Каспийское золото

Глава 4. Тот, кто держит линь

В семь часов Фёдор ждал на берегу, в чистом пиджаке. Савелий сразу понял, что вода откладывается.

— Ты оделся, как на свадьбу.

— У врача тоже люди.

— Мне к нему или тебе?

Суханов потёр щёку.

— За зуб отдельно берёт. Я спрашивал.

Они пошли вместе. Савелий съел дома хлеб с яйцом и теперь ощущал эту предусмотрительность тяжёлым комком под рёбрами. Он плохо спал. Несколько раз ему снилось, что он уже дошёл до судна, проверил всё нужное, а потом вдруг обнаруживал себя снова в постели, и утро приходилось начинать заново.

Фёдор по дороге говорил о жене. Она хотела купить козу. Суханов не понимал, почему забота о чужом молоке должна прекратиться только после того, как во дворе заведётся собственная коза.

— Молоко хорошее будет, — заметил Савелий.

— Это коза обещала?

Савелий улыбнулся. Он знал, зачем Фёдор рассказывает о домашнем, и всё равно был благодарен. За утро ещё ни разу не прозвучало слово «вчера».

В приёмной сидели женщина с мальчиком и плотный мужчина, прижимавший к шее платок. Доктор вышел к Суханову, поздоровался как со знакомым, но Савелия позвал без особого участия. Фёдор остался ждать.

В кабинете пахло мылом и чем-то горьким. На подоконнике стояла чашка с недопитым чаем. Савелий сел, держа картуз на коленях, и сразу заговорил об исправном снаряжении, будто пришёл защищать мастера от несправедливой жалобы.

Доктор дал ему закончить.

— Теперь о вас, — сказал он.

Пришлось рассказывать. Когда случилось, сколько пробыл в воде вчера, что чувствовал после подъёма, болела ли голова, терял ли сознание. На вопрос о сне Савелий ответил уклончиво. Доктор посмотрел поверх очков, и Савелий исправился.

Осмотр занял дольше, чем ему хотелось. Снаружи дважды кашлянули; кто-то спрашивал, кто последний. Савелий стоял с расстёгнутой рубахой и чувствовал себя человеком, которого разобрали без уверенности, что знают, как собрать обратно.

Доктор не нашёл того, что заставило бы немедленно отправить его в больницу. Однако и обещания благополучного спуска не дал.

— Суханов разумный человек, — сказал он, садясь к столу. — Расскажите ему всё, что рассказывали мне. И не соглашайтесь на работу потому, что стыдно отказаться при других.

— А если всегда стыдно?

Доктор поднял глаза.

— Тогда решение будет труднее. Но вода от этого не изменится.

Савелий застегнул рубаху. Ему хотелось получить что-то определённое: запрет, разрешение, бумагу, после которой можно было бы перестать выбирать самому. Доктор выписал лишь запись для Суханова и попросил прийти снова при повторном недомогании после выхода из воды.

На улице Фёдор ничего не спросил. Прочитал, что ему передали, сложил бумагу и остановился у лавки.

— Пойдём чай пить.

— Мы работать собирались.

— Собирались. До чая или после — не оговорили.

Они сели за маленький стол у окна. Фёдор размочил сухарь, бережно отправил его на здоровую сторону рта и спросил:

— Чего ты от меня хочешь?

Савелий поднял голову.

— Я?

— Ты. Хочешь, чтобы разрешил? Или сказал, что не годишься? Я могу только смотреть за своей работой и слушать тебя. Вчера ты мне дал сигнал, я ответил. Сегодня так же будет. Остальное за тебя не сделаю.

Савелий крутил ложку между пальцами. На металле была маленькая потёртость от множества чужих больших пальцев.

— Я не прошу за меня.

— Вот и славно. Допивай, пока чай есть.

Суханов отвернулся к улице. Там двое мальчишек пытались удержать собаку возле тележного колеса. Собака позволяла это делать с видом человека, у которого пока нет других намерений.

Савелий выпил чай. За него заплатил сам, не дав Фёдору достать деньги.

Старую снасть возле лестницы убрали до его прихода. Пётр показал на берегу грязный обрубок, положенный отдельно от добрых верёвок. Ничего страшного в нём не было: короткая петля, почти вся забитая илом. Однако Савелий подумал, что вчера мог поставить в неё ногу, и почувствовал неприятное облегчение от чужой предусмотрительности.

— Ты достал?

— С берега зацепили. Тут вода прозрачнее с утра была.

— Молодец.

Пётр пожал плечом.

— Я не за этим показал. Чтобы знали, убрали.

Савелий хотел сказать, что так и понял, но промолчал. Они ещё не научились разговаривать друг с другом без маленькой борьбы за место.

На этот раз перед спуском он не ходил по палубе кругами. Сел, когда Фёдор позвал, и сказал заранее:

— Если опять пойдёт то же самое, вернусь.

— Для этого мы и здесь.

Кустов стоял на берегу, разговаривая с поставщиком. Антонина ещё не пришла. От этого стало легче, а потом стыдно за облегчение. Савелий посмотрел на Петра: тот держал шлем обеими руками и не собирался ни утешать, ни подбадривать.

— После меня пойдёшь? — спросил Савелий.

— Если нужно будет.

— Нужно.

Он хотел сказать ещё что-нибудь об общей работе, но Фёдор попросил повернуться, и разговор кончился.

Под водой страх вернулся почти сразу. Савелий остановился возле лестницы, не убеждая себя, что сейчас всё иначе. Вчера он тоже знал, где находится и кто работает наверху. Эти знания не отменяли того, что грудь хотела чужого, невозможного вдоха.

Он дождался ответа по линю. Тот пришёл с обычной силой, без спешки. Савелий представил руку Фёдора, ноготь с тёмным полукругом, белые волосы у уха. Это не помогло сразу. Он продолжал держаться за спусковой конец.

Потом сумел посмотреть вниз.

На этот раз доска лежала там же, но не исчезла за первым облаком ила. Савелий увидел её целиком: короткая, с обломанным краем, никакого отношения к кораблю, в котором он когда-то застрял. Возле доски торчал ржавый кусок проволоки. Он не стал его трогать.

Он сделал несколько шагов на открытом грунте, как условились. Остановился. Вернулся. Работа была до смешного мала, но в ней оказалось начало, продолжение и конец; вчера всё оборвалось раньше, чем успело начаться.

Наверх он попросился сам, не дожидаясь, пока Суханов предложит заканчивать.

На палубе было солнце. Пётр помог ему сесть. Фёдор открыл шлем и спросил, как он себя чувствует.

— Нехорошо, — ответил Савелий. — Но лучше вчерашнего.

— Где нехорошо?

Пришлось отвечать точно. Пока они говорили, Борис стянул мокрую от пота рубаху и развернул её на ветру. В нескольких шагах от них Ибрагим попросил Кузьму помочь с тяжёлой деталью. День продолжался без праздника по поводу того, что Неверов несколько минут простоял на дне.

Савелий впервые за утро обрадовался этому.

Второго спуска ему в тот день не дали. Он не стал добиваться. Помог Петру приготовиться, постоял у помпы, а после осмотрел вместе с ним шланг, неторопливо перебирая его руками. Молодой водолаз оказался разговорчивее, когда речь шла не о старшинстве.

Осенью ему пришлось два дня работать возле опоры, которую на поверхности считали целой. Под водой древесина расходилась под пальцами. Наверху не верили, пока он не принёс кусок.

— Потом спросили, зачем отломал, — сказал Пётр. — Может, держалась бы.

— Такие и кусок потом обратно забить велят.

Пётр засмеялся.

— Один почти велел. Сказал, не порть вид.

Савелий переставил бухту в тень. Он вспомнил десяток похожих разговоров и вдруг ощутил острую зависть: этот человек ещё не устал от того, что можно сделать хорошо. Он сердился, рассказывал, смеялся и хотел следующей работы. Савелию хотелось хотеть её так же.

Антонина приехала ближе к вечеру. Вместо своей папки держала свёрнутую бумагу с чертежом кормовой части «Завета». Савелий развернул её на ящике, прижал угол чашкой.

— Откуда?

— Уцелела копия у человека, который ремонтировал каюты. Ливен нашёл.

Чертёж был старый, с поправками от руки. Отмеченное помещение, где стояли ящики, располагалось рядом с кормовой кладовой, за узким проходом. На бумаге всё было открыто взгляду: переборки, дверь, сундук капитана, место под лавкой. В воде это могли скрывать обломки, груз и грязь.

Пётр наклонился с другой стороны.

— Здесь вдвоём не разойдёшься.

— Здесь и одному надо посмотреть, — сказал Савелий.

Антонина следила за его пальцем.

— Сможете туда войти?

Он не ответил сразу. Бумага лежала ровно, линия двери была тонкой и послушной карандашу. Ему захотелось сдвинуть чашку, закрыть чертёж и вернуть его хозяйке.

— Если сохранилось так, как нарисовано, через эту дверь я не пойду, — сказал он. — Не с тем, что у нас есть. Придётся открывать сверху или сбоку. Сначала увидеть. Может, уже открыто без нас.

Пётр кивнул.

— Переборку разбирать?

— Не решай по бумаге.

Антонина прижала второй угол ладонью.

— А если нельзя открыть?

— Тогда нельзя.

Он сказал это твёрже, чем чувствовал. Уже сейчас было трудно произнести отказ перед нарисованным помещением, полным денег.

Антонина забрала чертёж только после того, как они рассмотрели все пометки.

— Завтра поговорим об условиях, — сказала она.

— После воды.

— После воды.

На следующий день Савелий спустился с небольшой работой. Кустов выбрал у пристани затонувший кусок судового железа, который хозяева давно хотели убрать с прохода. Его положение заранее проверили; тащить его одному и вешать на себя никто не собирался. Требовалось осмотреть, расчистить место для стропа, передать наверх понятное указание и отойти перед подъёмом.

Это не было сходно с тесной кормовой кладовой. Савелий знал разницу и не позволял себе забывать её, когда всё получалось.

Под водой руки нашли дело. Он видел немного, остальное проверял на ощупь, останавливаясь всякий раз, когда поднимал лишний ил. Страх оставался. Временами он заслонял работу, и тогда приходилось просто ждать ответа Фёдора и собственного возвращения к тому, что находится перед ладонями.

Один раз Савелий понял, что потянул грузовой конец так, что тот приблизился к шлангу. Остановился, развёл их, изменил положение. Наверху никто не увидел этой маленькой ошибки. Её можно было потом не упоминать, сохранив удачный спуск целиком.

Он запомнил место.

Когда работа была готова, дал знать наверх и отступил. Железо ушло с грунта тяжело, подняв густую муть. Савелий не держался за груз и не полез следом. Дождался, пока наверху закончат подъём, и только потом вернулся к своему концу.

На палубе кусок железа выглядел ничтожным. Ржавый, кривой, облепленный грязью; его оттащили к борту, чтобы не пачкать проход. Кустов сказал, что за такую работу могли бы хотя бы расплатиться обедом.

Савелий сидел на скамье, пока Фёдор снимал с него тяжести, и смотрел на принесённую вещь. Впервые за два года он достал из воды то, за чем туда пошёл.

Пётр подал сухую рубаху.

— Как строп лёг?

Савелий рассказал. И о том, как сблизились линии, тоже.

Молодой водолаз нахмурился, подошёл к месту, где грузовой конец проходил через борт, и показал рукой:

— Можно с этой стороны подавать. Когда вы от лестницы уходите, так свободнее будет.

Савелий представил расположение внизу. Пётр был прав.

— Попробуем так, — сказал он.

Фёдор продолжал работать, словно не заметил ничего особенного. Савелий был почти уверен, что заметил.

Доли делили вечером, сидя вокруг стола в тесном судовом помещении. Из-за нехватки места Егор устроился на ящике возле двери. Он был самый молодой, светловолосый, с вечно красными от жара глазами. Кочегар принёс с собой ломоть хлеба и старался жевать, когда говорили другие.

Антонина разложила бумаги. Рядом с ней лежал карандаш Кустова, короткий и обгрызенный; капитан дал его с просьбой не потерять.

О жалованье каждому уже говорили отдельно. Теперь она повторила главное при всех: обычная плата за работу остаётся и при пустом возвращении. Деньги на неё отложены в расходном расчёте; награда за золото идёт сверх этого.

— Из моей части, — сказала она. — Не вычитайте сами у Зайцевых. То, что я обещала вам, им не добавит нового долга.

Кустов кивнул. Савелий видел, как Борис подвинулся ближе к столу.

— Шесть ящиков, — продолжила Антонина. — Если все целы и всё вернётся, девяносто тысяч. Десятая часть — девять тысяч вам на всех. Не из восьми ящиков. Из тех шести, которыми я имею право заниматься.

— А если сперва чужой попадётся? — спросил Борис.

— Сохраним и предъявим владельцу. Что будет причитаться за такую работу, договоримся отдельно. Сейчас этих денег в обещании нет.

— Чужой тоже тяжёлый.

— Знаю. Но раздавать его я вам не стану.

Борис откинулся к переборке. Антонина взяла карандаш и записала общую награду двадцатью долями. Савелию — пять. Петру и Фёдору — по три. Капитану, машинисту и обоим матросам — по две. Егору — одна.

— Почему мне две? — спросил Борис. — Я воздух кручу не вполруки.

— Ты и под воду не идёшь, — ответил Кустов.

— А вы, Арсений Иванович, куда идёте? За судно вам уже заплачено.

Капитан выпрямился. Ибрагим убрал локоть со стола, освобождая место для будущей ссоры.

Антонина подняла голову.

— За наём судна — отдельно. Арсений Иванович получает долю за свою работу, как и остальные.

— Моей работы меньше?

— Я этого не говорила. Я предлагаю такие условия.

Борис посмотрел на Савелия.

— Пять.

Савелий положил ладони на колени.

— Да.

— А Пётр у нас тоже в воду ходит.

— Ходит.

Молодой водолаз молчал. Савелий почувствовал, что сейчас от него ждут благородства, которое устроило бы всех за его счёт. Он хотел эти деньги. Хотел столько, чтобы после возвращения не считать каждую неделю до следующего заказа.

— Мой опыт ей нужен, — сказал он. — За это пять.

Борис усмехнулся.

— Опыт мы видели.

Суханов резко повернулся, но Савелий опередил его:

— Видели. Я сегодня тоже видел, как ты к концу смены рукоять держал. Будем делить по каждому дурному часу — никто ничего не получит.

В комнате стало тихо. Антонина не стала благодарить его за ответ или одёргивать Бориса. Дала обоим помолчать, потом спросила Петра:

— Вас три доли устраивают?

— Устраивают, — ответил он. — Если работа как условились. Два водолаза, не один за двоих.

Савелий кивнул ему.

Ибрагим попросил прочитать ещё раз, что положено при болезни или травме. Антонина прочла: заработанная к тому времени награда сохранялась, дальше доли могли меняться только по новому общему соглашению. Расходы на необходимую помощь были предусмотрены отдельно от награды. Машинист попросил показать строку Егору; кочегар перестал жевать и наклонился над столом.

— Одна при полной удаче — сколько? — спросил он.

— Четыреста пятьдесят, — ответила Антонина.

Егор медленно сел обратно. Савелий впервые увидел, как бумажные доли действуют на человека, который ещё не научился скрывать этого.

Борис попросил карандаш. Подержал, ещё раз посмотрел на свою строку и подписал.

— Я просто спрашивал, — сказал он.

— Правильно делал, — ответила Антонина.

Они подписывали по очереди, мешая друг другу локтями. Кустов забрал карандаш прежде, чем тот успел исчезнуть. Фёдор попросил своё имя написать крупнее на копии, чтобы потом не искать очки, которых у него всё равно не было.

Савелий остался последним. Антонина подвинула к нему лист.

— Вы понимаете, на что соглашаетесь?

— Лучше, чем позавчера.

Она посмотрела на него и не улыбнулась.

— Я тоже.

Он подписал.

С берега «Касатка» казалась ещё меньше. В нескольких окнах горел свет; на палубе Фёдор укладывал вещи, которые нельзя было оставлять до утра. Савелий задержался у сходни, разглядывая судно уже как место, где ему предстояло жить.

Пётр вышел следом с пустой кружкой.

— Вы из-за моих трёх не думайте, — сказал он.

— Я не думаю.

— Думаете. У вас видно.

Савелий повернулся к нему.

— Что видно?

— Что хотите объяснить ещё раз.

Он рассмеялся. Пётр тоже улыбнулся, но не отступил.

— Мне три подходят. Я говорил, чтобы за двоих не пришлось. Это другое.

— Я слышал.

— Ну и хорошо.

Пётр вылил остаток чая за борт и ушёл. Савелий остался стоять, чувствуя странную неловкость: с него не потребовали ни унизительного признания, ни обещания невозможного. Молодой человек просто собирался работать рядом и хотел, чтобы это означало то, что было сказано.

Фёдор окликнул его с носа:

— Завтра свои вещи принеси. И тёплое бельё не забудь. Море твоей новой рубахой не восхитится.

— Знаю.

— Всё-то ты знаешь. А ел сегодня когда?

Савелий посмотрел на береговую улицу. Там ещё можно было купить ужин, зайти домой, сложить одежду, оставить хозяйке ключ от мастерской. Впервые за долгое время дел стало больше, чем помещалось в одном вечере, и ни одно из них не хотелось откладывать.

Он поднял руку Фёдору и пошёл к огням.

Глава 5. За выходом из Волги

Деньги Антонина получила через три дня после того, как люди подписали условия. Ливен пришёл сам. Он принёс известие об утверждении закладной, бумаги и перевязанную пачку, которая выглядела оскорбительно маленькой рядом с домом, поставленным за неё на кон.

Они пересчитали банкноты в гостиной, где уже не было большого стола. Пришлось сидеть у низкого столика и нагибаться. Ливен положил очки ближе к лампе, хотя день был светлый; Антонина чувствовала, что он не любит считать там, где локтям негде устроиться.

Три тысячи триста.

Она подписала расписку и задержала перо в пальцах. Последние дни были заняты ожиданием, мелкими платежами и тревогой, что одно из обещаний сорвётся раньше остальных. Теперь все обещания сошлись в этом месте. Можно было встать, взять деньги и уехать.

Ливен убрал бумаги.

— В Петровске адрес конторы у вас есть. Оттуда и пишите, если понадоблюсь. Не рассчитывайте, что письмо на судно найдёт вас среди моря.

— Я понимаю.

— Понимаете. Поэтому повторю только один раз.

Он помог ей поднять тяжёлый кожаный саквояж. Внутри лежали деньги на ближайшие расчёты, бельё и маленькая коробка с иголками. Пакет бумаг Антонина убрала в отдельную папку. Остальные вещи уже унесли на судно. Она проверила, не забыта ли шаль, и вдруг увидела, что на столике стоит сестрина банка варенья.

Взяла её тоже.

В передней дверь открылась без труда: Василий прислал человека, и тот починил ручку, не взяв платы. Антонина машинально повернула её ещё раз, прежде чем выйти. Ливен ждал на ступенях с таким лицом, словно это тоже относилось к совершению сделки.

Мария встретила их у ворот. В руках у неё был бумажный пакет с пирогом; извозчик придерживал лошадь, которой хотелось отойти в тень.

— Не поднимусь с тобой на судно, — сказала сестра. — Я там всем начну мешать.

— Не начнёшь.

— Начну. Стану спрашивать, хорошо ли привязали. А они возьмут и покажут.

Антонина обняла её. Пакет оказался между ними и хрустнул. Мария отодвинула его, поцеловала сестру в щёку, потом ещё раз, уже сердито.

— Хоть на берег сойди, если совсем не можешь. Не надо из-за гордости.

— Сойду.

— Ты сейчас всё обещаешь.

— А ты сейчас всё прощаешь заранее. Не делай так.

Мария отступила, поправила ей воротник.

Ливен сел рядом с извозчиком; ему было по дороге до конторы. Антонина оглянулась, когда колёса покатились. Сестра стояла у открытых ворот, уже держа ключ. Дом за её спиной выглядел оставленным на несколько часов. Только голые окна гостиной выдавали, что поездка стоила дороже.

На «Касатке» не было торжественного ухода. Кустов дважды посылал за человеком, который задерживал последние припасы, потом велел отвязать судно, и тот успел прибежать только потому, что матросы ещё не закончили. Ящик передали на палубу, поставщик потребовал подписи, капитан выругался и подписал, удерживая бумагу на спине Кузьмы.

Антонина стояла у двери своей каюты. Новый матрас уже лежал на койке. В замке торчал ключ с привязанной бечёвкой; она вынула его и убрала в карман юбки.