Обратный адрес

Глава 1. Вторая примерка

Муж вернулся к Таисии во время второй примерки.

Она стояла перед Пелагеей Ивановной на одном колене и держала во рту две булавки. Левая пола нового пальто отворачивалась наружу. Вчера Пелагея Ивановна выпросила пальто на вечер — показать дочери; утром успела сходить в нём до почты, хотя ей трижды объяснили, что до окончательной отделки в пальто ходить нельзя. В кармане теперь лежали кошелёк, связка ключей и полфунта карамели, купленной для внучки.

— Здесь у меня тянет, — сказала она и приподняла плечо.

Таисия вынула булавки.

— Руку опустите.

— Я опущу, оно опять потянет.

— А вы всё-таки.

У соседнего стола Мила Бекетова фыркнула в рукав. Таисия посмотрела на неё снизу, и Мила сразу склонилась над детскими штанами. На двенадцати парах следовало переставить пуговицы: заказчик решил, что дети за лето выросли не туда, куда им полагалось.

В передней зазвенел колокольчик. Дверь прижала его, и он продолжал дрожать, пока вошедший не закрыл её до конца.

Таисия сначала увидела мокрые ботинки. На одном шнурок был завязан дважды — у носка, где оборвался, и наверху. Потом увидела холщовый мешок и руку, державшую его за скрученную горловину. Рука была узкая, с толстыми суставами. Под ногтем большого пальца чернела полоска, похожая на занозу.

— Приём за той дверью, — сообщила Пелагея Ивановна. — Здесь шьют.

Мужчина не ушёл.

— Тая.

Она успела подумать, что у Фёдора голос был ниже. Потом он повёл головой — чуть вбок, будто воротник мешал, — и всё, что она успела подумать, стало ненужным.

Булавка выскользнула из пальцев и упала на доски. Таисия увидела, куда она закатилась: под скамью, к ножке, обёрнутой полоской байки. Надо будет достать. Здесь переодеваются босиком.

Она поднялась, держась за край стола. Затёкшее колено не сразу разогнулось.

— Федя?

Он кивнул.

Пальто на нём было коричневое, с чужими плечами. Оно раздалось на спине и стягивало под мышками. Таисия никогда не сшила бы ему такое пальто. Он постарел совсем не так, как она представляла. Она думала, что у него поседеют виски. Поседели брови.

Пелагея Ивановна оглянулась через плечо и отступила к зеркалу, освобождая Таисии проход к мужу. На ореховой раме была приколота бумажка «Не трогать влажными руками».

— Так вы бы сказали, — произнесла она уже другим голосом.

Фёдор снял кепку. Волосы были коротко острижены, на лбу осталась светлая полоса от козырька.

Таисия подошла. Ей хотелось обнять его так, чтобы всем сразу стало понятно, кто он. Но он держал мешок между ними, и она взялась за его рукав.

— Ты почему не дал знать?

— Дорога была.

Она ждала продолжения. Он посмотрел на её руку и слегка развернул локоть, освобождая место для пальцев.

— С поезда?

— Утреннего.

— Ты ел?

Фёдор усмехнулся одним уголком рта.

— Вот это узнаю.

Мила уже отложила штаны. Она стояла, держа ножницы остриём вниз, и смотрела на Таисию с той серьёзностью, которой в ней обычно хватало на полминуты перед получкой.

Из закройной вышел Зиновий Тихонович. На груди у него, как награды, висели две сантиметровые ленты — старая, растянутая, для привычки и новая, которой он действительно мерил. Он остановился, не доходя до зеркала.

— Здравствуйте, — сказал он.

— Здравствуйте.

Фёдор положил кепку на мешок и протянул руку. Зиновий Тихонович пожал её без поспешности, посмотрел на Таисию и спросил:

— Сегодня возьмёте день?

— У меня пальто.

— Пальто никуда не опаздывает, — сказала Пелагея Ивановна.

Таисия машинально взглянула на её туфли.

— Вы же на похороны собирались.

— В пятницу. Ещё успею.

Мила отвернулась к окну. Пелагея Ивановна возмущённо поправила борт и тут же посмотрела на Фёдора с испугом, как будто накаркала. Он, однако, не заметил. Или сумел сделать вид.

— Я её подожду, — сказал он. — Вы работайте.

Зиновий Тихонович подвинул ему стул. Фёдор сел боком к двери, мешок поставил между ботинками. Таисия осталась стоять. Она десять лет думала, как он придёт, а теперь оказалось, что даже пальто с заказчицы надо снять прежде, чем можно уходить.

— Давайте карман разгрузим, — сказала она Пелагее Ивановне.

Из кармана появились ключи, кошелёк и кулёк с карамелью. Пальто выровнялось.

— Ну вот, — сказала Таисия.

Пелагея Ивановна посмотрела на своё отражение и поджала губы: похоже, такое простое объяснение её не устраивало.

— А куда же мне класть?

— Карамель пока в сумку.

Таисия помогла ей раздеться, повесила пальто на плечики, приколола к воротнику квитанцию. Она делала всё медленно, точно в комнате был человек, перед которым следовало доказать, что руки у неё не дрожат.

Пелагея Ивановна надела старое пальто. У двери помедлила, вернулась к Фёдору и протянула кулёк.

— Возьмите. Хорошие, с начинкой.

— Не надо.

— Одну возьмите. Не обеднела.

Он взял конфету. Пелагея Ивановна удовлетворённо затянула платок под подбородком и вышла. Колокольчик звякнул коротко, по-деловому.

Таисия сняла рабочий халат. На юбке спереди осталось несколько белых ниток. Она смахнула их ладонью, потом, сама не зная зачем, поправила причёску перед зеркалом. Волосы были убраны в узел, один висок просвечивал сильнее другого. Утром она этого не заметила.

— У Мальцевой спросил, — сказал Фёдор.

Таисия обернулась.

— Что?

— Где ты. Дома был, заперто. Она сказала, теперь здесь работаешь.

— Два года как.

— Сказала.

— Я же писала тебе. Мы с весны пятьдесят пятого здесь. Помещение бывшей аптеки.

Он посмотрел на шкаф с нитками. На белой эмали ещё проступали следы снятой таблички.

— Понятно.

Зиновий Тихонович сделал Миле знак. Та унесла штаны в закройную, хотя работу следовало заканчивать за своей машиной. Таисия заметила это и испытала благодарность, от которой стало ещё труднее говорить.

— Чаю выпьешь? У нас есть.

— Домой бы.

Она кивнула и открыла ящик стола.

Там лежали ножницы, жестяная коробочка из-под зубного порошка с булавками, огрызок карандаша и письмо. Письмо она принесла показать Миле. В нём был смешной совет насчёт её несостоявшегося жениха: «У человека, который забывает прийти, всегда найдётся уважительная причина остаться дома». Мила смеялась и говорила, что Таисин муж после возвращения должен не в мастерской работать, а браки устраивать.

Таисия взяла конверт вместе с кошельком.

— Вот, — сказала она. — Твоё субботнее. А сам уже здесь.

Фёдор посмотрел на бумагу, но руки не протянул.

— Письмо?

— В субботу получила.

— От кого?

Таисия подняла глаза. Он смотрел на неё внимательно, без улыбки. Ей показалось, что он проверяет, узнаёт ли она его после всего, что случилось за эти годы.

— От тебя, Федя.

В закройной остановилась машина. Зиновий Тихонович тотчас заговорил с Милой о заказе, громче, чем требовалось.

Фёдор взял конверт. Прежде чем вынуть лист, прочёл адрес. Бумага хрустнула в сухих пальцах. Он держал её за нижние углы, отодвинув от лица, и Таисия вспомнила, что ему уже сорок четыре. Надо будет спросить, не нужны ли ему очки. В письмах про глаза ничего не было.

— Здесь светлее, — сказала она и указала на окно.

Он не пересел.

По краю листа шёл неровный почерк: широкие промежутки между словами, разные наклоны, маленькое круглое «о», которое чуть отставало от остальных букв. В сентябре Фёдор сообщил, что теперь пробует писать левой сам. До того за него девять лет писал товарищ. К его мелким ровным строчкам Таисия привыкла, как к стуку почтальонши, который узнавала через стену. Новые буквы сначала разбирала с трудом и радовалась каждой.

Фёдор прочитал лист до конца и перевернул. С другой стороны было всего две строки и подпись.

Он вернулся к началу.

— Это кто написал?

— Ты прочёл?

— Прочёл. Кто написал?

— Разве не ты? Ты же писал, что левой пробуешь.

Он посмотрел на неё поверх листа. Тёмные складки возле носа стали глубже.

— Тая, я спрашиваю.

Она забрала у него письмо. Нельзя было продолжать этот разговор здесь. На столе лежало чужое пальто, в закройной люди изо всех сил изображали работу, а Фёдор говорил с ней таким тоном, каким прежде спрашивал, кто без спроса взял стамеску.

— Пойдём, — сказала она.

Она сунула письмо в сумку, натянула пальто, сняла с гвоздя серый платок. Мешок Фёдор поднял сам. Карамель, так и не развёрнутую, положил в карман.

Зиновий Тихонович вышел проводить их до передней.

— Завтра как сможете, — сказал он Таисии. — Пелагею Ивановну я возьму.

— Подкладку у плеча не закрепляйте. Надо ещё посмотреть.

— Посмотрю.

— И левый карман укрепить.

— Укреплю, Таисия Андреевна.

Она поняла, что он мягко выгоняет её с работы, и почувствовала себя школьницей, которую отпускают домой из-за несчастья. Между тем случилось то, чего она ждала десять лет.

На улице шёл мелкий снег. Он сразу исчезал на мостовой, а на рукавах держался достаточно долго, чтобы были видны отдельные белые крупинки. За оградой сквера две женщины сгребали листья. Новую будку с газированной водой заколотили досками до весны.

Фёдор остановился у крыльца, поправляя мешок. Таисия подождала, пока он поднимет голову.

— Давай понесу.

— Что?

— Мешок. Пока воротник застегнёшь.

Он отдал. Мешок оказался легче, чем она ожидала. В нём что-то твёрдое упиралось в дно и перекатывалось при движении.

Фёдор застегнул верхнюю пуговицу. Одной правой рукой ему было неудобно, и он помог левой. Таисия смотрела на пальцы. Когда она узнала о повреждённой руке, то представляла пальцы синими, опухшими, потом скрюченными навсегда. На деле два пальца двигались хуже остальных, но он мог застегнуть пальто.

— Болят ещё?

— К погоде.

Он взял мешок обратно.

Они пошли рядом. Таисия слышала его шаги и невольно подстраивала свои. Раньше он ходил быстро, и ей приходилось почти бежать. Теперь она дважды вырвалась вперёд.

У продовольственного стояла очередь за селёдкой. Из двери выходили люди с банками, обёрнутыми газетой. Фёдор посмотрел на вывеску.

— Здесь же фотограф был.

— На Советскую переехал.

— А Галкин?

— Умер. Сын теперь снимает.

Он кивнул и пошёл дальше. Таисия уже хотела сказать, что писала ему о Галкине, но удержалась.

На углу девочка в слишком широких варежках выронила авоську. По тротуару покатились две свёклы. Одну подхватила Таисия, другую остановил ботинком Фёдор. Он поднял её, отряхнул землю с длинного корня и отдал девочке.

— Ты ручки вместе держи, — сказал он. — Не разъедется.

Девочка послушно сложила ручки авоськи и побежала. На спине у неё болтался ранец с открытой пряжкой.

Таисия проводила её глазами. У Валерки тоже была такая авоська. Он таскал картошку, прижимая её к животу, потому что до земли оставалось слишком мало места. Она вдруг обрадовалась, что Фёдор не успел увидеть сына маленьким, несущим тяжёлое. Потом испугалась самой этой мысли.

— Валерий дома? — спросил он.

Она не сразу узнала имя. Сына звали Валеркой, бывало — Валей; полным именем — никто. «Как там мой Валя?» — иногда с этого начиналось письмо. Теперь муж произнёс имя полностью, будто прочитал его в списке.

— На работе.

— В школе уже нет?

— Весной из дневной школы ушёл. В мастерские пошёл. Я писала.

Фёдор поправил мешок на плече. Из него снова что-то стукнуло.

— В какие мастерские?

— Вагонные. К Фролову. Учеником. А учится теперь вечером.

— Семнадцать ему.

Таисия остановилась.

— Федя.

Он тоже остановился, сделав ещё полшага. Между ними оказался край большой лужи. В воде плавал раздавленный спичечный коробок.

— Ты письма мои получал?

Фёдор посмотрел на трамвайные рельсы, уходившие в сторону вокзала. Трамвай в Вересовске пустили три года назад. Его взгляд задержался на проводах, словно ответ был там.

— Какие?

— Все. Про Валерку. Про работу. Про то, что мать умерла.

— Про мать знаю.

— Откуда?

— Сказали.

— Кто сказал?

Он посмотрел на неё.

— Дома, Тая.

Она уже слышала, как в ней поднимается голос, которым разговаривала с Валеркой, когда тот скрывал двойку. Остановить этот голос удалось с трудом. Перед ней стоял человек, десять лет проживший там, куда она не могла его вернуть никакими упрёками. Ему надо было поесть, вымыться, снять чужое пальто. Она хотела бы сначала сделать всё это и только потом спрашивать. Но слово «какие» держало её за горло.

— Один вопрос, — сказала она. — Хоть на один ответь. Ты мне денег посылал?

Фёдор открыл рот и закрыл. Теперь он смотрел прямо на неё.

— Каких денег?

За их спинами с грохотом прошёл грузовик. Таисия подождала, пока он удалится.

— Переводы. Пятьдесят, восемьдесят. Зимой сто двадцать пришло. На зубы. Ты же помнишь, я задний вырвала, а потом второй пришлось.

Он медленно покачал головой.

— Не посылал.

— Сам, может, не посылал. Через человека.

— Ни через кого.

Она оглянулась на очередь у магазина. Кто-то смеялся, прикрывая газетой банку с селёдкой. Жизнь вокруг была настолько обычной, что Таисии стало стыдно стоять посреди улицы и держать мужа за рукав.

Она отпустила.

— Вон туда, — сказала она. — Через сквер теперь короче.

Фёдор послушно повернул. Прежде он всегда выбирал дорогу сам.

Таисия шла рядом и думала о сто двадцати рублях. Она помнила каждую покупку: зубному технику отнесла не сразу, сначала заплатила за уголь, потом два вечера шила соседке юбку, чтобы вернуть из заработанного. Фёдору написала, что всё сделала, и ещё приложила смешной рисунок: собственное лицо с огромным белым зубом. Он ответил, что такого зуба хватит на двоих.

Тот ответ лежал дома, под синей тесёмкой.

Она точно знала, где.

Глава 2. На троих

У калитки Фёдор снял мешок с плеча и посмотрел на крышу.

— Перекрывали?

— Три года назад. С нашей стороны.

— Правильно. У трубы текло.

— Не у трубы. У конька. Ты ещё хотел заняться.

Он провёл ладонью по калитке. Нижняя доска была новая, светлее остальных. Таисия отперла дверь и только в сенях заметила, что держит ключ так крепко, что зубцы отпечатались на пальце.

В доме было холоднее, чем накануне вечером. Перед уходом она растопила ненадолго, рассчитывая вернуться после шести. Теперь придётся добавлять. Уголь лежал в сарае, а вода в ведре успела набрать запах железа.

— Раздевайся, — сказала она. — Сейчас согреемся.

Фёдор вошёл в кухню и остановился возле стола. Здесь некуда было поставить мешок, чтобы он не мешал: слева стояло ведро, справа табурет с корзиной белья. Таисия забрала корзину. Фёдор положил мешок на освободившийся табурет, но горловину не развязал.

Она помогла ему снять пальто. Под пальто была тёмная рубаха с серой заплатой под мышкой. Ворот потёрся до белого. Ей захотелось немедленно унести рубаху, выстирать, распороть воротник и переставить его другой стороной. Фёдор придержал ткань у груди, словно угадал её желание.

— Есть во что переодеться, — сказал он. — Там.

— Я и не спрашиваю.

Он повесил кепку на гвоздь. Это был его старый гвоздь, над вешалкой, слишком высоко для Таисии. На нём давно висела верёвочная авоська. Фёдор молча снял её и переложил на комод.

Таисия надела передник и достала с полки глубокую тарелку. Потом вторую. Убрать вторую было бы заметно, и она оставила обе, хотя есть не хотела.

— Картошка с капустой. Мяса нет.

— Поем.

— Я за хлебом не успела.

— Тая, поем.

Она поставила кастрюлю на плиту. Фёдор сидел, положив кисти на колени, и смотрел, как она двигает заслонку. Когда вспыхнули щепки, отвернулся к окну.

— Сам сложил? — спросила Таисия, кивнув на печку.

Он сначала не понял.

— В сороковом. Ты же помнишь. С Пахомовым.

Она, конечно, помнила. Ей нужно было задать вопрос, на который у них окажется один ответ.

— Пахомов всё учил, где трубу вести, — сказал Фёдор. — А сам потом в саже сидел до ушей.

— Ты ещё белую наволочку взял вытираться.

— Какую белую?

— Новую. Из приданого.

— Полотенце брал.

Он произнёс это с такой старой, несомненной уверенностью, что Таисия чуть не улыбнулась. Десять лет не помогли ему признаться в испорченной наволочке.

Она сунула в топку ещё две щепки. На дне кастрюли что-то сухо щёлкнуло.

Суп ели молча. Фёдор держал ложку левой рукой. Правой придерживал край тарелки, хотя та не двигалась. Он не торопился, но доедал каждый кусок прежде, чем брал следующий, и хлеб ломал над столом, чтобы крошки не падали на пол. Таисия тоже стала есть аккуратнее. Раньше они не церемонились за кухонным столом; теперь любое движение казалось слишком громким.

Он съел вторую тарелку. Она подлила кипятку в заварочный чайник и поставила блюдце с сахаром.

— Сахар бери.

Фёдор взял один кусок, расколол зубами и положил половину на блюдце. Таисия достала из сумки субботнее письмо. Разгладила его рядом со своей чашкой.

— Ты мне объясни, — сказала она. — Может, ты просто забыл? Я сама не всё помню, что пишу. Тут Миле совет. Ты её не знаешь, я тебе рассказывала.

— Я не писал этого.

— А руку когда повредил?

— В сорок восьмом.

— Вот. Оттуда и пошло. Ты написал, что теперь товарищ помогает.

Фёдор посмотрел на свою кисть.

— Было.

Она ухватилась за это слово.

— Как его звали?

— Родион. Нестеров.

Чайник тихо постукивал крышкой. Таисия пододвинула его ближе к стене.

— Борисович?

— Кажется.

— У меня от него переводы. Почти все последние от него. Ты писал, он помогает.

Фёдор взял письмо снова.

— Здесь его фамилии нет.

— В других есть. Когда объяснял, куда ответ посылать. Через него удобнее.

— Удобнее кому?

Таисия не ответила. Слова, которые годами стояли на своих местах, вдруг начали требовать объяснений. «Удобнее». «Через верного человека». «На работе теперь по-другому». Она читала их между стиркой и шитьём, возвращалась к ним в постели, когда дом наконец замолкал. От письма ей нужно было прежде всего узнать, что Фёдор жив.

— Вы вместе были? — спросила она.

— Одно время.

— Долго?

— До сорок девятого.

— А потом?

— Вышел он.

Таисия смотрела на него, пока смысл этих двух слов не стал полным.

— В сорок девятом?

— Да.

— А ты где был?

— Где и прежде.

Он сказал это без злости, почти устало. Она почувствовала, что спрашивает не о том, хотя все вопросы были нужными.

В сенях скрипнула доска. Оба повернули головы. Из-за двери донёсся голос соседки:

— Тая, это ты? Там дрова привезли к Ворониным. Они пустые поленья отдают, из середины гнилые, на растопку. Тебе оставить?

Таисия поднялась.

— Оставь, Степанида. Спасибо.

— А чего ты днём?

— Муж приехал.

За дверью стало тихо. Потом ручка пошла вниз и тут же поднялась.

— Фёдор, что ли?

— Он.

— Ну… Ну, с приездом, Фёдор Павлович!

— Спасибо, — ответил он, не вставая.

— Я вам поленья у сарая сложу. Вы тут сами.

Шаги быстро удалились. Через четверть часа о возвращении Фёдора будет знать вся улица. Таисия не могла решить, плохо это или хорошо. Она десять лет добивалась, чтобы люди произносили его имя без особого голоса. Теперь такой голос появился даже у Степаниды, которая в голодную зиму подбрасывала им картошку и всегда делала вид, будто ошиблась ведром.

Таисия вернулась к столу.

— Значит, Нестеров на свободе был. Мог получать от тебя и мне переписывать?

— Зачем переписывать?

— Не знаю. Я у тебя спрашиваю.

Фёдор отложил лист. На бумаге осталась влажная круглая отметина от его пальца.

— Я после сорок восьмого тебе не писал.

На плите зашипела капля. Таисия вытерла её тряпкой. Потом заметила, что держит тряпку, и положила обратно.

— Совсем?

— Совсем.

— Девять лет?

Он кивнул.

— И о Валерке не спрашивал?

— Мне говорили.

— Кто?

— Тот же Родион. Писал несколько раз.

— Он знал, что мы от тебя получаем?

— Я не знал, что вы получаете.

Она потянулась к чашке, но чай был слишком горячий. Обожглась, поставила её на стол резче, чем хотела.

— Почему не писал?

Фёдор посмотрел в сторону комнаты. За дверью стоял книжный шкаф, которого прежде не было. В стекле отражалась половина кухни и его плечо в заплатанной рубахе.

— Думал, тебе легче.

— Без писем?

— Без меня.

Он произнёс это так, словно отвечал на вопрос, давно решённый обоими. Таисия отодвинула чашку.

— Ты когда решил?

— Тогда.

— А я где была, когда ты решил?

— Тая…

— Здесь была. За этим столом.

Она показала ладонью на клеёнку. Клеёнка была уже другая, третья после его ареста, в зелёную клетку, с маленькой подпалиной у края. К словам это отношения не имело, и всё же Таисия почувствовала, что должна быть точной даже сейчас.

— За этим столом, — повторила она. — В сорок восьмом. Валерка спал в комнате у матери, потому что там теплее. Я шила до двух ночи. Потом садилась тебе отвечать. Ты в курсе, как я жила без тебя?

Фёдор сжал половинку сахара. Она раскололась, и крупинки посыпались ему на ладонь.

— Не в курсе, — сказал он.

Прямота ответа остановила её. Она ждала оправдания, рассказа о голоде, о больной руке, о том, что письма не пропускали. Против всего этого у неё не нашлось бы правильных слов. А он просто признал, что не знал.

— Родион говорил, у тебя человек есть, — добавил Фёдор. — Ещё давно. Потом написал, мать умерла. Что ты устроилась.

— Устроилась?

— Так написал.

— Ты бы у меня спросил.

— А что спрашивать?

— У меня, Федя. У меня.

Он опустил глаза. Таисия увидела, как прядь седых волос на макушке лежит поперёк остальных. Ей когда-то нравилось приглаживать её мокрой рукой. Она вдруг перестала понимать, можно ли ещё трогать этого человека без разрешения.

Из соседней комнаты глухо ударили часы. Половина третьего. Часы опаздывали на семь минут, и она всё собиралась попросить Валерку переставить стрелки. В письме, лежавшем между чашками, было сказано, что по возвращении Фёдор займётся часами сам.

— Он и про часы знает, — сказала она.

— Что?

— В августе писала, отстают. В том же письме — про Валерку, как его на работе похвалили. А здесь ответил, что починит.

Фёдор поднял голову.

— Это я умею.

Таисия закрыла лицо ладонями. Слёз не было. В темноте за ладонями она видела собственный зуб, нарисованный карандашом на листке в клетку, и не могла перестать видеть.

Фёдор не подошёл.

Она убрала руки.

— Тебе надо вымыться. В баню сегодня не знаю, как. Дома нагрею.

— Сам могу.

— Воду брать за дверью, слева. Ведро полное не поднимай, ручка ненадёжная. Таз за печкой. Полотенце принесу.