Мне снова двадцать семь
- -
- 100%
- +
Перед выходом Аля подошла к нему сама. Была в простой футболке, волосы стянуты резинкой, на щеке маленький след от подушки. Она поцеловала его, не спрашивая и не проверяя, как вчера. От её губ пахло зубной пастой. Роман успел положить руку ей на талию, но она уже отступила, подхватывая сумку.
— Я после обеда. Суп в холодильнике.
— Знаю.
— Не разогревай всю кастрюлю.
Он поднял глаза.
Она рассмеялась.
— Всё, ушла.
Он проводил её до двери. Потом вернулся в спальню и впервые за два дня посмотрел на себя в большое зеркало без жены рядом.
Мужчина в зеркале был вполне знакомым. Седые волосы, которые надо было подстричь возле ушей. Плечи чуть вперёд, живот, след от резинки домашних брюк. Роман выпрямился. Сделал это ещё раз, уже не для зеркала: спина отозвалась, но держаться прямо было возможно.
В шкафу висела голубая рубашка для юбилея. Аля купила её ему ещё в апреле, сказала, что серая делает его похожим на человека, который пришёл проверять проводку. Он тогда возразил, что проводку иногда полезно проверять даже на свадьбах.
Роман достал голубую рубашку. Сменил футболку, застегнул пуговицы. Верхняя не сошлась свободно. Он оставил её расстёгнутой и аккуратно расправил воротник.
Перед выходом нашёл в ящике маленькие ножницы и подрезал торчащий волос над ухом. Получилось криво. Он сердито убрал ножницы, но рубашку снимать не стал.
***Борис открыл дверь с кухонным полотенцем через плечо.
— Ты чего нарядный?
— Других нет.
— У тебя их больше, чем у меня родственников.
Роман прошёл в кухню. На столе лежали кусочки варёной картошки, рядом стояла миска. Борис делал салат. После смерти Галины он научился готовить пять или шесть блюд и повторял их без малейшей попытки оправдаться. Если гости не предупреждали заранее, ели то, что попадало на сегодняшний день.
— Чай?
— Давай.
Борис положил нож, налил воды в чайник. Они знали друг друга достаточно долго, чтобы не спрашивать о погоде, когда один специально пришёл поговорить. Роман сел, достал телефон и положил на стол.
— С Алей случилось.
Борис перестал двигаться.
— Что?
— Она… Сейчас покажу.
Он открыл фотографию, сделанную утром. Аля стояла в прихожей с сумкой и сердито щурилась: он попросил её задержаться, когда она уже опаздывала. Снимок она разрешила показать Борису, только велела не пересылать.
Друг взял телефон, посмотрел. Вернул.
— Хорошая была.
Роман почувствовал, как внутри у него сжалось.
— Она есть.
— Я не про то. Фотография старая, говорю, хорошая. Ты напугал меня.
— Это сегодня.
Чайник зашумел. Борис выключил его раньше времени.
Объяснение вышло короче, чем Роман ожидал. Друг несколько раз спросил одно и то же, посмотрел снимок ещё раз, потребовал показать вчерашние сообщения дочери. Роман не стал давать телефон, только прочитал вслух две строки, где Ирина писала об анализах. Потом сказал, что, если Борис не верит, может прийти к ним сам.
— Приду, — ответил тот. — Только не сегодня. Мне сперва в голове место освободить.
Он снова включил чайник. Достал две чашки, одну поставил на стол, другую зачем-то вернул в шкаф. Посмотрел на неё, хмыкнул и снова достал. Роман молчал.
— А тебе ничего? — спросил Борис наконец.
— Ты меня видишь.
— Вижу.
Друг налил чай. Сел напротив, отодвинул миску с картошкой.
— Повезло, — сказал он. — Наверное.
Роман посмотрел на него.
— Наверное?
— Я не знаю, Ром. Ты пришёл, думаешь, я тут за десять минут пойму? Я ещё вчера думал, что у меня сосед самую большую глупость в жизни сделал, поставил сплошной забор на той стороне, откуда солнце. Сегодня, оказывается, у вас совсем другие новости.
Он потёр щёку ладонью, шумно выдохнул.
— Она хоть рада?
— Да. То есть пугается. Потом рада. Купила брюки.
— Значит, рада.
Роман невольно улыбнулся. Борис придвинул к нему сахарницу.
— Я бы Галку такую увидел, — сказал он тихо.
Роман не ответил. Галина умерла шесть лет назад. В последнее время Борис редко говорил о ней, но чашку с отколотой ручкой, которую она считала своей, до сих пор держал на верхней полке.
— В любом возрасте, — добавил друг. — Хоть в девяносто.
Роману стало стыдно за то, что он пришёл сюда со своим страхом. Он уже хотел сказать, что всё, конечно, хорошо, просто неожиданно, но Борис отмахнулся, будто услышал.
— Это я про себя. Ты-то чего молчишь?
Роман обхватил чашку.
— Она меня поцеловала сегодня. А я стою, как начальник пришёл.
Борис посмотрел на его голубую рубашку. На этот раз шутить не стал.
— Нравится?
— Кто?
— Рубашка твоя. Кто же. Жена.
— Очень.
Слово получилось громче, чем Роман хотел. Он понизил голос, хотя в квартире больше никого не было.
— Я вчера смотрю, как она шарф завязывает. И думаю… Не знаю, что думаю. Хочется подойти. А потом она поворачивается, и я вижу себя рядом. Старика.
Борис подвигал чашку по столу.
— Ты и позавчера им был.
— Позавчера мы оба были.
Они помолчали.
— Я тебе тут не советчик, — сказал Борис. — Я после Галиной смерти полгода с кассиршей нормально разговаривать не мог. Думал, все на меня смотрят, как на человека, у которого из сумки что-то высыпалось, а он не замечает. Может, и на тебя никто особенно не смотрит.
— Я сам смотрю.
— Ну вот. С этим труднее.
Борис встал, взял нож и принялся резать огурец. Роман сидел, прислушиваясь к ровному стуку о доску. Ему стало легче не от сказанного, а от того, что разговор можно было на время прекратить и не считать его неудачным.
— Поможешь? — спросил Борис и достал для него второй нож.
Роман вымыл руки, взял картофелину. Они доделали салат, и Борис вдруг вспомнил про дачу.
— Павел спрашивал, ты ещё думаешь продавать или уже передумал.
— Думаю.
— Я ему так и сказал. Номер твой без спроса не дал.
— Правильно.
Борис вытянул из-под газеты листок с напечатанными фотографиями. На них была вода, невысокий деревянный дом и двое мужчин возле машины. Роман узнал одного: двоюродный брат Бориса, живший в Карелии. Второй был хозяином соседнего дома, у которого можно было снять комнаты.
— Это он прислал? — спросил Роман.
— Да. Говорит, лучше к августу. В июле у них свои приедут.
Они собирались съездить туда уже третий год. Первый раз у Бориса заболела сестра. Во второй Роман всё лето менял на даче водопровод, который зимой лопнул в двух местах. Этой весной они договорились, что хотя бы начнут узнавать дорогу и жильё, иначе снова останется только фотография воды.
— На машине я не хочу, — сказал Роман.
— Я тоже. Доедем поездом, там разберёмся.
— Не «разберёмся». Надо заранее, кто встретит и куда.
— Так ты же для этого и едешь.
Роман поднял на него глаза. Борис усмехнулся, но потом сказал уже серьёзно:
— Ладно. Я сам спрошу. И про комнаты, и про встречу. Ты пока не отказывайся.
Роман рассматривал фотографию. Вода была серой, совсем не такой, ради которой обычно отправляют открытки. У края снимка торчала половина чужого пальца. Ему нравилось именно это: кто-то вышел из дома, поднял телефон и снял то, что видел каждый день. Там можно было просто находиться. Не поправлять забор, не проверять насос, не обещать детям, что к их приезду всё заработает.
— Не отказываюсь, — сказал он.
***По дороге домой Роман зашёл в парикмахерскую. Молодой мастер спросил, как стричь. Роман ответил: как обычно, только потом вспомнил, что пришёл сюда впервые.
Мастер не смутился. Попросил снять очки, подвёл машинку к виску. В зеркале Роман увидел свою голову в чужих руках и почему-то перестал переживать из-за криво подрезанного волоса. Ошибку можно было убрать. Для этого даже не требовалось становиться моложе.
После стрижки он долго искал в кошельке мелкую купюру, пока мастер не показал на терминал. Расплатился, вышел, провёл ладонью по прохладному затылку. На витрине соседнего магазина стояла пара лёгких ботинок. Он посмотрел на цену, подумал о старых, ещё целых, и пошёл дальше.
Через двадцать шагов вернулся.
Ботинки оказались удобными. Продавец предложил ещё одни, дешевле, но у тех жёсткий край давил под косточкой. Роман выбрал первые. Попросил коробку: дома пригодится для мелких деталей. Пока продавец убирал внутрь старые ботинки, Роман стоял на коврике в новых и осторожно перекатывался с пятки на носок.
Он не чувствовал себя молодым. В правом колене тянуло после долгой ходьбы, очки опять оставили след на переносице. Но обувь не жала, воротник голубой рубашки был приятен коже, а стриженый затылок обдувал ветер.
Дома Али ещё не было. Роман разогрел суп в маленькой кастрюле, поел и помыл за собой тарелку. Потом достал дачные фотографии. Выбрал пять: дом, кухня, сад, крыльцо, сарай. Оставил и трещину, и просевшие доски.
Павлу он ничего не отправил. Сложил снимки в отдельную папку на телефоне и написал название: «Обсудить с Алей».
Телефон предложил сделать из них памятный ролик под музыку. Роман отказался.
Глава 5. До субботы
Римма поверила не сразу, но спорить перестала быстро. Она усадила Алю у окна, позвонила Роману, выслушала, несколько раз сказала «господи» и потребовала, чтобы подруга больше не начинала разговор словами «у меня небольшая перемена».
Потом они выпили чай. Римма разглядывала её открыто, без всякой деликатности, поворачивала к свету, просила улыбнуться, наклонить голову. Аля терпела, пока подруга не сунула пальцы ей в волосы.
— Хватит. Я ещё не кукла.
Римма отдёрнула руку.
— Да я вижу. Куклы приятнее разговаривают.
Она села на своё место, возле машинки, и долго молчала. Из приоткрытого окна тянуло запахом мокрого асфальта. Во дворе кто-то волок по земле металлическую лестницу; неприятный звук то приближался, то пропадал.
Аля посмотрела на рабочий стол. Два платья висели на стойке, прикрытые прозрачными чехлами. Вчера утром ей казалось, что эти вещи находятся в другом мире, где она пока не обязана появляться. Теперь они опять были просто работой, которую надо закончить к субботе.
— Ты бока уже забрала?
— Да.
— На обоих?
— На обоих. Ты же не пришла.
Аля сняла чехол с зелёного платья. Провела пальцами по новому шву. Римма сделала всё аккуратно; оставалось отпарить и проверить подол после примерки. Аля вчера должна была помочь с этим, а позавчера — с рукавами. Она уже забыла, как утром в среду собиралась сюда, прежде чем подошла к зеркалу.
— Прости.
— За это не надо, — сказала Римма. — Я бы тоже, наверное, не пришла. Только ты могла позвонить раньше. Я тут и обижалась, и волновалась, очень неудобно совмещать.
Аля повесила платье обратно.
— Я не знала, как.
— Ну теперь знаешь. Звонишь и говоришь: Римма, случилось невозможное, сегодня рукава сама.
Они обе засмеялись. Римма смеялась громко, запрокинув голову, потом вдруг прижала ладонь к губам. Аля подошла к ней, но подруга махнула: стой там, сейчас пройдёт.
Не прошло. Римма заплакала, сердясь на каждую слезу. Из ящика вытащила кусок подкладочной ткани, посмотрела, положила обратно и пошла за платком.
Аля осталась возле стола. Ей хотелось броситься следом, обнять, сказать, что ничего плохого не произошло. Но она уже заметила, как Римма смотрит на её шею, руки, тёмные волосы. Говорить «ничего не изменилось» было бы почти жестоко.
Подруга вернулась с бумажной салфеткой и красным носом.
— Я рада, — сказала она. — Не думай.
— Я не думаю.
— Думаешь. Я бы подумала.
Римма села и потянула к себе коробку с нитками.
— Ладно. Давай хоть платье сделаем. Оно, слава богу, само за ночь не уменьшилось.
***Они работали вместе больше двадцати лет, с перерывами и в разных местах. В последние годы Римма принимала заказы дома: одна комната была отдана машинкам, гладильной доске и большому столу, который её покойный муж когда-то собрал из двух одинаковых письменных. На стыке оставалась узкая щель. Если положить туда булавку, она непременно исчезала, а потом находилась в самом неподходящем месте.
Аля знала каждый ящик. В верхнем слева — нитки ходовых цветов, в нижнем — «пригодится», которое обычно не пригодилось бы никому, кроме них. За дверцей шкафа на длинном гвозде висели лекала. Среди них до сих пор болталась выкройка школьного сарафана Ирины, принесённая Алей вместе со старыми запасами много лет назад. Бумага пожелтела, имя было написано рукой Али, молодой ещё тогда, когда это не требовало отдельного объяснения.
Она сняла выкройку сарафана, разгладила угол.
— Ты зачем её хранишь?
— Размер удобный. Под девочку заказ бывает.
— Ира этот сарафан всего полгода носила.
— Зато выкройка живёт прилично.
Аля повесила её обратно. Свою школьную форму Ирина давно не помнила, а бумажная копия её детского тела всё ещё занимала здесь место. От этой нелепой сохранности Аля чуть не заплакала сама.
Она села к зелёному платью. Римма закончила второе, тёмно-синее, и разложила на столе пояс, который заказчица накануне попросила сделать «какой-нибудь праздничный, но без праздника». Они минут пять обсуждали эту формулировку, перебирая остатки ткани.
— Может, просто не отдавать? — предложила Аля. — Будет без праздника.
— Сестра жениха. Ей нельзя не отдать, она тогда всем испортит.
Обе заказчицы приходились друг другу сёстрами. Одна любила, чтобы вещь сидела свободно, другая — чтобы свободно сидели все остальные. Они заказали платья на одну свадьбу, пообещали не сравнивать и с первой примерки только этим и занимались.
Римма заранее предупредила, что придут в два. Аля решила успеть всё к половине второго. Молодые пальцы слушались легко, игольное ушко было видно без очков. Она несколько раз вдевала нитку просто потому, что могла, пока не заметила взгляд подруги.
— Не хвались, — сказала Римма.
Аля опустила руки.
— Я не специально.
— Знаю. Всё равно завидую.
На этот раз в голосе не было слёз. Аля улыбнулась и взялась за подол.
Первые полчаса всё шло прекрасно. Она легко наклонялась, не берегла спину, быстро вставала за мелочами и даже поймала катушку, покатившуюся со стола. Затем решила, что пояс надо сделать иначе, распорола уже готовый край и разложила детали заново. Римма спросила, зачем. Аля объяснила, что так будет лучше смотреться.
— Будет, — согласилась подруга. — Только у нас час.
— Успеем.
Через сорок минут зелёное платье по-прежнему висело неотпаренным, а пояс лежал у Али на коленях в трёх частях. Она ошиблась не руками: руки сделали ровно то, что она велела. Просто новое решение требовало ещё одной детали, которой не было в оставшемся куске.
Римма подошла, оценила, молча достала из нижнего ящика узкую полосу ткани.
— Откуда?
— Оттуда. Я же не всё выбросила, когда ты сказала.
Аля сжала губы. В обычный день у неё нашёлся бы ответ про склад ненужных обрезков. Сейчас она взяла полосу и сказала спасибо.
Пояс закончили за десять минут до звонка в дверь. Римма успела пройти утюгом по зелёному платью, Аля собрала нитки с пола и заметила, что руки дрожат от спешки. Тело стало молодым, а привычка переделывать чужую готовую работу в последний момент нисколько не постарела.
***Сёстры вошли одновременно, каждая с пакетом. В первом лежали туфли, во втором тоже, но им обеим требовалось пространство, как будто они принесли чемоданы.
Римма познакомила их с Алей по имени. Про прежние встречи ничего не сказала. Заказчицы видели её дважды до этой недели, но сейчас не узнали. Та, что выбирала зелёное платье, доброжелательно спросила, давно ли она помогает Римме Юрьевне.
Аля открыла рот.
— Давно, — ответила подруга из-за ширмы. — Снимайте вашу кофточку. Она узкая, через причёску не протащим.
Примерка началась с разговора о свадьбе. Невеста отказалась от одного из конкурсов, и старшая сестра сочла это личным покушением на веселье. Младшая возразила, что ползать под верёвкой в дорогом платье действительно не хочется. Старшая сказала, что никакой верёвки ещё не было, всё только обсуждали. Пока они спорили, Аля присела возле подола и прикрепила булавку.
— Девушка, вы мне вот здесь не перетяните, — предупредила хозяйка зелёного платья. — Мне сидеть надо будет.
— Я длину смотрю.
— Всё равно. Молодые любят, чтобы всё тесно.
Аля хотела сказать, что её собственная дочь старше некоторых невест, но прикусила язык. Римма поймала её взгляд в зеркале и отвернулась, скрывая улыбку.
Платье сидело хорошо. Хозяйка прошлась по комнате, подняла руки, села на стул, затем на другой, потому что первый показался ей слишком низким. Аля следила за тканью, за линией плеч, за тем, как подол возвращается на место. Это она умела. Не благодаря сегодняшней коже и хорошему зрению, а потому, что много лет разглядывала людей именно так, пытаясь сделать вещь удобной для их движения.
Синее платье потребовало небольшой поправки. Старшая сестра встала перед зеркалом, приподняла подбородок и сообщила, что стала выглядеть старше.
— Чем когда? — спросила Римма.
— Чем я есть.
— Тогда снимем пояс. Он вам не нужен.
Аля застыла с коробкой булавок. Пояс, из-за которого они едва успели, оказался лишним. Без него платье действительно смотрелось легче. Заказчица повертелась, согласилась и попросила упаковать пояс отдельно: вдруг потом пригодится.
Римма не стала смотреть на Алю. От этого было хуже. Пока сёстры переодевались за ширмой, она убрала булавки с зелёного платья и поправила строчку на синем. Пояс положили в отдельный пакет.
Когда сёстры ушли, они ещё некоторое время молчали. Аля свернула оставшиеся лоскуты, убрала булавки. Потом сказала:
— Надо было оставить, как ты сделала.
— Надо было сначала спросить, нужен ли он вообще.
Аля кивнула. Подруга поставила чайник и достала две тарелки. В одной лежал кусок вчерашнего пирога, в другой — два маленьких помидора.
— Это обед?
— Это выбор. Я надеялась, ты принесёшь что-нибудь.
Аля посмотрела на свои покупки: нитки, резинка, застёжка, которую Римма просила ещё во вторник. Ничего съедобного.
— Забыла.
— Я заметила.
Они разделили пирог и помидоры поровну. На столе осталась плата за работу; Римма отсчитала Алину долю, отложив за те операции, которые сделала сама. Раньше она иногда махала рукой: потом сочтёмся. Сегодня посчитала сразу. Аля не возразила. Деньги были нужны обеим, и никто не обязан был платить за её два дня отсутствия из собственного кармана.
Римма убрала свою часть в конверт. На нём было написано «ПОЕЗДКА».
— Какая? — спросила Аля.
— С группой на три дня. В июле. Я тебе говорила.
— Ты говорила, что подумаешь.
— Подумала.
Аля почувствовала неожиданную досаду.
— Мы же хотели вместе куда-нибудь.
— Хотели. Ты в прошлом году не могла. В этом у вас юбилей, потом дача, потом у Тимки отпуск. Я записалась с Нелей.
Неля была соседкой Риммы, с которой они ходили в бассейн. Аля считала её немного скучной: та подробно рассказывала о пересадках и скидках, не замечая, когда слушателю уже всё понятно. До сегодняшнего дня Аля не думала, что именно с ней подруга может предпочесть путешествовать.
— Хорошо, — сказала она.
Римма подняла глаза.
— Аля.
— Я правда говорю, хорошо.
Подруга вздохнула. Встала, убрала тарелки. На правой руке у неё припух сустав, и Аля заметила, как она перехватывает блюдо, избегая нажима. Молодые собственные пальцы вдруг показались ей неловкими, слишком заметными.
Она потянулась помочь, но Римма уже поставила всё в раковину.
— Ты мне завтра нужна будешь? — спросила Аля.
— Нет. Заказы отдали. Я вечером к Неле, мы маршрут смотрим. А утром спать буду сколько влезет.
Аля хотела напомнить про старые брюки, которые давно лежали в пакете на переделку. Вместо этого закрыла пакет со своими ножницами.
— Тогда в понедельник созвонимся.
Римма проводила её. Уже у двери, когда Аля повернулась, чтобы взять забытую резинку, подруга обняла её сзади за плечи и прижала к себе. Неловко, крепко, как обнимают человека, который сейчас уйдёт, а сказать всё по порядку уже не успеешь.
— Хорошо, что ты пришла, — сказала она.
Аля накрыла её руки своими. Они постояли, глядя в открытую дверь квартиры. На лестнице хлопнула дверь этажом ниже, и Римма отпустила.
— Ножницы не забудь. Ты без них ещё два дня будешь молодеть, а мне тут нечем работать.
***Домой Аля пошла длинной дорогой. Роману написала, что закончила и немного пройдётся. Он ответил фотографией ботинок. Она увеличила снимок, поняла, что это новые, и написала: «Красивые». Муж прислал большой палец. Аля рассмеялась и убрала телефон.
В городе всё время что-нибудь менялось. Там, где раньше продавали светильники, теперь наливали кофе. Магазин посуды исчез, оставив на стекле светлый прямоугольник от вывески. Аля плохо запоминала новые названия. Ей было проще сказать «возле бывшей аптеки», хотя аптеки не было уже семь лет.
На Сибирской она остановилась у витрины, которую прежде не замечала. За стеклом висели небольшие листы: чёрный чайник, лодка, несколько деревьев, женская спина у окна. Под деревьями бумага оставалась белой, и всё же Аля сразу видела снег. Она подошла ближе. По чёрному стволу тянулись тонкие светлые линии, каждая немного неровная.
Рядом лежал резиновый валик и кусочек материала с вырезанным рисунком. На листке было написано: «Линогравюра. Занятие для начинающих. Суббота, 12:00».
Аля знала слово, но не представляла, как всё происходит. В школе они делали что-то похожее из картошки. Потом ей иногда хотелось рисовать узоры для ткани, но каждый купленный блокнот постепенно занимали размеры, списки, телефонные номера. Она могла вспомнить несколько рисунков, которые собиралась закончить. Не могла вспомнить, куда делись сами блокноты.
Внутри кто-то двигал стулья. Аля взялась за ручку двери, отпустила, опять взялась и вошла.
Небольшая комната пахла краской, мылом и кофе. У дальней стены стоял тяжёлый стол, на полках лежали папки. Женщина в сером фартуке переставляла стопки бумаги; на её запястье был широкий синий след.
— Здравствуйте. Вы записаны?
— Нет. Я только спросить.
— Спрашивайте.
Женщина не бросила работу. Аля неожиданно обрадовалась: пока та держала бумагу, можно было не чувствовать себя главным происшествием в комнате.
— Это для тех, кто умеет рисовать?
— Это для начинающих. Но рисовать тоже придётся.
— А если плохо?
— Тогда начнём с простого.
Аля посмотрела на чайник в витрине. В нём было что-то смешное и важное одновременно: кривоватый носик, толстая ручка, белый овал на боку. Она сама никогда не позволила бы себе нарисовать чайник таким неправильным. А этот хотелось рассматривать.
Женщина представилась Диной Аркадьевной, объяснила, сколько длится занятие и что входит в стоимость. Свободных мест осталось два. Материалы для первой работы выдавали здесь; своё можно было принести позже.
— Позже тоже есть?
— Занятия? Да. Несколько раз в неделю. Но вы сначала попробуйте, может, вам не понравится.
Аля достала телефон. Цифра, которую назвала Дина, почти совпала с её сегодняшним заработком. После двух пропущенных дней она получила меньше обычного. Можно было убрать деньги на продукты и записаться когда-нибудь в другой раз.
— Завтра в двенадцать? — спросила она.
— Да.
Аля записалась. Назвала имя, фамилию и номер телефона, оплатила занятие. Дина отправила ей сообщение с временем и коротким напоминанием взять одежду, которую не жалко испачкать.