Мне снова двадцать семь

Глава 1. Двадцать семь

Роман поднял глаза от телефона и спросил:

— Вы к кому?

Аля остановилась в дверях кухни. Правая рука всё ещё держала халат на груди, хотя пояс был завязан. За то время, пока она шла от ванной, узел успел сползти на бедро; раньше пояс всегда находил на ней место и оставался там.

— Рома.

Он посмотрел на неё внимательнее. Потом встал, отодвинув стул так резко, что ножка ударила по батарее.

— Алевтина!

Она хотела сказать, что кричать не надо. Именно так и хотела — с привычным утренним раздражением, потому что в соседней квартире ребёнок ещё спал, а Роман, когда пугался, делался громче всех. Но он звал её так, будто она находилась в другой комнате, и Аля не смогла произнести ни слова.

В чашке перед ним плавал чайный пакетик. Он уже положил себе две ложки сахара, а третью, полную, держал над чашкой. Сахар посыпался на клеёнку.

— Она где? — спросил он.

— Здесь.

Аля показала на себя. Нелепо, всей ладонью, будто представлялась на собрании. Роман опустил ложку.

— Филя привёл?

— Нет.

— Тогда как вы вошли?

Она опёрлась о косяк. Под пальцами была знакомая неровность: в прошлом году он красил дверь и обещал потом пройтись шкуркой. Пятно краски выпирало маленьким твёрдым язычком. Аля провела по нему ногтем, и от этого простого движения стало легче. Дверь была прежняя. Кухня была прежняя. Рома стоял в серой футболке, надетой наизнанку, и не узнавал её.

— Я проснулась. Пошла умыться. Посмотрела в зеркало.

Он не ответил. Оставил телефон на столе, словно боялся выпустить её из виду, и боком прошёл мимо. Она прижалась к косяку, давая ему место.

В спальне он позвал её ещё раз. Тише.

Аля слышала, как скрипнуло кресло. Он отодвинул его, хотя за креслом не могла спрятаться даже девятилетняя Леся, когда приезжала в гости. Потом распахнул дверцу шкафа.

— Ром, ты чего там ищешь?

— Подождите.

Она вернулась на кухню и села на свой стул у окна. На столе лежал список гостей. Вчера Ирина прислала окончательный вариант, Аля переписала его от руки и обнаружила, что дочь забыла Римму. Дочь никого не забыла: Римма стояла в строке «мамины», вместе с неназванными людьми, которых предлагалось вписать позже. Но Але это не понравилось, и они минут десять спорили по телефону, после чего Роман сказал, что до их золотой свадьбы они могут и не дожить, если продолжат делить живых гостей на категории.

Теперь внизу списка виднелась её вчерашняя приписка: «Римма одна, Борис двое?» Она узнала нажим, сорванную верхушку буквы и синее пятно на точке. Затем увидела руку, лежащую рядом с бумагой.

Кожа была гладкая. Косточки выступали меньше, чем вчера. На среднем пальце осталась небольшая рабочая неровность сбоку, но длинного белого следа возле запястья не было. Аля повернула кисть. Провела по месту, где когда-то рассекла кожу разбитой банкой.

Банку разбил Тимоша. Он только пошёл в школу, залез за вареньем и уронил её с полки. Она сама тогда вытирала пол, не позволив ему трогать осколки, а потом три дня сердито держала руку над раковиной, когда мыла посуду.

След исчез.

Роман вернулся. В спальне осталась гореть люстра.

— Так, — сказал он. — Давайте спокойно.

Аля подняла на него глаза. С утра у него всегда припухали веки, а седые волосы на правой стороне стояли почти вертикально. Она привыкла, что он замечает это уже после завтрака, у зеркала в прихожей, и приглаживает мокрой ладонью. Сегодня ему было не до волос.

— Я пытаюсь, — сказала она.

— Где моя жена?

— Рома. Я твоя жена.

Он посмотрел на лежавшую на столе руку. Потом на халат.

— Это её.

— Моё.

— Вы снимите.

Аля уставилась на него.

— А под ним у меня что, по-твоему?

Он отвёл глаза. Сразу, привычно, не успев решить, верит ей или нет. И она неожиданно разозлилась. Встала, подтянула узел халата и протянула ему телефон, который оставила на подоконнике.

— Код знаешь. Открой.

— Телефон ничего не значит.

— Значит, что я его не украла у тебя из кармана. Он мой. Открой.

Роман взял аппарат. Набрал шесть цифр, медленно, одним указательным пальцем. На экране появилась фотография Леси возле качелей. Он посмотрел, затем положил телефон возле сахарницы.

— Как зовут её мать?

— Ром, ты сейчас про мою маму или про Лесину?

— Вашу.

— Серафима. Ты называешь её тёщей, когда сердит на меня, хотя она двадцать четыре года как умерла. Последний раз в субботу, когда я не дала тебе переставить шкаф. Точно тем же тоном, что она.

Роман сел.

Аля тоже села. Слова вышли слишком легко, почти по-домашнему. От этого сделалось ещё страшнее: будто она могла продолжить обычную семейную ссору, а он останется на другой стороне стола, один на один с молодой женщиной в халате его жены.

— Ириша знает? — спросил он.

— Я ещё никому не звонила.

— Кому-нибудь надо.

— Знаю.

За окном скрежетнула мусоровозная машина. Мужчина в оранжевом жилете вышел во двор и потянул контейнер. Аля смотрела, как колёса подпрыгивают на трещине асфальта. У него был обыкновенный рабочий день, и ей хотелось крикнуть, чтобы он остановился и объяснил, как можно дальше тянуть контейнер, когда такое случилось.

Роман кашлянул.

— Голос другой.

Она сглотнула. Голос действительно стал выше и звонче. Сначала, в ванной, ей показалось, что это от страха. Она сказала зеркалу «ну хватит» и услышала себя из старой записи, где поздравляла Ирину с первым сентября. Только сейчас между ней и этим голосом не было ни магнитофона, ни шипения плёнки.

— Наверное, — ответила она.

Он посмотрел на её шею. Она машинально прикрыла её краем халата.

— Тебе холодно? — спросил он.

Аля покачала головой.

Он впервые обратился к ней на «ты» и не поправился. Она ещё боялась радоваться: всё могло оборваться от какого-нибудь лишнего движения.

— Вчера… — начал он и замолчал.

Аля ждала.

— Вчера ты чем ужинала?

— Тем же, чем ты. Картошкой, огурцом и твоим неприятным выражением лица.

— Аля.

Имя он произнёс осторожно. Она закрыла рот, потому что губы внезапно задрожали.

— Что?

— Только давай сейчас без этого.

Она кивнула. Стянула со стола край бумажного полотенца, оторвала неровный кусок и прижала к глазам. Бумага пахла картоном. Роман потянулся, хотел взять её за локоть, но остановился прежде, чем прикоснуться.

— Можно? — спросил он.

Она посмотрела на его протянутую руку. Большой палец согнулся не до конца; сустав беспокоил его с зимы. На тыльной стороне лежала россыпь тёмных пятнышек. Ей никогда прежде не приходило в голову разглядывать руку мужа отдельно от него самого.

— Рома, — сказала она. — Да что ты.

Он положил ладонь ей на предплечье.

Тепло было обыкновенное. Ни толчка, ни внезапного возвращения к прежнему лицу. Его короткие пальцы чуть сжали её предплечье, а потом он начал гладить её по руке, всё в одном месте, как гладят испуганного ребёнка, не зная, где у него болит.

Аля заплакала. Не всхлипнула и не закрыла красиво лицо ладонями, а заплакала сразу, с разжатым ртом, так что дышать стало неудобно. Он подвинул к ней сахарницу, затем понял, что нужна вода, поднялся, нашёл стакан и долго держал под краном, пропуская тёплую.

— Я не знаю, — говорила она. — Ромка, я ничего не знаю.

— Сейчас, — ответил он. — Сейчас.

Вода лилась мимо стакана. Он заметил это, выругался вполголоса и закрыл кран.

Через двадцать минут они стояли перед зеркалом в прихожей.

Аля умылась и надела домашнее платье. Оно раньше сидело свободно, теперь висело на ней чужой вещью. Она заколола ткань на талии двумя английскими булавками, а рукава оставила как есть. Волосы доходили почти до плеч — тёмные, густые, без вчерашней краски у корней. Именно это пугало её больше гладкой кожи. Кожу ещё можно было попытаться принять за оптический обман. Волосы она вчера вечером сама накручивала на две большие липучие бигуди; они были короче, реже и плохо слушались на затылке.

Роман держал раскрытый альбом. На фотографии Аля стояла возле деревянной горки, прижимая к боку годовалого Тимошу. Рядом Ирина щурилась на солнце. Снимок пожелтел по краям; младший ребёнок тянул за ворот её платья, а старшая дочь держала в руке неизвестно зачем снятую сандалию.

— Восемьдесят пятый, — сказал Роман.

Аля знала. Она вспомнила тот день не целиком, а запахом нагретой горки и обидой: Роман обещал вернуться к обеду, но приехал позже, и дети успели устать до того, как он достал фотоаппарат. На самом снимке никакой обиды не было. Она смотрела в объектив, молодая, сильная и уже тогда невыспавшаяся.

— Двадцать семь, — сказала она.

Роман подвёл альбом ближе к зеркалу, но отражение сделало фотографию неудобной для сравнения. Он развернул её обратно, потом встал рядом с женой, держа снимок перед собой.

От этого им пришлось увидеть себя вместе.

У Али оборвался ещё не начавшийся вопрос. Она была ниже мужа, как и всегда. Левое плечо чуть опущено, на правой щеке при улыбке — небольшая ямка, которую она давно перестала замечать. Рядом стоял Роман с седой головой, глубокими складками возле рта и той особенной осторожностью в шее, с какой он в последнее время поворачивался к собеседнику.

Он закрыл альбом.

— Ире позвоним.

Аля не стала его удерживать. Сама достала телефон и набрала дочь.

Ирина ответила не сразу. В трубке что-то зашуршало, потом прозвучало короткое:

— Мам, я выхожу уже. Что там со списком?

— Ириш, ты можешь к нам приехать?

— Когда?

— Сейчас.

Шорох прекратился.

— С папой что?

— С папой ничего. Со мной.

Роман стоял у стола в прихожей. Альбом лежал перед ним, закрытый, и он разглаживал ладонью выцветшую обложку.

— Что у тебя? Давление? — спросила Ирина.

— Я не знаю.

— Мама, конкретно. Где болит?

Аля посмотрела на мужа. Он поднял голову. Ей захотелось попросить, чтобы он объяснил, но она уже знала: объяснить пока нечего, кроме того, что есть.

— Нигде не болит.

— Тогда почему ты так говоришь?

— Потому что я… Ира, лучше приезжай.

— Папе трубку дай.

Она передала телефон. Роман выслушал, сказал «да» и «нет», затем посмотрел на жену и отвёл глаза.

— Не по телефону. Ты приезжай, а на работу я тебе такси вызову. Или сам отвезу.

Ирина заговорила громче. Аля слышала отдельные слова: «не шутите», «со вчера», «скорую». Роман терпеливо держал трубку у уха.

— Если бы ей было плохо, я бы уже вызвал. Она ходит, разговаривает. Ира. Приезжай.

Он закончил разговор и вернул телефон.

— Через полчаса будет.

— Она испугалась.

— Естественно.

Аля кивнула. Ей нужно было что-то сделать до приезда дочери. Убрать со стола, найти паспорт, достать вчерашнюю фотографию, на которой видно прежнее лицо. Дел оказалось много, и все неотложные. Она пошла в спальню за сумкой, но на полпути остановилась.

Кольца на пальце не было.

Она подняла руку к глазам, затем другую. Вспомнила, что вечером сняла его, когда мазала руки кремом. Кольцо лежало на маленьком блюдце возле кровати, вместе с серёжкой, которую давно надо было отнести в ремонт. Всё осталось на месте.

Аля надела кольцо. Оно прошло легче обычного. Она согнула палец, разогнула и попробовала встряхнуть кисть. Кольцо не слетело, но двигалось свободно.

Роман появился в дверях.

— Нашла?

— Пока не потеряла.

Он подошёл. Взял её руку, посмотрел на кольцо и осторожно повернул его. На гладком золоте была маленькая косая царапина. Когда она появилась, Аля не помнила; заметила уже после того, как перестала снимать кольцо перед каждой работой.

— Спадает?

— Нет. Просто свободно.

— На цепочку можно. Пока.

Она хотела ответить, что ничего снимать не будет, но он уже отпустил руку. Не настаивал. Сел на край кровати, будто только теперь почувствовал, что всё утро стоит.

Аля осталась перед ним. Ей хотелось спросить, страшно ли ему. Не нравлюсь ли я тебе. Нравлюсь ли. Который из этих вопросов хуже, понять не получалось.

Роман поднял глаза.

— Ты ела?

Она покачала головой.

— Я тоже, — сказал он. — Чай один сладкий выпил.

Аля посмотрела на часы. До приезда Ирины оставалось минут двадцать.

— Яйца сварить?

— Давай.

Она пошла на кухню, достала маленький ковшик и поставила под кран. Воды налилось слишком много: он всегда ворчал, что ради двух яиц незачем греть половину кастрюли. Аля отлила немного, потом вспомнила, что Ирина тоже наверняка не завтракала, и достала третье.

Роман вошёл следом. Молча взял у неё ковшик, чтобы поставить на плиту. В этот раз руки у него не дрожали.

Глава 2. Старшая дочь

Ирина сначала решила, что мать с отцом поссорились. Пока ехала, успела придумать ссору, её причину и порядок действий: сначала выслушать обоих, не соглашаясь ни с одним, затем отвезти мать на работу к Римме, а отцу оставить какое-нибудь понятное занятие. До их юбилея оставался месяц, ресторан уже держал стол, Тимофей собирался приезжать с семьёй. В такой момент родители могли испугаться собственного праздника и начать выяснять, зачем прожили вместе столько лет.

Эта версия продержалась до двери.

Отец открыл сразу. В коридоре пахло яйцами и чем-то сладким. Он был одет в домашние брюки, футболка сидела наизнанку. Ирина привычно потянулась поправить загнувшийся ярлык, но он отступил.

— Иди. Только спокойно.

— Пап, если ты ещё раз скажешь «спокойно»…

Она не договорила. Молодая женщина стояла возле кухни и смотрела на неё, прижав к животу кухонное полотенце.

Первой мыслью было, что женщина похожа на мать. Не теперь, конечно, а на фотографиях. Второй — что отец уже успел кому-то открыть и впустить в дом постороннюю, пока мать куда-то ушла. Третьей мысли не получилось.

— Ириш, — сказала женщина.

Ирина посмотрела на отца. Он молчал.

— Что это?

— Я тоже так спросил, — ответил он.

Женщина опустила полотенце. На ней было мамино синее платье с двумя булавками на талии. Ирина сама покупала его три года назад: тогда им пришлось зайти в четыре магазина, потому что мать искала платье, в котором можно и встретить гостей, и полезть за банкой на верхнюю полку. У молодой женщины оно обвисало на плечах.

— Мама где?

— Вот, — сказал отец.

Ирина сняла сумку с плеча, затем опять повесила. Посмотрела на телефон. На работе от неё ждали код от шкафа с расходными материалами; ключ остался у ночной уборщицы, а та не отвечала. Она написала четыре цифры в рабочий чат. Исправила одну: пальцы попали не туда.

— Я не понимаю, что вы делаете, — сказала она.

Женщина шагнула к ней. Ирина отступила, упёрлась спиной в закрытую дверь и подняла ладонь.

— Не надо.

Та остановилась.

Отец вздохнул. Развернулся, взял с маленького столика альбом и раскрыл на знакомой странице. Ирина увидела себя с сандалией в руке. В детстве ей было стыдно за этот снимок: казалось, что все должны заметить её кривую чёлку и голую ступню. Потом стало всё равно. Сейчас она смотрела только на мать, державшую Тимошу.

— Вы похожи, — сказала она женщине. — И что?

Женщина сжала полотенце.

— У тебя вчера опять голова болела. Ты сказала, что из-за дождя. Я попросила не ехать после работы за салфетками. Ты ответила, что у них доставка дороже самих салфеток, и всё равно поехала.

Ирина закрыла глаза.

Это можно было узнать. Прослушать, прочитать, услышать от отца. Она понимала, насколько нелепо придумывать прослушивание ради собственной матери, но ещё нелепее было согласиться с тем, что перед ней стоит она.

— Телефон дай, — сказала Ирина.

Женщина протянула аппарат. Ирина открыла последние фотографии, нашла вчерашний снимок: мать примеряла к платью цепочку, отец сидел на заднем плане возле окна. Обычная пожилая женщина с красивым ещё, но усталым лицом. Снимок был сделан вечером.

Ирина подняла глаза.

— Повернись.

Женщина повернулась. Убрала волосы за ухо прежде, чем Ирина попросила, и от этого у Ирины задрожали колени. Мать всегда так делала, когда ждала замечания о волосах или серьгах: чуть поднимала подбородок и убирала прядь одним нетерпеливым движением.

— Мам?

— Я.

Ирина подошла. Потрогала её щёку пальцами, будто можно было снять чужое лицо, не причинив боли. Кожа была тёплая. Молодая женщина терпеливо стояла, глядя ей в глаза. У неё были мамины глаза — не цвет, не разрез, а то, как она начинала сердиться, когда её рассматривали слишком долго.

— Всё, — сказала мать. — Я сейчас не выдержу второй раз.

Ирина обняла её.

Сначала слишком сильно, за шею. Потом перехватила ниже, и стало хуже: плечи оказались другими, под ладонью не было привычной мягкой полноты. Она помнила это тело маленькой девочкой, когда могла обнять мать только за ноги, но давно не имела к тому воспоминанию доступа. Теперь оно вернулось без спроса, и Ирина заплакала, уткнувшись в ткань синего платья.

— Ну что ты, — говорила мать. — Ну Ириш. Перестань. Я же тут.

Ирина плакала сильнее. Она приехала помогать старым родителям, а стояла на пороге и плакала у молодой матери на плече.

На работу она позвонила из ванной. Долго не могла найти слова, которые не прозвучали бы как начало семейной трагедии. Сказала в конце концов, что у матери внезапная проблема со здоровьем и сегодня она не придёт.

Старшая администратор выслушала молча.

— Хорошо. Разберёмся. Только ты мне скажи, где ведомость по лаборатории.

Ирина объяснила. Попыталась ещё раз извиниться, но её перебили: уже поняли, иди занимайся мамой. В трубке заговорил пациент, и связь оборвалась.

Она опустила телефон.

На полке возле зеркала стояла мамина косметичка, из которой торчала расчёска. Ирина достала её, хотя не собиралась причёсываться. В зубьях застряли короткие окрашенные волосы. Она посмотрела на них и убрала расчёску обратно, будто потрогала что-то, чего трогать не следовало.

На кухне мать чистила яйца. Отец нарезал хлеб. Их движения выглядели настолько обычными, что Ирина на секунду подумала: всё остальное ей показалось, сейчас мать повернётся, и лицо окажется прежним.

— Садись, — сказала та.

Ирина села. Взяла яйцо, но есть не смогла.

— Нам надо к врачу.

— Я понимаю.

— Не к знакомой тёте, не кому-нибудь в интернете. Нормально. Осмотр, анализы, всё, что скажут.

Мать посмотрела на неё.

— Я ещё ничего другого и не предложила.

— Потому что я тебя знаю.

Отец отрезал ещё хлеба.

— Ира, дай ей позавтракать.

Ирина посмотрела на тарелку. Перед матерью лежали две половинки яйца. Одну она посыпала солью так же, как всегда: встряхнула солонку, подождала, встряхнула ещё раз и стряхнула лишнее пальцем на тарелку. Ирина вдруг захотела, чтобы она перестала делать знакомые вещи. Каждая заставляла заново признавать то, что не умещалось в голове.

— Где паспорт?

Мать поднялась, но отец остановил её.

— Поешь. Я принесу.

Он вернулся с сумкой, положил на стол кошелёк, очечник, упаковку бумажных платков и два одинаковых чека. Паспорт нашёлся в боковом кармане. Мать потянулась забрать вещи, чтобы не лежали рядом с едой, но Ирина уже открыла документ.

Тысяча девятьсот пятьдесят восьмой год. Имя, отчество, место рождения. Фотография женщины, которой было сорок пять. Она выглядела моложе, чем вчера, и намного старше, чем сейчас.

— Ты давно его меняла?

— В сорок пять.

— Господи.

— Я не виновата, что он потом не требовал замены каждые пять лет.

Ирина закрыла паспорт.

— Я не про это.

Она позвонила в небольшую клинику, куда сама ходила к терапевту. На сегодня оставалось окно после обеда. Администратор попросила данные пациентки; Ирина начала называть и остановилась.

— Ей шестьдесят восемь, — сказала она. — Но есть сложность с внешностью и документом. Можно заранее предупредить врача?

Мать протянула руку к телефону.

— Дай я сама.

Ирина хотела отмахнуться, но отец посмотрел на неё. Она передала аппарат.

Мать представилась. Назвала дату рождения, затем очень медленно сказала, что с утра её внешность изменилась до неузнаваемости, а удостоверяющий документ остался прежним. На том конце долго молчали. Мать не стала заполнять паузу. Потом ответила на несколько вопросов и попросила записать номер, чтобы ей перезвонили после разговора с врачом.

Она положила телефон возле чашки.

— Сказали, уточнят.

— Я бы быстрее объяснила, — сказала Ирина.

— Что?

Ирина не ответила. В её руках паспорт оказался тяжёлым и бесполезным. Она положила его на чистую салфетку.

В машине мать сидела сзади. Ирина села рядом с ней, хотя обычно занимала переднее место. Отец посмотрел на обеих в зеркало, завёл двигатель и выехал из двора.

К этому времени клиника перезвонила. После разговора с терапевтом согласились принять их для первичного осмотра и отдельно разобраться с оформлением сведений. Никто не пообещал объяснить случившееся. Мать сказала «спасибо» и впервые за всё утро пошла выбирать, в чём выйти на улицу.

Выбирать было почти не из чего. Чёрные брюки держались на ремне, кофту она заправила, чтобы не висела слишком длинно. Ирина дала ей свои белые кроссовки, лежавшие в машине с прошлой недели. Мать обулась и сделала несколько шагов по прихожей.

— Удобные.

— Естественно. Я другие и не ношу.

— Ты мне всё говорила, что у тебя нога уже моей.

Ирина посмотрела на её ноги. Кроссовки действительно пришлись впору.

Теперь они ехали по Перми, и мать всё время отворачивалась к окну. На одном перекрёстке водитель соседней машины посмотрел на неё. Она заметила и быстро откинулась на спинку сиденья.

— Что? — спросила Ирина.

— Ничего.

Ирина тоже посмотрела в окно. Водитель уже отвернулся. Обычный молодой мужчина, ничего особенного. Мать сидела, скрестив руки на груди, и смущённо улыбалась.

Ирина почувствовала раздражение. Оно было настолько неуместным, что пришлось смотреть на собственные колени, пока не прошло.

В клинике их провели в кабинет без долгого ожидания в общем коридоре. Терапевт, женщина лет пятидесяти, сначала разговаривала с матерью одна. Ирина осталась возле двери и достала телефон. Рабочий чат за это время успел разобраться с ведомостью, заменить запись одного пациента и потерять её снова. Она хотела вмешаться, но убрала телефон.

Отец сидел рядом. На коленях у него лежал альбом в пакете.

— Ты его зачем взял?

— Покажем.

— Врачам фотографии ничего не доказывают.

— Пусть посмотрят.

Он держал пакет двумя руками. Ирина подвинулась ближе.

— Пап, ты как?

— Пока сижу.

Она не стала уточнять.

Их позвали минут через двадцать. Мать сидела возле стола, рукав кофты был закатан. Врач попросила отца рассказать, когда он видел её обычной в последний раз. Потом спросила Ирину о вчерашнем разговоре. Разговаривала спокойно, но не так, будто всё уже знала и оставалось только подобрать для них понятные слова.

— Я вижу человека, который по внешности значительно моложе даты в этом паспорте, — сказала она. — И слышу рассказ о непрерывной памяти. Это разные сведения. За один приём я не могу ни установить причину, ни подтвердить все обстоятельства.