Она опять врёт

Глава 1. Чужой стул

Свободное место оказалось рядом с отцом мальчика, которого оклеветала её дочь.

Татьяна уже взялась за спинку стула и теперь не могла отпустить её, не объяснив этим простым движением слишком многого. Дмитрий Савельев отодвинул колено. На парте перед ним лежал телефон экраном вниз. Он не поздоровался, но место освободил, и она села.

— Извините за опоздание.

— Мы ещё не начали, — сказала Любовь Андреевна.

На доске белели три слова: «Успеваемость. Поездка. Разное». Под последним остался плохо стёртый хвост от уравнения, которое здесь решали до них. Татьяна смотрела на этот хвост, пока расстёгивала пальто. После прачечной лицо горело, зато ноги в мокрых ботинках замёрзли. Она очень хотела снять хотя бы один ботинок и подогнуть ногу под себя, как дома. Здесь это было невозможно.

На соседнем ряду Светлана Погодина обернулась к Веронике Лапиной и что-то сказала ей на ухо. Вероника не улыбнулась. Она вынимала из сумки листы, задевая кольцами пластмассовую молнию.

Татьяна открыла тетрадку. В ней было записано, сколько она должна за школьные завтраки и какие таблетки купить маме. Ниже чужим широким почерком стояло: «Мама, не забудь подписать». Рядом Кира нарисовала лицо женщины с тремя подбородками. Татьяна прикрыла рисунок ладонью.

— Прошу сначала выслушать, — начала Любовь Андреевна. — Срок выставления оценок у нас двадцать третьего. У нескольких детей ситуация…

Она сняла очки, протёрла одну линзу уголком кофты и назвала четыре фамилии. Сомовой среди них не было. Татьяна успела обрадоваться этому и сразу разозлилась на себя. Словно хорошие оценки могли сейчас что-нибудь поправить.

— Костя сдаст, — сообщила Погодина. — Мы знаем.

— Светлана, я ещё не договорила.

— Вы ему задание дайте одинаковое с остальными, он и сдаст.

Учительница перестала протирать очки.

— Задание у всех одинаковое.

— Значит, он меня обманывает. Я у него спрошу.

Погодина сказала это легко, без стыда за своего сына. Ей позволялось сказать «обманывает» и вернуться к тому, что она делала прежде, — снять с рукава невидимую волосинку. Татьяна не могла произнести это слово, не услышав февральский голос дочери: «Мам, ты что, ему веришь?»

В феврале она не верила никому, кроме Киры.

Телефон в кармане коротко дрогнул. Сообщение от дочери: «Ты долго?»

Татьяна напечатала под партой: «Начали только. Ужин в холодильнике».

В ответ пришёл сердитый рисунок кошки. Она убрала телефон.

Любовь Андреевна говорила об итоговой работе, потом о какой-то олимпиаде, где требовалось личное согласие родителей. У Светланы был вопрос и про олимпиаду. Дмитрий Савельев молчал. Вблизи Татьяна заметила на его руке старый белый шрам, пересекавший сустав. В прачечную приходили такие же руки за потерянными в рабочих куртках пропусками, ключами и мелочью. Она хорошо умела разговаривать с сердитыми мужчинами у окна приёма. Здесь у неё почему-то прилипал язык.

— Теперь поездка, — сказала учительница с заметным облегчением.

Вероника встала. Листы в её руках были распечатаны с двух сторон, и сумма просвечивала через бумагу.

— Так. Автобус я предварительно держу. Музей даёт нам время только на одиннадцать, поэтому выезжать придётся в восемь. Нас пока двадцать один ребёнок и трое взрослых.

— Почему трое? — спросила женщина у двери.

— Потому что я одна двадцать одного по незнакомому городу не соберу. Любовь Андреевна, я правильно говорю?

— Правильно. Сопровождение необходимо.

— И сколько теперь? — спросила Татьяна.

Вероника нашла её глазами.

— Две восемьсот. Мы писали.

— Я видела. Это окончательно?

— Если все сдадут вовремя.

Татьяна записала «2800», хотя цифра уже была у неё в телефоне. Савельев перевернул свой аппарат, что-то прочёл и снова положил экраном вниз.

— А прежние деньги где? — спросила Светлана.

В классе стало слышно, как в коридоре волокут ведро.

— Какие прежние? — Вероника не села.

— За февральскую экскурсию. Которая не состоялась. Вы сказали, их перенесут.

— Так они и перенесены. Там в расчёте…

— Здесь нет этого расчёта.

— Я тебе отдельно показывала.

— Ты мне фотографию столбика прислала. Я попросила нормальный чек.

Татьяна ещё раз взглянула на свои две восемьсот. В феврале она сдавала тысячу четыреста. Кира заболела за два дня до поездки, потом выяснилось, что не едут вообще: сломался автобус или не собрали группу, в переписке говорили разное. Деньги решили оставить до весны. Татьяна согласилась: вернись эта сумма на карту, она быстро ушла бы на продукты.

— Тысяча четыреста учтена? — спросила она.

— Учтена, Таня.

— То есть доплатить ещё две восемьсот?

— Нет. Всего. Я же пишу: всего.

Светлана вытянула руку к листу.

— Дай сюда. Покажем людям.

— Сядь, пожалуйста.

— Я и так сижу.

Кто-то сзади тихо засмеялся. Вероника покраснела. Она стояла у самого учительского стола, и снизу, из-за парты, казалась Татьяне девочкой, вызванной решать задачу, которую та не поняла.

— Сбор был добровольный, — вмешалась Любовь Андреевна. — Школа эти средства не принимала. Вероника занимается этим по вашей же просьбе.

— Это мы уже слышали, — сказала Погодина. — Когда с нас собирают, то «наш класс». А когда спросишь, то школа ни при чём.

— Светлана, не нужно разговаривать в таком тоне.

— А в каком нужно, чтобы мне ответили?

Савельев вынул телефон, набрал короткое сообщение и поднялся.

— Мне надо на десять минут. Никита без меня никуда не поедет, пока по деньгам не разберёмся. Решите — напишите.

— Дмитрий, мы сейчас…

— Я понял. Напишите.

Чтобы выйти, ему пришлось дождаться, пока Татьяна встанет. Он не посмотрел на неё. Она поставила ноги вместе, прижала сумку к животу и пропустила его. У него с рукава пахнуло морозным воздухом и чем-то резиновым.

Светлана проводила его взглядом до двери.

— Очень удобно. У одних всегда дела, а другие здесь остаются.

— Человек отпросился с работы, — ответила женщина с первой парты.

— Мы все отпросились.

Татьяна отпросилась на сорок минут. Приём белья за неё закрывала Дина, и завтра Татьяне предстояло прийти раньше и стоять у выдачи, пока та сводит накладные. Она вдруг почувствовала такую усталость от этих сорока минут, которые уже потратила, что подняла руку.

Любовь Андреевна удивлённо посмотрела на неё.

— Можно мне только точно сказать, сколько доплачивать? Я вечером переведу. Кира хочет поехать.

— А ты не торопись переводить, — посоветовала Светлана. — Сначала пусть старые покажут.

— Мне с ребёнком надо понимать.

— Всем надо понимать. Я поэтому и спрашиваю.

Светлана повернулась к Веронике, словно они с Татьяной только что выступили вместе. От этого было неловко ещё сильнее. В феврале именно Светлана настояла, чтобы извинение не осталось «между двумя семьями». Татьяна записала голосовое в общий чат, а через день его переслали соседке из восьмого дома. Соседка принесла ей на работу пальто и спросила, что там у них за деньги вымогают в школе.

— Давайте сделаем так, — сказала Любовь Андреевна. — До среды новых переводов не будет. Вероника выложит всё, что есть. Согласны?

— Я не бухгалтер, — ответила Вероника.

— Так никто и не требует баланса, — сказала Погодина. — Деньги покажи.

В телефон Светланы позвонили. Она посмотрела на экран, нажала боковую кнопку и убрала аппарат в сумку.

— Извините. Продолжайте.

Вероника наконец села. Листы она так никому и не дала. Татьяна зачеркнула записанную сумму, но не до конца: оставила цифры читаемыми.

На «разном» заговорили о видео, которые дети пересылали друг другу. Любовь Андреевна заранее попросила не называть фамилий, и потому каждый ждал, чью фамилию назовут первой.

— Телефоны мы убрать на весь день не можем, — говорила она. — Это вопрос ваших договорённостей дома. Но снимать другого без спроса, выкладывать, подписывать… Я уже не знаю, как объяснять.

— Так объясните один раз тому, кто делает, — сказала женщина у двери.

— Объясняем. И родителям объясняем.

Татьяна смотрела на рисунок Киры. Вчера они вместе смеялись над этими тремя подбородками, а теперь нарисованная женщина напоминала её саму. Она осторожно провела ногтем по бумаге, будто могла стереть лишнюю линию.

— Удалять надо, — сказала Погодина. — Удалили бы сразу — не было бы половины историй.

— Со всех телефонов не удалишь, — ответила мать у окна.

— Ну да, теперь мы вообще ничего не можем.

Татьяна подняла голову.

— Моё сообщение вы тоже пересылали.

Светлана повернулась не сразу.

— Какое сообщение?

— Которое в феврале. Где я извинялась.

— Я его не записывала. Вы сами отправили.

В классе никто не шевельнулся. Татьяна поняла, что сейчас происходит именно то, чего она боялась всю дорогу от прачечной: опять будут говорить о Кире, и ей снова придётся сидеть посреди этого.

— Я отправила родителям нашего класса.

— А я переслала маме Никиты. Её в том чате не было, там Дмитрий. Она имела право знать.

— Откуда тогда знают у нас на работе?

— Откуда мне известно, кто у вас на работе что знает?

Любовь Андреевна сказала:

— Этот вопрос мы закрыли.

Татьяна защёлкнула ручку. Она вовсе не собиралась спорить. Хотела узнать про деньги, отметить сроки, забрать домой бланк согласия. Пальто лежало у неё на коленях, мокрый низ промочил брюки. Ужин в холодильнике был вчерашний, Кира наверняка уже ковыряла его вилкой и злилась, что мать опять задержалась.

— Да, — сказала Татьяна. — Закрыли.

Погодина что-то хотела добавить, но передумала. На её телефоне снова засветился экран.

Собрание распалось сразу после того, как раздали бланки. Кто-то стал спрашивать про двойку за самостоятельную. Вероника вышла, прижимая свою папку к груди. В коридоре свет был ярче, чем в классе, и все на минуту зажмурились. Пахло мокрой одеждой, тряпкой и разогретой проводкой старого светильника.

Татьяна застёгивала пальто у подоконника. Рядом Светлана безрезультатно искала что-то в сумке, потом повернула сумку боком и высыпала мелочь в ладонь.

— Сдачу сунула, теперь не найти, — пробормотала она.

Среди монет лежала маленькая серьга. Светлана приподняла волосы и надела её, глядя в чёрное оконное стекло.

— Таня.

Татьяна не откликнулась.

— Подожди. Я Инне действительно отправляла. Она спрашивала, чем у вас закончилось. Но на работу тебе я не звонила и никому там ничего не рассказывала.

— Ладно.

— Не «ладно». Просто чтобы ты знала.

Татьяна повернулась. В стекле за головой Погодиной горела белая лампа. Лицо без дневного света было усталым, под глазами виднелись мелкие складки тонального крема.

— Ты же только что сказала, что только маме Никиты.

— Я не сказала «только».

Из класса выглянула Любовь Андреевна.

— Светлана, вы хотели поговорить. У меня немного времени.

— Иду.

Погодина застегнула сумку. На секунду положила ладонь Татьяне на рукав, словно они были близко знакомы и Татьяна собиралась уйти, не дослушав важного.

— Твоей бы поменьше в телефоне сидеть. Она ведь с головой девчонка.

Светлана посмотрела на Татьянины пальцы, задержала взгляд на красной трещине возле ногтя.

Татьяна сняла её руку с рукава.

— Я разберусь.

До магазина она дошла быстро, а там застряла у кассы: у пожилого мужчины не проходила карта. Он выложил на ленту паспорт, будто это могло помочь, и начал искать другой кошелёк. Кассирша ждала, уткнув подбородок в шарф.

Татьяна достала телефон. Время было девятнадцать двадцать две. Сообщение Киры: «Я дома, чего ты молчишь».

«Хлеб беру. Сейчас».

Кира ответила: «И сырки».

Татьяна оглянулась на холодильник у дальней стены. Выйти из очереди не хотелось. Она помедлила ещё немного, потом оставила корзинку перед женщиной, стоявшей следом.

— Я сейчас. Не занимайте, пожалуйста.

Сырки лежали на нижней полке, два по акции. Татьяна взяла три: один себе. Когда она вернулась, мужчина уже ушёл, а паспорт всё ещё лежал у кассы. Она крикнула ему вслед, но он не услышал. Пришлось догонять.

По дороге домой позвонил Олег. Она ответила, зажав телефон плечом и перекладывая пакет.

— Что у вас там? — спросил он.

— Собрание. Что у нас ещё.

— Кира написала, что там, наверное, опять её обсуждают.

— Её на собрании не было.

— Я понимаю. Мне-то чего говорить?

— Ничего. Сырки я купила, хлеб тоже, можешь сообщить.

Он замолчал.

— Таня, я нормально спросил.

Она остановилась перед лужей. На другой стороне дороги, возле пятиэтажки, мужчина тащил за руку маленького ребёнка, который упирался и пытался шагать только по снегу. Отсюда слов было не разобрать.

— Про деньги говорили. Про оценки. Всё как всегда. Я устала, Олег.

— В воскресенье заберу её.

— Скажи ей сам. И забери тогда.

Она убрала телефон, не дожидаясь ответа.

Дверь Кира открыла не сразу. Когда наконец отперла, на ней были домашние штаны и длинная майка. Волосы убраны в неровный хвост. В квартире пахло горячими макаронами.

— Почему не отвечала? — спросила Татьяна.

— В ванной была.

Татьяна прошла в кухню. Кира шла за ней и заглядывала в пакет.

— Мне два?

— Тебе один сегодня. Второй завтра.

— А третий?

— Представляешь, я тоже ем.

Кира улыбнулась. От этого маленького, ничем не заслуженного сейчас движения Татьяне захотелось сесть и закрыть глаза. Вместо этого она поставила чайник.

На левом носке дочери темнело мокрое пятно.

— Ты в чём по ванной ходишь? Опять всё залила?

— Там полотенце упало.

— Подними и повесь. Не на батарею в комнате, пожалуйста. Нормально повесь.

Они поужинали. Кира спросила, будет ли поездка; Татьяна сказала, что пока непонятно. Потом дочь ушла делать географию, а мать стала оттирать с плиты засохший соус. Сырок она съела стоя. Он оказался слишком сладким и холодным, но другого на сегодняшний вечер она уже не придумала.

В двадцать две минуты девятого позвонила Инна Дёмина.

— Ты дома? — спросила она.

— Дома.

— Яся твоя с Кирой не созванивалась? То есть Кира с Ясей?

— Не знаю. А что?

Инна дышала прямо в трубку. Татьяна услышала чей-то мужской голос, потом звук закрываемой двери.

— Там у стадиона полиция. Светку нашли.

Татьяна перестала тереть плиту.

— Какую Светку?

— Погодину. Костину мать.

— Что значит нашли?

В кухню вошла Кира. В руке у неё был учебник, большой палец лежал между страницами. Она остановилась у холодильника.

— Инна, — сказала Татьяна. — Что с ней?

Ответ прозвучал коротко и очень громко, хотя Татьяна не включала динамик.

Кира медленно закрыла учебник.

Глава 2. Пока ты спала

Татьяна положила телефон на стол и только тогда поняла, что всё ещё держит в другой руке губку. Вода стекала по запястью под манжету.

— Мам?

— Иди в комнату.

— Это про Костину маму?

— Кира, пожалуйста.

Дочь не ушла. Она прижала учебник к животу и смотрела на телефон так, будто он должен был сам договорить всё, чего не объяснила Татьяна.

Та открыла кран. Губка упала в раковину, шлёпнулась в грязную воду. Хотелось закончить плиту: вот она, плита, вот две конфорки, одна отмыта, вторую надо протереть и убрать тряпку. Вместо этого Татьяна вымыла руки и стала вытирать их полотенцем, уже мокрым с обоих концов.

— Её нашли у стадиона, — сказала она. — Я сама ещё ничего не знаю.

— Она умерла?

Сказать это оказалось трудно. Час с небольшим назад Светлана застёгивала серьгу возле школьного окна. Не прощалась с жизнью, не произносила ничего последнего; уверенно давала непрошеный совет. Татьяна злилась на неё. Эта злость никуда не делась, и теперь от неё стало страшно.

— Инна говорит, да.

Кира поставила учебник на край стола. Он соскользнул, ударился корешком о пол. Ни одна из них не подняла его сразу.

В общем чате появились три сообщения подряд.

«Это правда?»

«Кто возле школы, напишите».

«Детей не выпускайте».

Последнее отправила Вероника. Сразу следом женщина из соседнего подъезда прислала фотографию полицейской машины. Фары засвечивали половину снимка; над ними виднелась сетка стадиона и столб, оклеенный объявлениями. Татьяна увеличила изображение двумя пальцами, хотя сама не могла бы сказать, что надеялась там разглядеть.

— Убери, — попросила Кира.

— Иди ко мне.

Она обняла дочь одной рукой. Кира стояла неудобно, боком, и не обняла в ответ. От волос пахло шампунем, хотя мыть голову она собиралась завтра.

— Не читай сейчас ничего, хорошо?

— Я не читаю.

Телефон Киры дрогнул у неё в кармане. Она не достала его.

В дверь позвонили.

Татьяна отпустила дочь и пошла открывать. За дверью была соседка из квартиры напротив, в стёганом халате поверх спортивных брюк.

— Таня, у вас дети в семнадцатой? Что там случилось?

— Не знаю, Валентина Егоровна.

— Говорят, на женщину напали. Прямо возле школы. Ты Кирку не пускай одну. Я внучке уже позвонила.

— Спасибо. Мы дома.

— Муж вроде нашёл. Что они там ночью делали?

— Не знаю.

Татьяна закрыла дверь прежде, чем соседка успела спросить ещё что-нибудь, и осталась стоять в коридоре. Из кухни доносился шорох пакета: Кира вынимала второй сырок. Татьяна чуть не сказала, что второй — на завтра. Поймала эту фразу уже на губах.

Она вернулась, подняла учебник, стряхнула с него невидимую пыль.

— Позвони папе, если хочешь.

— Не хочу.

— Тогда я позвоню.

Олег ответил не сразу. На заднем плане гудел телевизор.

— Я уже видел, — сказал он. — В городском написали.

— Где написали?

— В группе. Таня, закрой дверь. Я сейчас приеду.

— Зачем?

Он помолчал, словно она задала неправильный вопрос.

— Как зачем? Ты с ребёнком одна.

— Мы в квартире. Дверь закрыта.

— Ну я могу приехать?

Татьяна посмотрела на Киру. Та откусывала сырок маленькими кусками, осторожно придерживая шоколадную оболочку большим пальцем. На стол падали крошки.

— Можешь, — сказала Татьяна.

Пока они его ждали, квартира успела стать другой. Откуда-то появились мешавшие звуки: вода в стояке, щелчки выключенного чайника, голоса на лестнице. Татьяна включила верхний свет в коридоре. Кира перенесла географию на кухонный стол, но не открывала.

В списке участников чата у Светланы всё ещё стояла фотография с Костей: они в каких-то огромных бумажных очках, смеются. Под именем не было ничего, что отличало бы её от остальных. Можно было нажать, написать, позвонить.

Татьяна набрала: «Вы знаете, что случилось?» — и стёрла. Она не могла задать этот вопрос человеку, о котором его задавали все другие.

Олег приехал в девять. Кира бросилась открывать, потом остановилась посреди коридора, когда он вошёл, будто вспомнила, что уже слишком взрослая, чтобы бежать к отцу. Он сам притянул её к себе, потрепал по затылку.

— Ну чего? Испугалась?

— Нет.

— Правильно.

Татьяна услышала и разозлилась: почему правильно? Но спорить при дочери не стала. Олег принёс мандарины и пакет с ещё тёплыми булочками. Такие покупки он делал всегда, когда не понимал, что от него требуется.

На кухне он сел на стул у окна. Здесь они никогда не жили вместе, и всё же это место сразу оказалось его прежним.

— Что слышно? — спросил он.

— Муж нашёл, говорят.

— Погодин?

— Другого мужа я у неё не знаю.

— Они разошлись вроде.

— Значит, бывший.

Олег взял мандарин, продавил ногтем кожуру и передумал чистить. Положил его рядом с булочками.

— Я у него в фургоне холодильную установку смотрел. Летом. Нормальный мужик.

Татьяна вдруг вспомнила, как почти так же говорила о Никите: хороший мальчик, но мало ли что он может написать в телефоне. Потом — уже другими словами — рассуждала о собственной дочери. Она отодвинула пакет с булочками, чтобы не раздавить бланк согласия на экскурсию.

— Мы сегодня со Светланой спорили, — сказала она.

Олег посмотрел на Киру.

— Из-за чего?

— Из-за того сообщения. Я спросила, зачем она пересылала его людям.

Кира перестала сдирать обёртку с сырка.

— Ты зачем опять?

— Мы говорили про видео. Она сказала удалять. Я и спросила.

— Мам, ты же обещала.

— Что я обещала?

— Не начинать.

Олег поднял ладонь.

— Сейчас-то чего об этом. Девушка погибла, а вы…

— Какая девушка? — резко спросила Татьяна. — Олег, не надо.

Он убрал руку. На столе между ними лежал недочищенный мандарин с маленькой светлой ранкой.

Телефон зазвонил с незнакомого городского номера. Татьяна успела подумать о прачечной: вдруг забыли запереть заднюю дверь. Потом вспомнила, сколько сейчас времени.

Женщина на другом конце назвалась Тамарой Гусевой, сотрудницей уголовного розыска. Уточнила имя Татьяны, сказала, что номер дала классная руководительница.

— Вы сегодня присутствовали на собрании седьмого «Б»?

— Да.

— Когда ушли из школы?

Татьяна посмотрела на электронные часы над плитой. На них было девять тринадцать, и по этой цифре требовалось почему-то восстановить весь вечер.

— Чуть после семи. Минут десять, наверное. Точно не скажу.

— Погодину после собрания видели?

— В коридоре. У окна. Мы разговаривали.

Олег перестал смотреть в свой телефон.

— О чём? — спросила Гусева.

— О детях. О сообщении в чате.

— Каком сообщении?

Татьяна почувствовала, как Кира смотрит на неё.

— Там была неприятная история в феврале. С моей дочерью. Я сейчас должна всё это объяснять?

— Сейчас скажите, был ли у вас со Светланой конфликт сегодня.

— Мы поспорили. Потом она сказала, кому пересылала сообщение. Всё.

Гусева не стала ни успокаивать её, ни требовать признать ссору чем-то большим. Спросила, куда Погодина пошла потом.

— Учительница её позвала. Любовь Андреевна. Светлана ещё сказала «иду».

— Вы видели, как она зашла обратно в класс?

Татьяна открыла рот и закрыла.

Она видела Светлану возле окна. Видела учительницу в дверях. Потом смотрела на молнию своего пальто: нижний бегунок зажевал ткань. Сняла с рукава чужую руку. Что было дальше?

— Нет, — сказала она. — Не видела. Я пошла к лестнице.

— У школы с ней кого-нибудь видели?

— Я её у школы не видела.

Гусева спросила ещё про Савельева и Веронику: кто раньше ушёл, кто оставался, не разговаривали ли они у гардероба. Татьяна отвечала, а Олег всё ближе пододвигался к ней. Наконец она встала со стула и вышла в коридор, прикрыв кухонную дверь.

— Это убийство? — спросила она тихо.

— Обстоятельства устанавливаются. Завтра с вами свяжется следователь. Вы сможете приехать, если потребуется?

— У меня смена.

— Договоритесь на работе. Уточним время.

— А дети? Им в школу идти?