушалась. Яков отошёл к дверному косяку, Михаил принялся объяснять, как проведут свет, когда получится. Варвара слушала, ничего не обещала. Пока у них была лампа и дрова, а расходы уже опередили всё, что думали потратить.

— Мы тогда с весны, — сказал Михаил.

Мать не сразу поняла.

— Что с весны?

Лидия посмотрела на него, он ответил уже увереннее:

— Поженимся. Зиму здесь сначала устроить надо. У меня пока комната есть, у Лиды тоже. А весной придём.

Варвара медленно поправила на скамье полотенце. Она ждала, что оба обрадуются, начнут прикидывать, куда поставить своё, попросят у Нины сшить занавеску. Вместо этого молодые пришли посмотреть дом и решили ещё немного в нём не жить.

— Как хотите, — сказала она.

Михаил хотел добавить что-то, мать уже отвернулась к еде. Нужно было накрывать, пока Яков снова не ушёл работать. Лидия поднялась помочь, ступая тихо. Варвара дала ей чистую тряпку.

Поели внутри, за своим старым столом. Пол лежал не везде, возле стены ещё виднелась земля, и Павлик с особенной осторожностью переносил через это место тарелки. Кот вошёл вслед за ним, обследовал комнату, не нашёл прежней печи и принялся громко требовать объяснения. Нина здесь не была, но Варвара услышала её будущую шутку так отчётливо, что сама улыбнулась.

— Садись, — сказал Яков.

Она села. Впервые за долгое время не нужно было ждать, пока хозяйка у чужой печи закончит своё. Все чашки оказались под рукой, ковш висел там, куда его повесила она сама. Еду ещё носили от Елисеевых, своё тепло только предстояло устроить, но стол был её. Варвара пододвинула Лидии хлеб. Девушка взяла и улыбнулась, не замечая, сколько труда потребовалось, чтобы на этот раз хватило пододвинуть, а не положить ей сразу на тарелку.

Михаил ушёл с невестой до темноты. У калитки оглянулся, махнул матери. Варвара подняла руку, потом вернулась в комнату. Яков уже сидел на скамье, согнувшись, возился с сапогом. Никак не мог ухватить задник. Она подошла, придержала сапог, помогла стянуть. Муж вытянул ногу, закрыл глаза.

— Хорошо? — спросила Варвара.

— Хорошо.

— Лягаешься только.

Он улыбнулся, не открывая глаз. Она поставила сапоги к стене и не стала говорить, что здесь им тоже пока не место.

Глава 12. Первая зима

В новой школе Павла посадили рядом с мальчиком, который всё время занимал его половину стола. Локоть лежал поперёк, тетрадь разъезжалась, от пера летели брызги. Первые два дня Павел терпел, на третий провёл посередине черту. Сосед посмотрел, подумал и провёл вторую — на палец ближе к Павлу.

— Так ровнее, — сказал он.

Мальчика звали Серёжей. Дома Павел называл его Серьгой, хотя при встрече не решался. Серёжа умел стоять на руках, бегал быстрее всех и никак не мог понять, как можно привезти дом. Предлагал Павлику принести в школу хоть кусок, чтобы поверили. Доска не считалась, такую у всех можно найти.

Павел сперва объяснял. Потом замолчал. На четвёртый день рассказал, что в новом доме сделали отдельный ход, про который чужим не говорят. Серёжа заинтересовался. Павел сам не понял, для чего соврал: уже было поздно, пришлось добавлять, куда ход ведёт и чем закрывается.

В декабре сосед увязался за ним. Шёл, притворяясь, что просто по дороге, потом предложил занести сумку. Павел отказался. Возле калитки остановился, сказал, что матери нет. Из кухни выглянула Варвара и крикнула заходить, стынет ужин. Серёжа посмотрел на него с таким удовольствием, что Павлу захотелось толкнуть товарища прямо в снег.

Внутри было холоднее, чем снаружи ожидалось. Печь уже топили, возле неё грело хорошо, но в передней тянуло по полу. Яков сидел у стены, вбивал паклю в щель. Сапоги снял, оставил шерстяные носки; один носок на пятке заштопан белым.