- -
- 100%
- +
Глава 1. Предварительное обращение
Покойнице были велики туфли.
Элина заметила это ещё днём, когда сын Виолы Даниловой поставил на стол коробку. Хорошие туфли, тёмно-синие, с тонкими ремешками. Между каблуком и картоном лежал чек двухнедельной давности: четыре тысячи девятьсот рублей, магазин в новом торговом центре.
— Она их не надевала, — сказал Дамир. — Но собиралась.
Теперь, в половине одиннадцатого вечера, коробка всё ещё стояла рядом с принтером. На крышке её рукой было написано: «Уточнить». Элина сняла очки, протёрла переносицу и посмотрела на записку, которую Дамир оставил вместе с одеждой. Платье, бельё, серьги. Про туфли он вывел отдельно, крупнее: «Обязательно».
Днём она не стала объяснять, что это слово ничего не решало. Можно было положить обувь рядом. Можно было подобрать другую. Можно было не заставлять человека, который впервые принёс чужую одежду в похоронное бюро, принимать ещё одно решение.
Но Роза Павловна сказала перед уходом:
— Он придёт утром. Спроси его. Ты ведь не знаешь, что это за туфли.
Элина знала марку, размер и цену. На этом её знания заканчивались.
Она повернула крышку надписью к стене и открыла расписание. Ночная смена по понедельникам была её собственной затеей. Они с Розой Павловной разделили дежурства: круглосуточный телефон требовал живого человека, хотя тело ночью перевозила дежурная городская служба, а не их бюро. Телефон всё равно звонил, а дома она после смерти отца спала хуже, чем в кресле у бухгалтерского шкафа. В бюро можно было отвечать людям, пить чай, отмечать поступившие обращения. Никто не спрашивал, почему в кухне до сих пор лежит отцовская куртка.
За окном Набережная улица блестела под дождём. Из пивного бара напротив вышли двое, один старательно удерживал над обоими сломанный зонт. Ветер вывернул его, они рассмеялись. Элина услышала смех даже сквозь стекло.
Она поставила чайник.
На мобильном светилось сообщение Эмиля: «Завтра в десять приходит человек смотреть мастерскую. Мне нужно, чтобы ты была».
Ниже, присланное через четыре минуты: «Или просто напиши, что опять нет».
Она набрала: «У меня встреча с семьёй».
Стёрла.
Встреча с Дамиром была в девять, и при желании она могла успеть. Мастерская находилась в пятнадцати минутах ходьбы, за рыбным рынком. Витрина давно осыпалась серой шелухой; Эмиль дважды приезжал заклеивать стекло, пока она присылала ему сообщения о том, что отцовские вещи следует разбирать осторожно.
Элина написала: «Постараюсь к половине одиннадцатого».
Ответ пришёл сразу: «Он может в десять».
Чайник выключился. Она положила телефон экраном вниз.
В бюро было несколько звуков, которые после полуночи становились отчётливее: старый холодильник в кухне, шуршание бумаги в принтере, шаги жильца над соседней аптекой. Морга у них не было: только зал для прощаний и служебные комнаты. Умерших привозили к назначенному часу. Жилец приходил поздно и каждый раз сначала ронял что-то у порога. Элина никогда с ним не разговаривала, но знала: судя по звукам, человек живёт один, носит тяжёлые ботинки и перед сном передвигает стул.
Сейчас сверху было тихо.
Телефон зазвонил, когда она несла чашку к столу.
Прежде чем соединить разговор, система произнесла предупреждение о записи. Элина успела поставить чай на подставку, нажать зелёную кнопку и выпрямиться. Этот последний жест никто не видел, однако голос от него менялся.
— Похоронное бюро «Тихий берег». Элина слушает.
— Мне нужно на завтра.
Мужчина. Или женщина с низким голосом. Слова были слишком близко к микрофону; на согласных возникал сухой треск.
— Чем я могу вам помочь?
— Прощание. В три часа.
Она открыла новую карточку. В верхнем углу экрана появилось время: 22:41.
— Вы уже разговаривали с кем-то у нас?
— Нет.
— Примите мои соболезнования. Как зовут умершего?
— Эдуард Ланин. Пятьдесят четыре года. Эдуард, не Эдвард.
Элина набрала имя. Оно было знакомым, но в Реченске знакомыми казались почти все фамилии. Люди покупали у одних и тех же торговцев, вместе сидели в приёмной врача, жаловались в одной городской группе. Она могла читать фамилию Ланина в извещении о собрании жильцов.
— Где сейчас находится умерший?
— Пока не у вас.
— В больнице? Дома?
— Документы принесут утром.
Элина перестала печатать.
На вопрос о месте смерти некоторые не могли ответить с первого раза. Они называли квартиру, хотя человека увезли. Говорили «в спальне», имея в виду морг. Одна пожилая женщина долго повторяла, что муж на рыбалке, и только когда Элина спросила, кто сейчас рядом с ней, назвала полицейскую.
— Я могу записать ваше обращение, — сказала она. — Но назначить прощание на завтра без дополнительных сведений не получится. Нужно понять, в каком он морге, какие документы получены и когда возможна выдача. Если смерть неестественная, отдельно решается вопрос со следствием.
— Запишите три часа.
— Это пожелание, не подтверждённое время. Как вас зовут?
Треск прекратился. Элина услышала очень короткий выдох.
— Цветы белые. Без лилий.
Она посмотрела на фразу «Контактное лицо». Пустое поле казалось слишком светлым.
— Вы родственник Эдуарда Ланина?
— Нет.
— Кем вы ему приходитесь?
— Тем, кто не забудет.
В коридоре щёлкнула труба. Элина машинально оглянулась на дверь, потом снова повернулась к экрану.
— Мне нужен номер, по которому мы сможем связаться с вами утром.
— Он у вас есть.
Номер действительно отображался. Обычный мобильный. Она скопировала его в карточку и сверила последние четыре цифры.
— Правильно ли я понимаю, что вы хотите предварительно обсудить церемонию для Эдуарда Ланина? Сам факт смерти пока нам не подтверждён.
— Вы правильно записали фамилию?
— Ланин.
— Тогда до утра.
Разговор закончился.
Элина ещё несколько секунд держала трубку у уха. Потом положила её и увидела, что задела локтем чашку, придвинутую слишком близко к папке: чай перелился через край.
На белом листе медленно расползалось коричневое пятно.
Она достала салфетки. В карточке осталось имя, возраст, неподтверждённое время, белые цветы и отказ от лилий. В заметках Элина написала: «Местонахождение умершего не сообщил. Кем приходится, не уточнил. Перезвонить. Ничего не подтверждено».
Потом добавила: «Необычный разговор».
Эта запись раздражала её. Необычным в их работе могло оказаться почти всё. Человек заказывал для мужа музыку из передачи о сельском хозяйстве. Дочь привозила в пакете школьную доску, потому что мать сорок лет преподавала и попросила взять с собой мел. Мужчина хотел, чтобы жена лежала в пальто: она всегда мёрзла.
Элина убрала слово «необычный» и оставила факты.
Позвонила по указанному номеру. Длинных гудков не было. Женский механический голос сообщил, что абонент недоступен.
Она отправила Розе Павловне короткое сообщение о звонке, без подробностей: предварительное обращение, человек отказался назвать себя, утром нужно проверить. Хозяйка ответила через минуту: «Ничего не обещай. Я буду в восемь».
Элина нажала на значок записи. Ей хотелось убедиться, что последние слова были именно такими, какими она их запомнила.
«Тогда до утра».
Никакого особого значения голос им не придавал.
Она выключила воспроизведение.
* * *В одиннадцать двадцать приехал Тимур.
Он вошёл с чёрного хода, стряхивая дождь с рукавов. Волосы прилипли к вискам, одна щека была краснее другой — печка в старом фургоне грела только со стороны водителя. Элина услышала, как он сначала вымыл руки, а потом долго искал в коридоре сухой пиджак.
— Есть чай? — спросил он.
— Есть вода и пакетик.
— Уже роскошь.
Он принёс из кухни вторую чашку и остановился возле коробки.
— Данилова?
— Да.
— Сын у неё хороший.
— Ты с ним разговаривал?
— Он держал дверь, когда мы выносили из зала стойки. Держал, пока не погрузили их в машину. Потом спросил, надо ли помочь нам с одеждой. Он привёз ещё один пакет, когда тебя не было.
Тимур отпил, обжёгся и поставил чашку.
— Не говори ему завтра, что он хороший. Все ему это говорят. Он уже злится.
Элина посмотрела на него с удивлением.
— Что?
— Ничего.
— У меня двое, забыла? Когда их хвалят за то, что им плохо, они это замечают.
Он расстегнул ворот рубашки. Под ним белела полоска кожи, а ниже начиналась старая татуировка, которую он прятал на работе. Одно лето Тимур возил их всех на шашлыки; Элина видела целиком огромную рыбу с человеческим глазом и надпись, которую так и не сумела прочесть.
— Был звонок, — сказала она. — Ланин. Эдуард Ланин.
— Бухгалтер?
— Не знаю.
— С очками на цепочке?
— Мне его не показали по телефону.
— Ну да.
Он задумался.
— Если тот, которого я знаю, так я его видел в субботу. У причала. Он ещё ругался с автоматом для оплаты стоянки.
— Это ничего не значит.
— Я и не говорю, что значит.
Тимур подошёл к окну, посмотрел на улицу и поправил нижний край жалюзи. Из бара снова вышли люди. Вода стекала с маркизы тонкими нитями.
— Мне домой ехать или ты ещё с этим заказом разбираешься?
— Езжай. Никто даже не сказал, где он. Это пока не заказ, просто звонок. Утром разберёмся.
Он допил чай, но чашку не унёс. Элина показала на кухню.
— У тебя двое детей, — напомнила она.
— Поэтому я и пользуюсь каждой возможностью.
Он забрал чашку и ушёл мыть.
После его отъезда Элина снова посмотрела на номер. Перезванивать второй раз она не стала. Если человек находился рядом с умершим и выключил телефон, ещё один вызов ничего не улучшил бы. Если это был розыгрыш, она не собиралась поддерживать разговор.
В графе завтрашних подтверждённых церемоний стояли две другие фамилии. Элина не добавила к ним Ланина.
Мимо окна медленно прошла женщина в жёлтом дождевике. В руке она несла пластиковый стакан из бара, прикрыв его ладонью. На секунду остановилась под фонарём и посмотрела прямо внутрь.
Элина знала этот взгляд. Люди задерживались у освещённого бюро с выражением, которого не было у витрин пекарни или аптеки. Кто-то проверял, действительно ли там сидит человек. Кто-то вспоминал. Кто-то просто хотел понять, как выглядит место, в которое однажды придётся войти.
Женщина подняла стакан, словно приветствуя её, и пошла дальше.
Элина ответила запоздалым кивком.
* * *В полночь она разложила на полу письма отца.
Пакет лежал у неё под столом третью неделю. Эмиль привёз его из мастерской и сказал, что среди счетов могут быть бумаги на помещение. Элина забрала пакет, пообещала посмотреть и несколько раз перекладывала из машины домой, из дома в бюро. Теперь нужно было хотя бы отделить документы от поздравительных открыток.
Отец сохранял конверты. Не письма — именно конверты: с адресом, маркой, именем отправителя. Открытки находились между квитанциями, а тщательно надорванные пустые оболочки были сложены в отдельную папку.
Она вынула письмо от дяди из Самары. Внутри была одна строка: «Если ты снова собираешься покупать эту развалину, позвони мне до, а не после».
Какую развалину, Элина не знала. Отец покупал инструменты, мотоциклы, лодку без двигателя и однажды промышленную швейную машину, хотя не умел даже подшить брюки. У него всегда находился человек, которому всё это скоро понадобится.
Эмиль называл мастерскую складом чужих будущих намерений.
Внизу пакета лежал маленький красный свитер. Элина подняла его на вытянутых руках и поняла, что он её. Спереди был криво пришит белый парус. Мать пришивала его ночью перед школьным праздником, потому что Элина забыла предупредить, что должна изображать корабль.
Она помнила не сам праздник, а утреннее раздражение: у других кораблей были картонные трубы и перила, а у неё только парус на животе.
Отец, оказывается, сохранил свитер.
Элина свернула его и положила себе на колени.
Когда позвонил Эмиль, она ответила не сразу.
— Ты где?
— В бюро.
— Я знаю. Ты на работе или уже спишь?
— Разбираю пакет.
— Какой?
— Который ты привёз.
Эмиль помолчал.
— Там важное есть?
Она посмотрела на парус.
— Не знаю пока.
— Договор аренды ищи в синей папке. Тот человек завтра всё равно приедет. Я ему не отменял.
— Я могу прийти чуть позже.
— Ты так говоришь, будто мы встречаемся поесть. Он смотрит помещение. Ему нужен ответ, можем ли мы освободить его до декабря.
— В декабре было бы восемь месяцев.
— Да.
— Эмиль.
— Я умею считать, Элина.
В трубке что-то звякнуло. Он, вероятно, тоже ещё работал: брал частные заказы по вечерам и жаловался, что руки помнят резак даже во сне.
Она провела большим пальцем по белому парусу.
— Ты это видел? Мой красный свитер?
— Видел.
— Он его сохранил.
— Я положил в пакет.
— Я понимаю. Но отец…
— Элина, там под верстаком стояли три мешка. Если бы я их не разобрал, свитер уехал бы со всем остальным. Я не собираюсь сжигать твоё детство. Мне нужно только перестать платить за помещение, в котором никто не работает.
Она хотела ответить резко, но он говорил тихо, без привычной усмешки, и это лишало её удобного повода.
— Хорошо, — сказала она. — В десять.
— Правда?
— Я постараюсь перенести встречу.
— Опять постараешься.
— Эмиль, я сказала, что приду.
— Спасибо.
После разговора она записала на листке: «Дамир — позвонить в восемь». Потом подумала и зачеркнула. Мальчик уже строил утро вокруг этой встречи; у неё не было права сдвигать его только потому, что она сама три недели не могла разобрать пакет.
В девять поговорит с ним. В десять придёт к брату. Если уйти сразу, времени хватит.
Элина сложила бумаги обратно, оставив снаружи синюю папку и свитер. Из кухни пахло мокрой тряпкой: Тимур вымыл свою чашку и оставил тряпку в раковине, хотя Роза Павловна запрещала. Элина встала, расправила её на бортике и выключила свет.
На улице утих дождь.
В половине второго Элина откинула спинку кресла, поставила будильник на семь и закрыла глаза. Телефон оставался включённым. В их договорённости с Розой Павловной сон не считался нарушением дежурства, если она отвечала не позже четвёртого сигнала.
Ей приснилось, что она стоит в школьном коридоре в красном свитере. Парус тянет её вперёд, люди расступаются, и никак не удаётся остановиться у нужной двери.
Когда она проснулась, за окном уже работала мусороуборочная машина.
В карточке неподтверждённого обращения рядом с именем Эдуарда Ланина стояла вчерашняя дата.
Глава 2. Утро Эммы
Эмма проснулась во вторник от того, что во дворе кто-то долго пытался завести машину. Стартер схватывал, умолкал, снова начинал жалобно крутиться. Она лежала на боку и ждала, когда человек наконец перестанет. Потом поняла, что рядом никто не ворочается и не объясняет, что в такую сырость сначала нужно проверить аккумулятор.
Эдуард не пришёл.
Она посмотрела на часы. Семь четырнадцать. Свет за шторами был серый, без примеси солнечного цвета. На соседней половине кровати лежало сложенное одеяло, как она оставила его вчера вечером.
Сначала Эмма рассердилась.
Он умел исчезать из разговора, не выходя из комнаты. Мог открыть телефон, вспомнить срочное письмо, начать чинить то, что не ломалось несколько месяцев. После её решения уехать к сестре на время он пару раз уходил гулять до глубокой ночи. Возвращался тихо, будто это она устроила ему неудобство и теперь он великодушно не собирался будить её своим возвращением.
Но до утра раньше не оставался.
Эмма взяла телефон. Ни одного сообщения. Написала: «Ты где?»
Ответа не было.
Она встала, надела халат и пошла на кухню. На столе стояла чашка, из которой он пил вчера чай. Внутри по краю застыла тёмная полоска. Ключей на крючке не было. Куртки тоже. Значит, не пришёл и не ушёл рано. Просто не пришёл.
Эмма налила воду в чайник и положила в раковину чашку. Потом достала обратно. Почему-то захотелось, чтобы он сам её вымыл, когда вернётся.
Это было мелкое, сердитое желание. Позже она будет вспоминать его с таким стыдом, будто могла знать утром всё, чего ещё не знала.
* * *Накануне они говорили о полках. Эмма хотела забрать два стеллажа из маленькой комнаты, где работала дома. Эдуард сказал, что новые стоят недорого, можно купить, незачем разбирать старые. Она ответила, что эти подходят ей по размеру.
— Я оплачу новые, — предложил он.
— Я не прошу оплатить.
— Я просто предлагаю.
— А я просто хочу забрать свои стеллажи.
На этом разговор мог закончиться. Но Эдуард начал объяснять, что при перевозке крепления разболтаются, что в новой квартире может оказаться другая высота потолка, что сестра всё равно станет жаловаться на коробки. Эмма напомнила, что едет к сестре временно, а квартиру уже нашла. Он посмотрел на неё так, словно услышал об этом впервые.
Она говорила ему три раза.
— Ты всё решила, — произнёс он.
— Да.
— А я ещё пытаюсь разговаривать.
Эмма стояла возле окна, держа в руках металлическую линейку. Ей нужно было снять размер старого тканого полотна, чтобы заказать основу, и она так и не дошла до стола. Полотно лежало раскрытое, углы прижаты маленькими мешочками с песком.
— Ты пытаешься сделать вид, что решения ещё нет, — сказала она.
Он отвернулся. Взял телефон, посмотрел на экран и сразу стал другим: внимательным, собранным, почти испуганным. Вышел на балкон, прикрыл дверь.
Эмма вернулась к полотну. Считать сантиметры было легче, чем объяснять, почему она больше не хочет жить в комнате, где любое её решение считается временной эмоцией.
Из-за балконной двери доносились отдельные слова. «До завтра». «Я уже договорился». «Нет, не у тебя». Она не вслушивалась. Эдуард говорил по работе часто, и в последнее время она сама просила его закрывать дверь, если разговор затягивался.
Позже он вошёл, сел за стол и сказал:
— Во вторник у меня юрист.
Эмма подняла глаза.
— Хорошо.
— Ты даже не спросишь, зачем?
— Если хочешь сказать, скажи.
Он покрутил телефон в руках.
— Нужно некоторые вещи привести в порядок.
Она решила, что он говорит о разводе. Что наконец понял: речь не о новом шкафе, не о поездке, не о её усталости. На секунду почувствовала благодарность, хотя благодарить за принятие очевидного было обидно.
— Если понадобятся мои документы, скажи заранее, — ответила она.
Эдуард посмотрел на неё, открыл рот и закрыл. Потом сказал, что вечером встретится со знакомым и немного прогуляется.
— Не жди.
— Я не жду, — сказала Эмма.
Он ушёл. Она осталась с полотном, которое нужно было осторожно свернуть, прежде чем освобождать стол.
* * *В семь сорок телефон мужа всё ещё не отвечал. Вызов шёл долго, потом обрывался. Эмма написала ещё одно сообщение и сразу пожалела: оно получилось слишком сердитым.
«Если ты решил заставить меня волноваться, получилось. Теперь ответь».
Она перечитала. Не удалила. Не хотела делать вид, что не злится.
У сестры ещё спали. Звонить ей сейчас означало начать утро с нового разбора собственного брака. Эмма представила, как та садится в кровати, ищет очки и говорит: «Я же тебе говорила». Не позвонила.
Вместо этого открыла рабочий чат. Заказчица спрашивала, успеет ли она закончить покрывало к приезду родственников. Эмма ответила, что постарается, и тут же исправила: сможет подтвердить срок после сегодняшнего осмотра. Ей надоело давать людям обещания, которые потом приходилось выполнять ночами.
Она оделась. Выбрала старые брюки, тёплую кофту, собрала волосы. Завтракать не хотелось. Взяла кусок хлеба, откусила, положила обратно на тарелку и снова посмотрела на телефон.
В восемь десять позвонила Кире, сестре Эдуарда.
Та ответила бодро, с шумом улицы за спиной. Уже шла на работу.
— Он тебе не звонил? — спросила Эмма.
— Когда?
— Вчера вечером. Или ночью.
— Нет. Что случилось?
Эмма объяснила коротко. Не стала говорить о стеллажах, о линейке в руках, о фразе «я не жду». Всё это слишком легко превращалось в рассказ, где нужно было определить виноватого ещё до того, как человек ответит на телефон.
Кира сказала, что попробует позвонить сама. Потом спросила:
— Вы опять поругались?
— Мы давно разговариваем об одном и том же.
— Он переживает.
Эмма посмотрела на чашку мужа возле раковины.
— Я тоже.
Кира замолчала, затем пообещала написать, если он ответит.
* * *Звонок в дверь раздался, когда Эмма застёгивала сумку. Она подумала, что Эдуард потерял ключи. Рассерженно выдохнула и пошла открывать, уже готовая сказать, что взрослый человек может хотя бы позвонить заранее.
За дверью стояли двое. Мужчина показал удостоверение, назвал её имя, спросил, можно ли войти.
Эмма сначала посмотрела ему за плечо. В коридоре никого больше не было.
— Что с Эдуардом?
Сотрудник спросил, приходится ли она женой Ланину Эдуарду. Назвал отчество. Она кивнула и услышала собственное дыхание, внезапно слишком громкое в узкой прихожей.
Ей предложили сесть.
Эмма осталась стоять.
— Скажите.
Дальше слова приходили отдельно. Найден мужчина. Документы. Предварительно установлена личность. Признаки насильственной смерти. Нужно будет выполнить необходимые действия, связаться с родственниками, ответить на вопросы о последнем вечере.
Она сказала, что они ошиблись.
Не потому, что действительно была уверена в ошибке. Просто другой фразы у неё ещё не было.
Сотрудник не спорил. Повторил то, что мог сообщить, спокойно, без подробностей, которые могли бы стать картинками. Спросил, есть ли рядом человек, которому можно позвонить.
Эмма назвала сестру. Не смогла сразу найти её номер, хотя звонила ей почти каждый день. Телефон показал рабочие чаты, непрочитанные сообщения, фотографию покрывала. Она листала не туда.
Мужчина подождал. Номер нашёлся.
Когда сестра ответила, Эмма сказала:
— Приезжай, пожалуйста.
— Что случилось?
— Приезжай.
Она не смогла произнести слово «убили». Оно было слишком большим для собственной кухни, где ещё грелся чайник и лежал надкушенный хлеб.
* * *Вопросы о последнем вечере оказались точными и простыми. Во сколько он ушёл? В чём? На своей машине? К кому собирался? Были ли необычные звонки, конфликты, угрозы?
Эмма отвечала, иногда останавливалась, исправлялась. Время ухода не помнила до минуты. Сказала промежуток. Куртку описала. Машина осталась во дворе: он ушёл пешком. Знакомого не назвал. Во вторник собирался к юристу.
Когда спросили о конфликтах, она замолчала.
Сотрудник повторил вопрос иначе, и Эмма поняла, что сейчас может промолчать о разводе. Сказать «обычные семейные дела». Оставить последний вечер чистым, без стеллажей и закрытой двери. Никто из присутствующих ещё не знал.
— Мы собирались расстаться, — сказала она.
Слова прозвучали очень тихо.
Мужчина записал и спросил, как давно они обсуждали это. Не посмотрел на неё с осуждением, не попытался утешить тем, что всё это теперь неважно. Эмма ответила. От конкретного вопроса стало легче продолжать.