Каспийское золото

Глава 1. Воздух за деньги

Савелий остановил мальчишку на третьем обороте.

— Не крути.

Митька послушно повис на рукояти помпы. Он был слишком лёгок для этой работы и каждое движение начинал всем телом, от самых пяток. На голых щиколотках засохла волжская грязь.

— Я ровно, — сказал он.

— Знаю. Отпусти.

Савелий прислушался ещё раз, уже к тишине внутри насоса, и снял ладонь с выхода для воздушного шланга. Хозяин помпы, пристанский подрядчик Архип Семёнович, стоял в дверях мастерской, загородив свет. От него пахло махоркой, свежим хлебом и той хорошей жизнью, в которой неисправные вещи можно было отдать другому человеку.

— Ну? — спросил он. — Свистит же.

— Свистит.

— Чего ещё надо?

Савелий посмотрел на него снизу вверх. Подрядчик держал зажатый под мышкой картуз, словно пришёл в церковь. Это почтение распространялось на тесную мастерскую и дорогие инструменты, но на человека, который сидел перед ним на корточках, уже не вполне.

— Вам — ничего. Тому, кого спустите, воздуха мало будет.

— В прошлом году хватало.

— В прошлом году у вас и ломовая кобыла жива была.

Митька засмеялся и сразу закашлялся, встретив взгляд подрядчика.

Помпу привезли утром на телеге, вместе с бухтой старого шланга и обидой на цену ремонта. Архип Семёнович заранее сказал, что починка не должна выйти дороже семи рублей: его человек вчера всё осмотрел и нашёл только одну дурную прокладку. Савелий ничего не ответил. За час он успел убедиться, что человек подрядчика осмотрел главным образом наружную краску.

Теперь на верстаке лежали вынутые детали. В раскрытую дверь тянуло теплом, в котором ещё сохранялась ночная сырость. Астрахань просыпалась рано; с воды доносились гудки, за стеной стучали по железу, и кто-то уже третий раз требовал вернуть бочку, которую никому не давал.

— К вечеру сделаешь? — спросил подрядчик.

— Сделаю, когда будет чем.

— У тебя здесь целая лавка.

Савелий поднялся. Колено хрустнуло, и он с досадой потянул ногу, прежде чем подойти к верстаку. Ему было тридцать девять, но после долгого сидения на холодных досках тело успевало предложить и другой возраст.

— Вот ваше кольцо. Видите край?

— Вижу.

— Это я его уже снял. Оно в руке рассыпалось. И там не одно такое.

Подрядчик взял чёрный обломок, помял пальцами и вытер их о штанину.

— Так скажи, сколько.

Савелий назвал сумму. Архип Семёнович покосился на Митьку, будто при свидетеле его ограбили особенно бессовестно.

— За эти деньги новую куплю.

— Купите. Эту заберите, у меня проход будет.

Они помолчали. У подрядчика не было денег на новую помпу; у Савелия не было другого крупного заказа на эту неделю. Оба это понимали и потому могли ещё немного постоять, рассматривая друг друга без удовольствия.

— Девять, — сказал Архип Семёнович.

— Двенадцать. За работу и то, что поставлю. Если придётся менять больше, сначала позову.

— Десять, и нынче.

— Двенадцать.

Подрядчик вздохнул так, как вздыхают люди, вынужденные платить за воздух, и полез за кошельком.

В это время у него за спиной появилась женщина.

Сначала Савелий увидел лишь серую перчатку на косяке. Потом женщина попросила пропустить её, и Архип Семёнович с неожиданной готовностью втянул живот. На ней было тёмно-синее платье, простое по сравнению с теми, в которых состоятельные дамы показывались на набережной, однако воротник и узкие рукава сидели так, как у дешёвого платья не сидят. Она остановилась у порога, оглядела пол и уверенно переступила лежавшую поперёк доску.

— Савелий Андреевич Неверов?

— Он.

— Мне сказали, вы здесь работаете.

— Иногда.

Он ждал, что она улыбнётся, но женщина только посмотрела на разобранную помпу.

— Тогда я не совсем не вовремя.

Архип Семёнович выложил на верстак пять рублей задатка. Деньги упали между ключами, и Савелий, не считая, отодвинул их в чистое место.

— К вечеру зайду, — сказал подрядчик. — Ты всё же постарайся. Люди стоят.

— Люди подождут.

Подрядчик вышел, зацепив рукавом дверной крючок, и сказал ему то, чего не позволил себе сказать мастеру.

Митька смотрел на посетительницу. Савелий дал ему поручение в соседнем дворе, а когда мальчишка убежал, поднял со скамьи кусок парусины.

— Садитесь, если нужно долго.

— Не знаю, сколько вам потребуется.

Она села, не выпуская из рук плоскую кожаную папку. Савелий остался у верстака. Стук за стеной сделался громче; он прикрыл дверь, оставив щель для света.

— Антонина Павловна Дубровина, — представилась женщина.

Фамилию он знал. Дубровин держал суда, торговал чем придётся, спорил громко, платил не сразу. Года два назад у него на море погиб грузовой пароход; потом дела стали совсем плохи, а прошлой осенью умер и сам хозяин. Савелий видел его однажды в конторе, когда тот добивался, чтобы сняли с ремонта судно, которое ещё не могло выйти.

На жену он тогда внимания не обратил. Теперь попытался вспомнить, была ли она в комнате.

— Кустов вас послал?

— Он назвал ваше имя. И ещё двое.

— Ему за это приплачивать надо.

— Он уже постарался включить это в наём судна.

Савелий засмеялся. Антонина Павловна положила папку на колени и расстегнула её. Перчатки она пока не снимала.

— Мне нужен водолаз, который знает пароходы, — сказала она. — Не только снаружи. Знает, где что могло оказаться после крушения, что можно поднять, за что нельзя тянуть. И может собрать людей.

— Судно какое?

— «Завет».

Он не сразу ответил.

За стеной перестали стучать. В короткой тишине было слышно, как по двору идёт, шлёпая подмётками, какой-то человек. Он миновал дверь, и стук начался снова.

— В восьмом году? — спросил Савелий.

— Тысяча девятьсот восьмой. Осень.

— Помню. Я тогда на берегу был.

Он сказал это слишком быстро и полез за тряпкой, хотя руки уже вытер.

— Пароход целиком поднимать не стану, — продолжил он. — Если Кустов вам обещал, что мы вдвоём его за трубу вытянем, то он ошибся.

— Он обещал судно, команду и исправную машину. Остальное я стараюсь выяснить у тех, кто этим занимается.

— А что выяснили?

Антонина вынула сложенный лист, но не подала его сразу.

— Последнее место определено неточно. Люди, которые спаслись, говорили не вполне одинаково. Один теперь в Петровске. С ним надо встретиться. Груз лежал в кормовой части, в особом помещении. Не в капитанской каюте.

— Какой груз?

Она подняла на него глаза. До этого Савелий замечал в её лице главным образом готовность внимательно выслушать и ничего не обещать лишнего. Теперь увидел усталость: тонкие морщины у рта, тень под глазами. Ей, должно быть, пришлось повторять этот разговор не раз, и каждый раз чужой интерес менялся в одном и том же месте.

— Золотая монета. Сто двадцать тысяч рублей.

Савелий положил тряпку обратно.

Сумма была настолько велика, что сперва ничего не значила. За ней не возникло ни дома, ни новой одежды, ни своих инструментов. Он увидел только блестящий край монеты, которую когда-то держал на ладони, и попробовал представить много таких краёв. Получилась тяжесть, которую невозможно было прикинуть привычным движением руки.

— Сказки, — сказал он.

Антонина развернула лист.

— Здесь выписка из грузовых бумаг. Подлинные у поверенного. И свидетельство о принятии ящиков. С печатями отправителей.

— Печати плавают лучше золота. Кто его видел?

— Муж. При упаковке своей части. Приказчик одного из владельцев. Капитан принимал уже закрытые ящики.

— Муж вам рассказал?

— Да.

— А приказчик?

— Приказчик жив. Я с ним говорила.

Он взял лист. Бумага была хорошая, плотная; чернила в нескольких местах расплылись от влаги, но цифры читались ясно. Восемь ящиков. Небольших. Каждый весил меньше мешка муки. Вместе с деревянной тарой и оковкой — вполне обычный груз, из-за которого обычный человек не стал бы терять сон, если бы ему не показали стоимость содержимого.

Савелий прикинул, сколько придётся поднимать. Это уже было понятно: не гора, которую нельзя сдвинуть, а работа, для которой нужны руки, снасти и время.

Он почувствовал, как охотно ум стал заниматься этой работой.

— Груз был застрахован?

— Эти посылки — нет. Иначе я говорила бы сейчас совсем с другими людьми.

— Всё ваше?

— Нет. Моё и тех, с кем я условилась о подъёме. Оставшиеся владельцы решают за себя.

— Они тоже захотят поехать.

— Хотеть они начали давно. Пока не поехали.

Савелий снова посмотрел на цифры. Сто двадцать тысяч. На дворе торговались из-за чужой бочки; за пять минут до этого он не мог уступить два рубля и считал себя совершенно правым.

— Место искать дорого, — сказал он. — Если вы думаете, что я спущусь и пойду по дну, пока не наткнусь, лучше сразу деньги сохраните. Под водой мне ваши бумаги не светят.

— Мне нужен человек, который сначала найдёт, где работать.

— Не один человек.

— С людьми. Я ведь сказала.

Он вернул лист. Антонина не убрала его, оставила раскрытым на коленях.

— Кустов хотел взять другого, — сказала она. — Молодого. Тот соглашался дешевле. Но на вопрос, что будет делать, если корпус лежит на боку, ответил: доберёмся, там поглядим.

— Может, и правильно ответил. Отсюда-то что поглядишь?

— Вы хотя бы предупредили, что не пойдёте по всему дну пешком.

Савелий улыбнулся, но женщина смотрела серьёзно.

— Я не умею выбирать водолазов, — сказала она. — Могу купить вещь и ошибиться. Человека мне ошибочно купить хотелось бы меньше.

— Людей не покупают.

— Нанимают. Если вам нужно именно это слово.

Ему понравилось, что она не стала извиняться. За последние два года Савелий слишком часто встречал людей, которые обращались с ним бережно, как с испорченным дорогим инструментом. Эта женщина хотела знать, стоит ли он денег.

— Сколько дадите? — спросил он.

Антонина назвала плату за время работы. Потом — долю с того, что действительно поднимут и примут владельцы.

Савелий выслушал до конца.

— Доля маленькая.

— Она ещё не заработана.

— Работы тоже пока нет.

— Поэтому мы с вами и разговариваем.

Он достал со стола карандаш, нашёл обрезок бумаги и начал считать. Не все сто двадцать тысяч относились к её договорённостям. Надо было вычесть расходы, понять, что получат остальные, сколько останется ему. Антонина следила за карандашом; когда он ошибся в одной строке, молча коснулась её пальцем.

— Вижу, — сказал Савелий, хотя не видел.

Исправил.

Денег выходило достаточно, чтобы перестать снимать угол при мастерской. Достаточно для своего жилья, своей работы и хорошего запаса на случай, когда заказчик придёт уверять, что завтра заплатит непременно. Савелий вдруг вспомнил сад за домом, где жил мальчишкой: три яблони, треснувшую бочку, сухое тёплое место под стрехой. Он давно не хотел вернуться туда. Хотел иметь что-то такое же несомненное, своё, чтобы не спрашивать, можно ли оставить доски до весны.

— Когда выходить?

— Как только соберёмся. Я не хочу потерять ещё одно лето.

— В мае море тоже море.

— Знаю.

— Не знаете.

Она убрала палец с бумаги.

— Тогда узнаю.

Савелий впервые заметил, что на её правой перчатке разошёлся маленький шов у большого пальца. Она спрятала разрыв, зажав руку между папкой и коленом, и продолжила смотреть на него.

— Мне надо увидеть ваше снаряжение, — сказал он. — И судно. С Кустовым отдельно поговорю. Если он сэкономит на помпе, я никуда не пойду.

— Помпа исправна. Он так сказал.

Савелий кивнул на верстак.

Антонина посмотрела на разобранный насос и едва заметно улыбнулась.

— Хорошо. Проверьте сами.

Она встала. Он открыл перед ней дверь, придержал качнувшийся крючок. Во дворе уже было жарко. Митька возвращался с жестяной банкой в обеих руках; при виде посетительницы замедлил шаг, чтобы рассмотреть её подольше.

— Ещё одно, — сказала Антонина. — Вы давно спускались?

Савелий ощутил, как дверной крючок давит в ладонь.

Он мог ответить сразу. Два года. После аварии. Мог сказать, что сперва нужно попробовать, и тогда всё остальное — деньги, судно, поиски — оставалось бы возможным, хотя уже не обещанным ему одному.

Митька остановился у бочки, делая вид, что поправляет банку.

— Последнее время больше с машинами, — сказал Савелий. — Люди приносят столько добра, что не выберешься.

— Но сможете?

— Снаряжение покажите. Потом условимся.

Она ещё секунду стояла перед ним. Савелий не знал, услышала ли она уклонение или приняла его за обычную осторожность мастера.

— Завтра утром, — сказала Антонина. — У Кустова. Я буду там.

Он кивнул.

Она ушла со двора пешком. Извозчика у ворот не было.

Митька заглянул вслед и спросил:

— Это богатая?

— Тебе зачем?

— Просто. У богатых обычно духами пахнет.

— А от этой?

— Не успел.

Савелий взял у него банку и поставил на верстак.

— Иди поешь. Потом будем собирать.

Мальчишка убежал, прихватив забытый подрядчиком кусок хлеба. Савелий остался один. За стеной продолжали работать, по двору прокатили тележку, железное колесо ударило в порог. Обычный день, в котором всё можно было сделать руками и увидеть, что получилось.

Он долго смотрел на разобранную помпу.

Вечером Архип Семёнович привёл двоих рабочих, и они снова крутили рукояти, пока Савелий слушал, смотрел на прибор и проверял соединения. Ничего не торопило его, кроме нетерпения хозяина. Подрядчик сперва заговорил о цене, потом понял, что лучше подождать, и вышел курить.

Савелий велел остановиться лишь после того, как закончил всё, что считал нужным. Рабочие выпрямились. Один вытер лицо подолом рубахи и спросил, не нужен ли теперь ещё ветер с Волги.

— Ветер бесплатно, — ответил Савелий. — Не приучайте хозяина.

Архип Семёнович расплатился без новых торгов. Помпу подняли на телегу, привязали, и двор сразу показался просторнее. Савелий собрал мелкие обрезки и снятые негодные части в отдельный ящик. Перед тем как убрать, провёл пальцами по кожаному кольцу.

Запах разогретой кожи остался на руках.

Он вымыл их. Потом ещё раз.

У себя за перегородкой зажёг лампу и открыл сундук. В нём лежали чистая рубаха, старый пиджак, два письма сестры из Саратова и жестяная коробка с бумагами. Коробка прежде была из-под чая; на крышке ещё виднелась женщина с зонтиком. Покойная жена хранила в ней пуговицы и серёжки, а он после её смерти несколько лет не мог привыкнуть, что коробка открывается пустой.

Теперь в ней было тесно.

Савелий разложил на столе свидетельства и рекомендации. Бумага на сгибах потемнела. В одном письме его называли человеком испытанной храбрости; это написал управляющий, который во время той работы вообще не выходил из конторы. В другом подробно перечислили сделанное. Второе Савелий положил сверху.

Последняя рекомендация была выдана в начале тысяча девятьсот восьмого года.

Он подвинул лампу ближе.

За тонкой стеной хозяйка мастерской ругала сына. Тот вернулся без кувшина; кувшин оказался разбит, молоко выпито, и мальчик пытался доказать, что пить пришлось уже после того, как случилась беда. Савелий слушал, не желая слушать, и наконец улыбнулся.

Потом с улицы донёсся короткий гудок парохода.

Он перестал улыбаться.

Вспомнилось не само место аварии. Место за два года успело превратиться в несколько плохо связанных картинок: железо рядом с лицом, тёмная вода, белёсая рука. Гораздо яснее был звук внутри шлема, сделавшийся вдруг недостаточным. Воздух продолжал идти, а вдохнуть его не удавалось столько, сколько требовало тело. Савелий помнил, как рвался назад, как ещё крепче вжимал в преграду то, чем зацепился, и как наверху не могли понять, почему он отвечает неправильно.

На столе перед ним лежало письмо об испытанной храбрости.

Он сложил его и убрал в коробку. Остальные оставил.

Ланцов тогда говорил, что ничего особенного не случилось. Бывает. Дал выпить воды, прикрыл одеялом, когда Савелия затрясло, и велел не пускать к нему любопытных. Позднее рассказывал происшествие иначе — со смешной подробностью о том, как Неверов чуть не укусил человека, который снимал с него шлем. Савелий не помнил этого и не мог спорить. Все смеялись, не желая зла. Оттого было хуже.

Он давно не видел Григория.

В темноте за окном прополз огонь. Судно проходило по Волге, и свет медленно двигался между чёрными досками соседнего сарая. Савелий проследил за ним до конца, затем достал чистую рубаху.

На локте рубаха была протёрта, хотя ещё не порвалась. Он нашёл иголку, отрезал нитку и начал зашивать, подвигнув лампу так, чтобы не щуриться. Дважды уколол палец. Когда закончил, положил сверху выбранные бумаги.

Завтра он пойдёт посмотреть на судно. Смотреть на судно никто ему не запрещал.

Савелий погасил лампу, но лёг не сразу. Нащупал в кармане деньги, полученные за помпу, пересчитал и отделил хозяйские за угол и стол. Остаток положил в жестяную коробку.

Теперь там лежало почти всё, что он заработал за весну.

Глава 2. Шесть чужих печатей

Вернувшись из мастерской, Антонина нашла в передней два стула, поставленных сиденьями друг к другу. На одном лежали свёрнутые портьеры, на другом сидела её старшая сестра Мария. Она держала на коленях медную дверную ручку.

— Откуда это? — спросила Антонина.

— С двери. Я хотела открыть, а она осталась у меня. Тоня, ты всё продаёшь, кроме того, что давно пора выбросить.

— Ручку не продаю. Положи на стол.

— Я уже положила. Она скатывается.

Сестра поднялась и поцеловала её в щёку. От Марии пахло пудрой и жареным луком; видимо, пришла прямо из кухни, где спорила с прислугой о котлетах. Эти два запаха Антонина помнила с детства. Они сопровождали сестрину заботу даже в те годы, когда обе ещё не умели готовить и пользовались одной материной пудреницей.

— Ты опять пешком?

— Недалеко.

— По такой жаре.

— Ещё май.

— Жаре сообщи.

В гостиной стало светлее после того, как сняли портьеры. Антонина смотрела на голые окна и не могла решить, нравится ей это или нет. Покупательница должна была забрать ткань завтра. Карниз пока оставался; за него предложили столько, что проще было подарить, но дарить женщина явно не собиралась, и Антонина отказалась отдавать его вместе с портьерами.

Мария принесла в корзине еду. Две котлеты, хлеб, огурцы и маленькую банку варенья. Раньше приносила на блюде под салфеткой; теперь вещи исчезали из дома так быстро, что сестра предпочитала посудой не рисковать.

— Ты обедала?

— Нет.

— Сядь.

Антонина сняла шляпу, положила папку на подоконник и села у стола. Сестра развернула еду прямо на бумаге. Тарелок в доме хватало, но обеим хотелось сразу начать есть, не устраивая из этого маленького посещения обед.

Котлеты были ещё тёплые.

— Нашла? — спросила Мария.

— Нашла.

— И что он?

— Думает.

— Все думают, когда им обещают деньги. Он хоть похож на того, кто умеет?

Антонина вспомнила руки Неверова, когда он показывал подрядчику испорченную деталь. Он не старался придать движению особую важность. Рассматривал вещь так, как другие рассматривают знакомое лицо, сразу замечая, что с ним случилось.

— Похож.

— Тебе этого довольно?

— Завтра осмотрит судно. Потом попробует снаряжение.

Мария отломила корочку. Есть сама она почти не стала; следила за тем, как ест младшая.

— Василий вчера опять говорил с Терентьевым.

Антонина положила вилку.

— Маша.

— Подожди. Он не просит тебя ничего решать сейчас. Терентьев согласен дать две тысячи за твои права. Деньгами, сразу. Не за этот дом. За то, что на дне.

— Вчера было полторы.

— Вот видишь. Василий умеет разговаривать.

— Значит, пусть ещё поговорит.

Мария перестала ломать хлеб.

— Тоня, я не предлагаю отдать ему за бесценок то, что у тебя в шкафу. На дне может вообще ничего не быть.

— Тогда зачем ему мои права?

— Потому что у него есть деньги, которыми можно рискнуть.

Антонина посмотрела на сестру. Ответ был разумный, оттого раздражал сильнее. Мария не верила в волшебное спасение, не хотела присвоить дом или командовать её будущим. Она принесла обед и предлагала две настоящие тысячи вместо тридцати тысяч под морем.

— Он ведь сам не поедет, — сказала Антонина. — Наймёт людей. Таких же.

— Да. И, если не найдёт, не останется без крыши.

На дворе хлопнула дверь. Старуха, которая ещё приходила иногда убирать, разговаривала с кем-то о портьерах. Антонина услышала своё имя и велела не отдавать ничего до завтра. Ответили, что никто не отдаёт; просто спрашивают, хороша ли ткань.

Мария протянула ей кусок хлеба.

— Котлета остынет.

Антонина взяла хлеб.

Дом достался ей от матери. За двенадцать лет брака Алексей привык говорить о нём «наш», как говорил о своих судах, складских ключах и малиновой шали, которую подарил жене на первую годовщину. Она не спорила. Ей тогда нравилось, что всё было общим на словах, даже то, к чему он не имел отношения. После его смерти бумаги разделили имущество гораздо точнее, чем они делали это при жизни.

Дом остался её. Часть долгов мужа к ней не перешла; с теми, которые она сама приняла вместе с наследством, приходилось разбираться отдельно. На разговоры ушла зима. Она успела продать второй, уцелевший пароход, расплатиться там, где откладывать было нельзя, и узнать, сколько знакомых Алексея помнят его щедрость, но плохо помнят собственные обязательства.

Золото не было последним секретом мужа. О нём она знала ещё до гибели «Завета». Алексей гордился той поездкой: три торговых дома сложились для покупки крупной партии товара в Баку, продавец потребовал расчёта монетой. Сделка расстроилась, и деньги решили вернуть на собственном судне. Бумаги были в порядке. На остальном сэкономили — и на этой экономии Алексей потом не любил останавливаться.

Антонина не собиралась оправдывать его перед морем. Она хотела получить назад свои деньги.

— Ты у нас можешь жить сколько угодно, — сказала Мария.

— Знаю.

— Василий правда не против. И комнаты хватает. Ты не думай, что это из жалости.

— А из чего?

— Потому что ты моя сестра, дура. Из этого.

Антонина засмеялась и неожиданно для себя всхлипнула. Сестра отвернулась, давая ей время, и стала закручивать банку с вареньем.

— Я не хочу к вам, — сказала Антонина, когда снова смогла говорить ровно. — Мне у вас хорошо. Но я не хочу там жить.

— Тогда наймём тебе квартиру.

— И чем я буду за неё платить?

— Двух тысяч хватит не на один год. А там придумаешь.

Антонина смотрела на голые окна. За стеклом было видно дерево у соседского забора; раньше нижние ветки заслоняла тёмная ткань. На одной ветке сидел воробей и никак не мог устроить в клюве длинную соломинку.

— Я уже придумала, — ответила она.

Мария закрыла корзину.

— Мне это не нравится.

— Мне тоже не всё нравится.

Сестра ушла через полчаса, забрав пустую бумагу из-под котлет и оставив банку варенья. Перед уходом она опять предложила помощь с вещами. Антонина согласилась; из-за моря не стоило ругаться ещё и о том, кому упаковывать книги.