- -
- 100%
- +
Ей необходимо было выйти из кухни. Фёдор это понял. Он поднялся, и она услышала, как он осторожно передвигает табурет, чтобы не толкнуть стоявшее под столом ведро.
В большой комнате пахло крахмалом и яблоками. На подоконнике лежали четыре поздних яблока, принесённые Лидией. Таисия сняла с кровати покрывало, сложила его в ногах и полезла на стул к верхней полке шкафа.
Коробка была из-под печенья, с синей нарисованной чашкой на крышке. Крышка давно разошлась по углам, и Таисия перевязывала коробку двумя тесёмками. Внутри лежали письма — по годам, маленькими неровными пачками. Самые ранние были отдельно, в конверте из плотной бумаги. От них пахло затхлым, сколько ни проветривай.
Она положила коробку на кровать.
На первом конверте ещё было: «Кругловой Таисии Андреевне». Фёдор старался писать адрес крупно и ровно, а в самом письме торопился. Он сообщал, кому она должна отдать рубанок, где под крыльцом лежит запасной ключ от сарая, кто обещал привезти уголь. В конце спрашивал: «Валерка не хворает?»
Таисия прочитала это дважды.
Она помнила, как обиделась тогда. Другие мужья называли жён дорогими, родными, любимыми. Фёдор начинал с рубанка. Она прижала письмо к лицу, надеясь уловить его запах, потом разозлилась на себя и весь вечер ходила, не снимая пальто.
Из кухни донёсся стук ковша о таз. Фёдор шумно выдохнул, плеснул водой. Так он умывался прежде, и Таисия вдруг остро увидела, как легко было бы сейчас убрать коробку, нагреть ещё воды, найти чистую рубашку и начать жить дальше. У неё был настоящий муж. Он сидел на кухне. Никакие чужие буквы этого не отменяли.
Она потянула из коробки пачку за пятьдесят третий год.
В том году умерла мать. Таисия тогда написала три письма за двенадцать дней, потому что в первом не смогла объяснить, как это случилось, во втором наговорила злого, а в третьем извинялась. Ответ пришёл длинный, на двух листах. Она знала почти весь наизусть.
«Усталость ещё не значит, что ты её меньше любила».
Четыре года она возвращалась к этой строке. От частого разворачивания бумага протёрлась на сгибе; у буквы «л» не хватало нижнего края. Таисия подвела под лист ладонь, словно он мог порваться именно сейчас.
Потом отложила его отдельно.
Рядом оказались ещё два: ответ после Валеркиной драки в школе и письмо с маленьким планом книжной полки. Полку они потом сделали сами. Она держала доску, сын забивал гвозди, сосед принёс дрель. Фёдор чертил полку удивительно аккуратно, совсем иначе, чем до войны чертил на обороте газеты, объясняя, где будет стоять новый сарай.
Таисия всегда думала, что у него там стало больше терпения.
Дверь тихо открылась. Фёдор стоял на пороге, держа мокрое полотенце.
— Куда?
— На спинку стула. У печки.
Он посмотрел на коробку.
— Всё это?
— Не всё. Часть Валерке давала, он у себя хранит.
Фёдор шагнул ближе, но не стал садиться на кровать. Таисия протянула ему письмо о матери.
— Ты вот это прочитай. Может, узнаешь.
Он взял. Читал медленно, шевельнув губами один раз, когда дошёл до середины.
— Про мать Родион в том году писал, — сказал он.
— Твою или мою?
— Твою.
— Что писал?
— Померла. Ты справилась. Лида помогла.
— А ты ответил?
Фёдор сложил лист по старой складке.
— Ответил ему.
— А мне?
Он промолчал.
Таисия забрала письмо. Ей стало спокойно снаружи и очень холодно внутри, хотя из кухни уже шло тепло.
— Здесь спать будешь, — сказала она, показав на узкую кушетку под окном. — Я чистое постелю. В другой комнате Валерка. Давай пока так.
Фёдор посмотрел на кушетку. Когда-то на ней спала её мать.
— Как скажешь.
Он вернулся на кухню. Таисия услышала, как открывается мешок, как шуршит завёрнутый в газету предмет. Ей не хотелось спрашивать, что он привёз. Любой подарок сейчас оказался бы обязанностью обрадоваться.
Она собрала поздние письма, но два ранних оставила на кровати. Положила рядом субботнее. Почерки были разными, однако это она знала давно. Гораздо сильнее разнилось другое: в одном человек перечислял, что ей надо сделать; в другом спрашивал, чего ей хочется.
Таисия смотрела на листы, пока эта разница не стала невыносимой.
Потом закрыла их полотенцем, как закрывала работу, к которой не хватало сил вернуться.
В кухне Фёдор поставил на стол маленькую деревянную коробку. На крышке была вырезана ветка рябины. Ягоды вышли квадратными, листья — острыми, зато петли он сделал крошечные и ровные.
— Для иголок, — сказал он.
Таисия провела пальцем по крышке.
— Спасибо.
— Не сразу получилось. Правая плохо берёт.
Она открыла коробку. Внутри лежала сложенная вчетверо чистая тряпочка, чтобы иглы не звенели о дно. Тряпочку будто оторвали от большого куска: вдоль неровного края тянулись нитки.
Таисия поставила коробку на подоконник, подальше от чайника.
Они ждали сына. Фёдор сидел возле окна, она перебирала фасоль для завтрашнего супа. Треснутые зёрна падали в блюдце, хорошие — в миску. Прошла улицей Степанида с пустыми вёдрами, увидела Фёдора и долго кивала ему через стекло.
В половине пятого калитка стукнула о столб.
Таисия услышала знакомые быстрые шаги, скрип двери и кашель: Валерка всегда кашлял, прежде чем войти в тёплую комнату. Он появился в кухне со свёртком под мышкой, увидел сидящего у окна мужчину и остановился.
Фёдор поднялся.
Сын был выше него.
Глава 3. Валерий
Свёрток был длинный, в промасленной бумаге. Валерка переложил его из-под мышки в руку, как будто боялся испачкать чужого человека, если тот подойдёт обниматься.
Фёдор не подошёл.
— Здравствуй, — сказал он.
— Здравствуйте.
Таисия вытерла ладони о передник. Фасоль ещё постукивала в миске: последняя горсть ссыпалась с её пальцев слишком резко.
— Отец приехал, — произнесла она.
Валерка посмотрел на неё. В его взгляде было что-то похожее на досаду за подсказку на уроке, когда ответ и без того известен всем.
— Я вижу.
Фёдор протянул руку. Сын положил свёрток на край стола, вытер пальцы о штанину и пожал протянутую ладонь. Рукопожатие вышло короткое, неловкое. Таисии захотелось рассердиться на обоих за эту взрослую церемонию.
— Ты весь грязный, — сказала она сыну. — Ведро у порога, вода тёплая в чайнике.
— Я после.
— Сейчас.
Валерка ушёл в сени, снял куртку. Под курткой у него была клетчатая рубашка, которую Таисия купила с получки в сентябре. Она уже протёрлась возле нижней пуговицы: сын цеплялся за верстак и всякий раз делал вид, что не знает, откуда дыра.
Фёдор смотрел, как он умывается. Валерка согнулся над тазом, и между рубашкой и поясом показалась узкая белая полоса спины. Фёдор отвёл взгляд.
— Вытянулся, — сказал он Таисии.
— Есть в кого.
Он не ответил. Таисия вспомнила, что сама была почти одного с ним роста, а её отец — очень высокий, и стало неудобно за готовую фразу.
Сын сел там, где всегда сидел: боком к окну, нога под табуретом. Фёдору пришлось немного подвинуться. Пока Таисия грела суп, они рассматривали друг друга без всякой осторожности, как люди, которых одинаково плохо приготовили к встрече.
— Учишься? — спросил Фёдор.
— Вечером.
— Успеваешь?
— Пока успеваю.
— Мать говорит, к Фролову определился.
— Определился.
— Николай Фролов?
— Антон Николаевич. Его сын.
Фёдор провёл большим пальцем по краю стола.
— Сына не помню.
— Он вас тоже не помнит.
— Валера, — сказала Таисия.
Сын посмотрел на неё с невинным удивлением.
— Мы говорили про старых. Он сказал, не помнит.
Она поставила перед ним тарелку. Он потянулся за солью и остановился: солонка стояла у Фёдора, за его локтем. Фёдор подвинул её, как только понял, что требуется.
— Спасибо.
Таисия думала, что они найдут общую тему в работе. Станция, мастерские, люди, знакомые хотя бы по фамилии. Она никогда не работала с железом и не понимала удовольствия, с которым мужчины обсуждают болт, не желающий откручиваться. Сейчас она готова была весь вечер слушать про такой болт.
Валерка ел и смотрел в тарелку.
— Это что принёс? — спросил Фёдор, указав на свёрток.
— Ось.
— Откуда?
— Фролов дал.
— Для чего?
— Для станочка.
Фёдор развернул край бумаги. Валерка перестал жевать.
— Она в масле.
— Вижу.
— Мама, тряпку дай.
— Не испачкал я, — сказал Фёдор.
Он, однако, свернул бумагу обратно и положил свёрток точно туда, где тот лежал.
— Длинновата, если настольный, — добавил он. — Обрезать собираешься?
Валерка поднял глаза. Ответ у него был готов, и Таисия увидела, как трудно сыну удержать его при себе.
— Там ещё привод будет, — сказал он наконец. — Не надо обрезать.
— Понятно.
— Вы не видели, какой станок.
— Не видел.
— Тогда как можно говорить?
Фёдор посмотрел на него, потом на Таисию.
— По оси сужу.
— По оси не надо.
Она сняла с плиты чайник слишком резко. Крышка съехала, пар обжёг руку.
— Да что вы, в самом деле! В первый день.
Валерка встал за полотенцем. Фёдор тоже приподнялся. Сын опередил его, подал матери сухую тряпку и вернулся на место.
— Больно?
— Нет.
На запястье проступило красное пятно. Таисия подставила руку под струйку прохладной воды из ковша. Фёдор смотрел на сына уже иначе: в его лице на секунду появилось что-то мягкое, почти удивлённое. Сын этого не видел.
После супа Валерка отодвинул тарелку и спросил:
— Вы к нам совсем?
Фёдор медленно поднял голову.
— Домой приехал.
— Я это понимаю.
— Что же спрашиваешь?
— Спрашиваю, будете здесь жить?
Таисия поставила ковш на место.
— Валера. Дай человеку хотя бы поесть спокойно.
— Он поел.
Фёдор положил ладони на стол.
— Пока мать разрешит, буду здесь. Дальше видно будет.
Это прозвучало хуже, чем если бы он объявил себя хозяином. Таисия почувствовала, что решение уже переложено на неё, а они вдвоём ждут, кому она отдаст комнату и всю остальную жизнь.
— На сегодня я постелила, — сказала она. — На сегодня всё решено.
Сын опустил взгляд на её руку. Потом потянул к себе свёрток.
— Мне в школу.
— Через час ещё.
— Зайду к Мишке. У него тетрадь.
— К чаю останься.
— Не хочу.
Он ушёл в свою комнату. Таисия слышала, как открывается ящик письменного стола, как падает на пол что-то тяжёлое. Фёдор повернулся к окну.
— Такой теперь?
— Какой?
— Ну, как есть.
Она хотела ответить, что он хороший мальчик. Что он зимой встаёт раньше неё, если надо расчистить дорожку, что всегда оставляет ей лучший кусок хлеба, хотя думает, будто она не замечает. Но Фёдор не спрашивал, хороший ли у них сын. Он ещё не знал, что спрашивать.
— Ему семнадцать, — сказала она.
— Это я посчитал.
— Тогда дай время.
Он кивнул. Она поняла, что повторила слова, которые за сегодняшний день уже говорила себе раз десять.
Валерка появился с учебниками под мышкой. В клетчатую тетрадь был вложен карандаш, конец которого он так изгрыз, что графит оказался открыт с обеих сторон.
Таисия остановила его в сенях.
— Ты чего?
— Ничего.
— Он только приехал.
— Я вижу, мам.
— Я не прошу тебя изображать. Но можно же по-человечески.
Сын смотрел на вешалку, с которой снял куртку. Над ней на старом гвозде висела чужая кепка, а его шарф оказался сдвинут к стене.
— По-человечески — это как? Обрадоваться надо?
— Я не сказала.
— Ты смотришь так, будто я всё испортил.
Таисия сжала его локоть, потом разжала пальцы.
— У меня голова кругом, Валя. Я сегодня не знаю, как смотреть.
Он быстро взглянул ей в лицо.
— Что он сказал?
— Много чего.
— Про нас?
Она помедлила. Ей хотелось до разговора с сыном во всём разобраться. Днём она упрекала Фёдора за то, что он решил за неё, а теперь сама искала возможность выбрать, сколько правды дать Валерке.
— Он говорит, после сорок восьмого не писал нам. И деньги не посылал.
Сын замер. Учебник начал выскальзывать у него из-под руки, и он прижал его к боку.
— Совсем?
— Так говорит.
— А подписи?
— Я спросила. Не знает.
— Может, не хочет знать.
Таисия посмотрела на него.
— Ты почему так сказал?
Валерка пожал плечом.
— Люди всегда чего-нибудь не хотят знать.
— Ты сейчас из книжки со мной разговариваешь?
— Из какой книжки?
— Не знаю. Своими словами скажи.
Он дёрнул шарф с крючка и вскинул на шею. Свободный конец сбил кепку с гвоздя, и оба невольно посмотрели в кухню. Фёдор не вышел.
Валерка поднял кепку, отряхнул о колено и повесил обратно.
— Я не хочу, чтобы ты опять из-за него плакала, — сказал он тихо.
— А я не хочу, чтобы ты за меня решал, когда мне плакать.
Он втянул голову в воротник, как в детстве, когда получал совсем незаслуженный, по его мнению, выговор.
Таисия поправила ему шарф. Было бы легче обнять, но он стоял так прямо, что пришлось ограничиться шарфом.
— Иди. Только после занятий сразу домой.
— Я всегда сразу.
Валерка вышел.
Фёдор сидел у окна. На столе перед ним лежала развёрнутая карамель. Он раскусил её пополам; оранжевая начинка прилипла к бумажке.
— Слышал? — спросила Таисия.
— Дверь тонкая.
Она села напротив. Вода для чая остыла. Наливать снова не хотелось.
— Я тебя защищала, — сказала она. — Десять лет. Перед ним, перед людьми. Не потому, что ты просил. Мне самой было надо.
— Напрасно.
— Не говори так.
— А как?
Таисия посмотрела на его руки.
— Ты там был. Я здесь. У каждого своё было. Но ты не можешь сейчас прийти и сказать, что я напрасно жила.
Он поднял глаза.
— Я про защиту.
— А я про всё.
Во дворе застучали поленья. Степанида принесла обещанную растопку и сваливала её у сарая, старательно не глядя в окно. Дров оказалось гораздо больше, чем Таисия ожидала. Соседка выбрала хорошие, почти сухие.
Фёдор встал.
— Помогу ей.
Таисия не остановила. Она смотрела, как он надевает пальто, потом как поднимает у сарая рассыпавшиеся поленья. Степанида говорила без умолку. Фёдор иногда отвечал, и по наклону его головы было видно: он благодарен ей за то, что не приходится поддерживать разговор самому.
Когда он вернулся, на полу в сенях остались мокрые следы. Он сразу заметил их, нашёл тряпку и вытер. Таисия отвернулась. От каждого доброго, нужного движения становилось не легче, а труднее.
К шести пришла Лидия.
Она вошла без стука, в своём коротком пальто с меховым воротником, держа под мышкой газетный свёрток. При виде Фёдора остановилась посреди кухни, и с лица её исчезла вся дорожная торопливость.
— Доехал, — сказала она.
— Доехал.
Лидия положила свёрток на стол.
— А я Тасе рыбы принесла. На станции взяла, только что.
— Спасибо, — ответила Таисия.
Сестра сняла пальто, повесила на спинку стула и сразу начала разворачивать рыбу. Бумага промокла в одном углу.
— Надо сегодня приготовить. До завтра оставишь, уже не то. Где твоя большая сковорода?
— Внизу.
— Ты сиди, сиди.
Лидия всегда говорила «сиди» тому, чьё место уже собиралась занять. Таисия много лет принимала это как удобство: сестра принесёт, разделает, поставит. Сейчас ей хотелось отобрать у неё рыбу вместе с газетой.
— Лида, подожди.
— Что?
— Фёдор не признаёт письма.
Лидия остановилась, держа рыбу за хвост.
— Какие письма?
— Все последние годы. Говорит, не писал.
Сестра посмотрела на Фёдора.
— С дороги человек. Дай отдохнуть.
— Я понимаю, что говорю, — сказал он.
— Я не о том.
— О том.
Таисия встала между ними, хотя никто ни к кому не приближался.
— Он говорит, Нестеров вышел в сорок девятом. Ты знала?
Лидия положила рыбу на газету и вытерла пальцы.
— Знала.
— А я почему не знала?
— Как не знала? Ты сама через него отвечала. Он же на свободе письма носил, переводы отправлял. Кто бы ему иначе дал?
— Он говорил, что помогает Фёдору.
— Помогал.
— Восемь лет?
Лидия посмотрела на свои пальцы, будто на них осталось что-то, не оттиравшееся полотенцем.
— Тась, давай не сегодня.
— Когда?
— Завтра. Утром поговорим. Я зайду до смены.
Таисия услышала в этом обещании знакомое: сестра оставляла себе ночь, чтобы придумать правильные слова. Обычно эти слова помогали. Сейчас ей не хотелось, чтобы за ночь правда стала удобнее.
— Ты с ним встречалась?
— С Родионом?
— Да.
Лидия кивнула.
— Когда он вышел. Приезжал.
Фёдор отодвинул стул. Звук получился резкий, и Лидия взглянула на него с раздражением.
— Ты бы сам приехал раньше — было бы о чём разговаривать.
— Откуда раньше?
— Я знаю, откуда. Не надо.
Таисия ударила ладонью по столу. Не сильно, но оба замолчали.
— Лида, ты со мной говори. Ты встретила человека, которому я восемь лет писала о своём муже. Почему ты мне не сказала?
— Он рядом и был. Раньше.
— Потом-то нет.
Лидия выпрямилась.
— Ты тогда лежала, Тась. Ты помнишь вообще ту весну? Не помнишь. Мать с Валеркой сидела, я после смены к тебе бегала. Он приехал. Сказал, помощь передаст. Я что должна была — прогнать его?
— Я спрашиваю, почему не сказала.
— Сказала бы — ты отказалась бы от денег. Ты вечно от всего отказываешься, пока совсем не прижмёт.
Фёдор стоял у окна. Таисия чувствовала его присутствие всем телом и всё же на секунду забыла, что он здесь. У неё снова была высокая температура, липли к спине мокрые волосы, в комнате пахло дымом и лекарством. Лидия подносила кружку и говорила: «Надо пить, не капризничай». Таисия помнила ту весну кусками, как комнату, которую показывают при свете спички.
— Ты его видел после освобождения? — спросила она Фёдора.
— Нет.
— А деньги передавал?
— Нет.
Лидия обернулась к нему.
— Может, забыли уже, что обещали друг другу?
— Деньги я бы помнил.
— Не всё деньгами делается.
— Лида, — сказала Таисия. — Хватит отвечать за него.
Сестра взяла сковороду. Поставила на плиту, потом сняла. Движение осталось незавершённым, и от этого она вдруг показалась Таисии очень молодой, почти той пятнадцатилетней девчонкой, что прыскала за дверью перед её свадьбой.
— Я не хотела хуже, — произнесла Лидия.
Таисия молчала.
— Не смотри на меня так. Он деньги передавал, я тебе отдавала. Потом стал через почту. Ты сама с ним адресами разбиралась. Откуда мне знать, что у них там было?
— Сколько раз ты его видела?
— Два. В сорок девятом. Потом нет.
— Письма он приносил?
Лидия кивнула.
— Одно. От Фёдора.
— Где оно?
— У тебя должно быть.
Таисия посмотрела в сторону комнаты, где под полотенцем лежали три раскрытых листа. Все эти годы она берегла письма именно затем, чтобы однажды было что показать вернувшемуся мужу. Теперь ей казалось, что она собирала чужие вещи, не зная, чьи они.
Фёдор пошёл в сени. Из кармана пальто вынул сложенный конверт, вернулся и положил перед ней.
— Мне тоже написали, — сказал он. — Ещё там. Перед концом срока.
Конверт был потёртый, с надорванным уголком. Адрес на нём написали печатными буквами.
Таисия вынула лист. Сверху не было ни приветствия, ни имени.
«Фёдор Павлович. У Таисии и сына давно своя жизнь. Не ломайте её возвращением. Вам помогут устроиться в другом месте, если вы поступите по-хорошему. Не ходите к Валерию. Он вас не ждёт».
Подписи не было.
Лидия протянула руку к бумаге, но Таисия придержала лист пальцами.
— Когда пришло?
— В начале октября.
— Откуда?
— На конверте видно. Наш город.
Таисия поднесла конверт к свету. В круглом оттиске название Вересовска читалось не полностью; две средние буквы легли на неровность бумаги. Дата была сентябрьская.
— И ты думал, это мы?
Фёдор посмотрел на неё.
— Потому и пришёл сперва к тебе.
Глава 4. Белые пуговицы — лето 1938 года
Платье Таисия испортила за три дня до регистрации.
Не всё. Полочку, на которую не хватало ткани, если кроить по долевой. Она решила, что небольшой поворот ничего не изменит: рисунок почти незаметный, голубые веточки на сером, а складки спрячут. Сложила выкройку, подвинула, ещё подвинула. Когда приметала к спинке и надела, правый бок потянуло вверх.
Мать смотрела, сидя на кровати. У неё на коленях лежала Лидина юбка с распущенным подолом.
— Рука-то где? — спросила она.
— Вот рука.
— Вижу, что вот. Ты опусти.
Таисия опустила плечо. Платье перекосилось сильнее.
Мать сняла очки.
— Распори.
— Я ещё не сшила.
— Тогда чего стоишь?
Лидия прыснула за дверью. Ей было пятнадцать; сестрина свадьба доставляла ей много хлопот и ещё больше удовольствия. Она успела сообщить трём подругам, что сестра выходит за железнодорожника, который может поднять её вместе со стулом. Фёдор действительно поднял однажды. Таисия сидела, поджав ноги, штопала чулок и так перепугалась, что уколола палец. Ему пришлось покупать новый напёрсток вместо утраченного: старый закатился в щель у печки.
— Выйди, — сказала Таисия.
— Я и так не вошла.
Лидия скрылась. За дверью ещё немного посмеялись.
Таисия стянула платье через голову. В волосах застряла булавка. Мать поднялась, помогла вынуть, потом взяла полочку и разложила на одеяле.
— Здесь полоску.
— Какую полоску?
— Из другой ткани. Обе стороны одинаково. Скажешь, фасон такой.
Таисия посмотрела на оставшиеся обрезки. Ткань на платье она выбирала сама, откладывала с зимы, ходила смотреть, не продали ли. Ей хотелось, чтобы на этот раз всё получилось сразу. Не фасон из нужды, не чужая вещь, из которой надо выкраивать свою.
— Я не пойду в полосках.
— Тогда в чём пойдёшь?
Ответа не было. Мать пожала плечами и вернулась к юбке.
В сенях застучали. Таисия успела надеть старое платье, прежде чем вошёл Фёдор. Он принёс коробочку с белыми пуговицами и сразу вытряхнул их на стол.
Пуговицы были большие, с перламутровым блеском. Шесть штук. Таисия просила маленькие, плоские, чтобы не оттягивали тонкую ткань.
— Гляди, — сказал он. — Лучше тех. Те совсем простые были.
Мать поджала губы.
Таисия провела пальцем по выпуклой пуговице. На пальце осталась прохлада.
— Федя, они тяжёлые.
— Зато настоящие. Мне продавщица сказала, на пальто берут, хорошо держатся.
— У меня платье.
Он посмотрел на неё, потом на пуговицы. Улыбка ушла с лица слишком быстро, и Таисия почувствовала себя жадной, неблагодарной. Фёдор ездил за ними после смены, потратил деньги, выбирал лучшее. Ей хотелось обрадоваться, но пуговицы лежали на столе и никуда не девались.