Пассажиры обратного ветра

Глава 1. Последние деньги

Силантьев уехал в сапогах, в которых никогда не выходил из гостиницы. Именно это, а не пропавшая касса, убедило Ксению, что ждать его бесполезно.

Сапоги были жёлтые, мягкие, с кисточками: в них антрепренёр пил утренний кофе и ругал провинциальную публику. Для дел он обувался в чёрное. Ксения видела жёлтые голенища из окна, когда извозчик затягивал ремень на дорожном сундуке, но тогда занялась другой, более настоятельной бедой: Поля прожгла утюгом рукав её единственного приличного платья. На сцене прожог можно было повернуть к стене. За столом, где выдавали жалованье, хотелось сидеть прямо.

Теперь на столе лежали четырнадцать рублей семьдесят копеек, гостиничный счёт и половина сладкой булки. Из окна, открытого в речную жару, доносился неуместно весёлый стук колёс. В Рыбинске третьего июля 1912 года всё ещё куда-то ехали.

— Он вернётся, — сказала Фаня.

Зинаида Павловна сняла с булки бумажную салфетку, осторожно завернула съестное и убрала в сумку.

— Разумеется. Всякий порядочный человек возвращается. Вопрос, доживём ли мы.

Поля стояла у двери, прижав к животу утюг. Она взяла его с собой, чтобы показать, какой плохой оказался прибор, а после известия о Силантьеве не догадалась отнести. Носик утюга уже не обжигал юбку.

Ксения пересчитала деньги. Во второй раз вышло столько же. Ей причиталось сорок два рубля за июнь и дорогу; Зинаиде Павловне — больше. Аркадий Фомич Бреннер вчера послал жене последние три рубля, рассчитывая на сегодняшний расчёт. Пианист жил в долг у портного, которому обещал обучить дочь музыке, и уже две недели обучал, не получая за это ничего, кроме права спать за ширмой.

На внутренней стороне кассового ящика лежала записка: «Прошу никуда не расходиться. По устройстве затруднения немедленно уведомлю. Г. С.»

— Если не расходиться, — сказал Бреннер, — мы будем очень удобны для опознания.

Он произнёс это своим обыкновенным голосом; на сцене за такую фразу непременно поднимал бы бровь. В жизни бровь у него опустилась.

Хозяин гостиницы вошёл без стука. Его сопровождал половой с длинными руками и выражением человека, которого послали передвинуть мебель. Хозяин поздоровался со всеми, посмотрел на Ксению и спросил, где господин Силантьев.

— По делам, — ответила Фаня.

— Это я знаю. Багаж-то его тоже по делам?

Никто не засмеялся. Гостиничник вытер лоб платком, заглянул в кассу и сразу перестал притворяться, будто пришёл спросить.

— Номера оплачены по позавчерашний день. Дальше — за ваш счёт. Багаж до расчёта останется.

— Мой оплачен, — сказала Зинаида Павловна.

— С вами отдельно.

Ксения вдруг почувствовала, как одна короткая фраза разъединила их. Ещё утром все должны были отправиться вниз по Волге в одной труппе. Сейчас у каждого обнаружилась своя степень несостоятельности. У Зинаиды оставалось несколько рублей, у Фани — цепочка, у Ксении — серьги, подарок умершего мужа. Серьги были невелики, но камни настоящие; она уже однажды носила их оценивать и знала, на сколько суток хватает памяти о хорошем человеке.

— Наши вещи вам не принадлежат, — сказала она.

— Вы это господину Силантьеву объясните.

— Ему объяснить трудно. Начнём с вас.

Хозяин посмотрел внимательнее. Ксения знала этот взгляд: сейчас он решал, много ли шума выйдет из худой женщины с дурно зашитым рукавом. Она положила гостиничный счёт перед собой. Долг за комнаты труппы был меньше, чем ей почудилось при первом взгляде, но всё равно превосходил содержимое ящика. В счёте отдельно стояли вино, табак, извозчики и ужины Силантьева.

— Вот это мы не заказывали.

— Он за вас отвечал.

— Отвечал. Теперь уехал. А вы хотите, чтобы мы заплатили ещё и за его вино.

За её спиной Поля глухо опустила утюг на комод. Половой обернулся к нему. На несколько мгновений все, кроме Ксении, стали смотреть на утюг, будто именно он мог разрешить затруднение.

Ксения отделила строки за собственные комнаты, попросила чернила и потребовала расписку на частичную уплату. Хозяин упирался, но уже называл её по имени-отчеству. Сдать пустые номера он мог сегодня; кормить запертых в них артистов не собирался. Зинаида добавила три рубля, Бреннер — восемьдесят копеек, которые берег на телеграмму жене. Присоединили кассовые деньги. Хозяин согласился отпустить личные сундуки и держать до следующего вечера общий ящик с декорациями, принесённый из сада после вчерашнего спектакля.

— Это тоже не всё ваше, — предупредила Ксения. — Не продавайте.

— Я театральными пейзажами не торгую.

Он покосился на нарисованную колонну, торчавшую из-под крышки. Колонна была короче человеческого роста, но на сцене изображала величие дворянского дома.

Когда гостиничник ушёл, Фаня спросила:

— А есть мы будем пейзаж?

Вопрос был задан без упрёка, что делало его значительно хуже.

Ксения села. В ладони осталось сорок копеек. Она так увлеклась борьбой за право не платить за чужое вино, что купила им свободу без обеда. Поля подошла, забрала утюг и вдруг поставила перед ней завёрнутый в тряпицу хлеб.

— Вчерашний. Я для сухарей отложила.

Зинаида Павловна достала булку. Бреннер принёс нож. Есть начали молча; только Юлий, явившийся от портного в слишком длинном сюртуке, сказал, что у него хорошие известия: девушка наконец отличает соль от си. Ему ответили таким взглядом, что он сразу сел на пол у окна и стал жевать вместе со всеми.

К полудню их вещи стояли у пароходной пристани.

«Верность» издали выглядела наряднее, чем вблизи. Вода отражала светлую надстройку, скрывая отбитую краску; красная полоса на трубе была видна даже сквозь жаркое марево. У кожуха колеса сушились две рубахи. На верхней палубе матрос мыл доски, с каждым взмахом щётки приближаясь к единственному стулу, на котором сидел незнакомый господин в светлой шляпе. Господин поднимал ноги, потом опускал, потом опять поднимал. Матрос не предлагал ему другого места.

Ксения велела носильщикам поставить сундуки в тени.

— Вы приказали до сходней, — напомнил старший.

— До сходней. Мы и дошли.

— А дальше?

— Дальше нас повезут.

Это было первое её заявление за день, для которого не имелось никаких оснований. Тем не менее старший кивнул: так ему объясняли состоятельные пассажиры. Деньги за переноску уже уплатила Зинаида Павловна, всё время повторяя, что записывает каждую копейку. Ксения не спорила. Ей было даже легче оттого, что помощь называлась долгом.

У трапа её остановил человек с рыжей щетиной, в тёмной жилетке поверх рубахи.

— Артисты?

— Да. Где капитан?

— Не принимает.

— Больной?

— Здоровый. Поэтому и не принимает.

Ксения посмотрела мимо него на палубу. Светлая шляпа исчезла. Человек с щетиной загораживал проход совершенно без усилия, как шкаф. За его плечом находилось не только судно, но и единственное в Рыбинске место, где труппа могла сегодня лечь спать.

— Нам назначен отход в два часа. Наши каюты оплачены Силантьевым.

— Силантьевым много чего назначено.

— Позовите капитана.

— Товарища можете оставить на берегу, — сказал он, указав на Бреннера. — Он вчера капитана изображал. Сегодня второго не требуется.

Бреннер поклонился, но шутку не поддержал. Это убедило речника сильнее слов. Он отошёл, оставив Ксению у нижней доски трапа.

За соседней пристанью разгружали мешки. С берега к воде всё время спускались люди — приказчики, крючники, мальчики с корзинами; никто не задерживался здесь без дела. Только шесть артистов и Поля стояли среди сундуков, как выставленные на продажу. Шестым был молоденький актёр Гоша Лопатин, которого Силантьев нанял для всех офицеров сразу. Он пришёл позднее остальных и с утра ни разу не выругался. Это беспокоило Ксению: Гоша ругался при любом затруднении, кроме настоящего.

Капитан спустился сам. Ксения ожидала крупного человека; Осип Лукич оказался невысоким, с узким, обветренным лицом. Он держал в руках сложенный лист.

— Вещи забрать можете, — сказал он. — Те, что уже на судне. Ночевать никого не оставляю.

— Почему?

— Наём прекратился.

— Нас наняли до Нижнего.

— Вас — возможно. Меня нанял Бекетов. Силантьев мне за хозяина не приходится.

Ксения посмотрела на лист. Капитан сложил его ещё раз, не давая читать через руку.

— Ваше жалованье тоже не привезли? — спросила она.

Он перестал складывать бумагу.

— А вам откуда известно?

— Там наверху рубахи сушатся на нашем театральном шнуре. Я узнаю узлы. Мы уже неделю живём одним способом.

Капитан проследил её взгляд, но не улыбнулся.

— Денег за июнь нет. Сегодня разберёмся.

— Если стоять, откуда они возьмутся?

— Не ваше дело.

— Пока вы нас сгоняете на берег, моё.

Тут подошёл господин в светлой шляпе. На нём были хорошие башмаки, забрызганные грязной водой с палубы. Он снял шляпу, представился Михаилом Романовичем Бекетовым и вежливо попросил Ксению не разговаривать с капитаном таким тоном.

За сегодняшнее утро её уже лишили жалованья, комнаты, обеда и большей части декораций. Право на тон она оставляла себе.

— Каким именно?

— Будто капитан виноват в ваших затруднениях.

— А вы виноваты?

— Нет.

— Значит, свободны. Я беседую с тем, кто умеет водить пароход.

Бреннер кашлянул. Ксения успела понять, что перебрала, прежде чем Михаил ответил:

— А я приехал принять пароход у нанимателя. И располагаю правом распорядиться, куда он пойдёт.

Она посмотрела на его башмаки, потом на капитанский лист. Силантьев всегда говорил о «нашем судне», когда уговаривал артистов согласиться на небольшое жалованье. Ксения видела его за ужином с хозяином компании; теперь оказалось, что даже исчезнуть он сумел с чужим величием.

— Нанимателя нет, — сказала она уже иначе.

— Я заметил.

— Примите у нас.

Михаил не сразу понял.

— Мы можем отработать дорогу, — продолжила Ксения. — Спектаклями. По берегу есть сады, залы, трактиры с приличной публикой. У нас договорены остановки. До Ярославля заработаем хотя бы на первые расходы.

— Договорены кем?

Ксения замолчала. Бекетов не торжествовал; от этого ему хотелось ответить грубее.

— Покажите договоры, — сказал он.

У неё были три письма и листок с фамилиями, который Силантьев диктовал после ужина. В одном письме устроитель просил прислать афишу; во втором сообщал, что свободных дней больше нет; третье, костромское, действительно приглашало труппу, но без денежного обязательства. Ксения знала это с утра. Она и предложила ехать потому, что на стоянке у них не было ничего, даже таких ненадёжных возможностей.

— Покажу, — сказала она. — Только сначала дайте людям убрать вещи с солнца.

Михаил оглядел берег. Фаня сидела на сундуке, прикрыв шляпой лицо; Поля, ещё не оправившись от утюга, держала в руках коробку с иголками, будто боялась, что и её отберут. Господин Бекетов оказался достаточно воспитан, чтобы заметить это, и недостаточно опытен, чтобы скрыть, как замеченное мешает его решению.

— Осип Лукич, вещи можно пока перенести под навес. Только вещи.

— А мы за ними присмотрим, — сказал Бреннер.

Михаил посмотрел на него и улыбнулся.

— Вы, кажется, и есть весь ваш запас честности.

— Мой господин, запас честности велик. Денег мало.

Пока носили сундуки, Ксения увидела, что светлая шляпа на самом деле помята с одного бока, а белый воротничок натёр Михаилу шею. Эти незначительные недостатки помогли ей перестать видеть перед собой одно лишь право распорядиться чужой судьбой.

Разговор продолжили в салоне. На стене висело зеркало, через которое река двигалась в обратную сторону: Ксения каждый раз поворачивала голову, чтобы убедиться, что судно ещё стоит. В углу, укрытое чехлом, ждало их маленькое пианино. Она провела ладонью по его крышке, прежде чем сесть. Юлий поднял бы шум, если бы узнал, сколько спокойствия ей дала эта бесчувственная вещь.

Михаил читал письма. Капитан смотрел в окно. Трошин, механик с рыжей щетиной, принёс список задолженности команде и положил перед хозяином так, что тот не мог отодвинуть его, не накрыв актёрские бумаги.

— Отец передал Силантьеву деньги для вас, — сказал Михаил.

— Знаю, — ответил капитан. — Но работали мы у вашего отца.

Повисло молчание. Ксения была готова помочь речникам, хотя её помощь могла окончательно испортить предложение о поездке. Михаил положил ладонь на список.

— С командой рассчитается торговый дом. Это не предмет торга. Мне нужно отправить телеграмму, затем получить деньги здесь. Часть у меня есть.

Трошин расслабил плечи. Ксения увидела, как одно предложение изменило человека: он ещё не получил ни копейки, но перестал ждать обмана в каждом следующем слове.

— А нам кто? — спросила она.

— Ваш наниматель.

Он ответил без жестокости, и всё-таки ей стало больно. Вчера обе группы служили одному путешествию. Сегодня между ними легла граница собственности, которую нельзя было перешагнуть удачной репликой.

Михаил подвинул к ней костромское письмо.

— Допустим, вы выступите. Сколько получите?

Ксения назвала сбор, который бывало удавалось взять в хорошем саду. Он спросил о доле хозяина, плате музыкантам, печати афиш, керосине, извозчиках. На первые вопросы она ответила сразу, на последние — уже медленнее. Он не знал театральных цен и дважды ошибся, зато безошибочно замечал всё, что она забывала включить.

— Вы хотите устроить представление за счёт парохода, — заключил он.

— А вы хотите увезти пустой пароход. Он при этом не питается воздухом.

Капитан едва заметно кивнул. Михаил заметил.

— До Ярославля, — сказала Ксения, не давая ему ответить. — Отправьте телеграмму. Дайте нам три дня. Вы останетесь здесь и сами увидите сборы. Если не заработаем текущих расходов, сойдём. Никто не просит подарить нам судно.

— Три дня после прихода, — уточнил капитан. — Иначе весь ваш срок уйдёт на береговые хлопоты.

Михаил встал и прошёл к окну. Его отец, как выяснилось, велел поставить «Верность» в рыбинский затон, пока не решится вопрос о продаже. Сыну предстояло закрыть неудачный наём и представить расходы. Вместо этого перед ним сидела женщина, предлагавшая продолжить его неудачу в более занятной форме.

— У меня нет обязанности спасать вашу труппу, — сказал он.

— Нет.

Ему явно было бы легче, если бы она начала спорить.

— И долги Силантьева я не принимаю.

— Я услышала.

— Мне понадобится залог.

Ксения посмотрела на пианино. Инструмент принадлежал Юлию; большинство декораций — Силантьеву. Платья были её, но сколько дадут за платье, в котором уже пять лет изображают новое счастье?

Она расстегнула сумочку, достала небольшой футляр и положила на стол. В июне серьги ещё казались неприкосновенными. К июлю научились помещаться между хлебом и билетом.

Михаил не протянул руки.

— Этого не хватит на рейс.

— На подтверждение, что я не прошу развлечения, хватит.

— Уберите.

— Не делайте из этого подарка. Возьмите под расписку. Если деньги будут нужны, я сама решу, где продать.

Он посмотрел на неё с неожиданным раздражением. Ксения поняла: он хотел поступить деликатно, а она не дала. За день они успели помешать друг другу почти всеми возможными способами.

В конце концов футляр остался у неё. Михаил внёс в условие личный взнос Ксении в предстоящие расходы и свою ограниченную сумму; отдельно написал, что до ответа отца разрешает только переход до Ярославля с короткой стоянкой у Романова-Борисоглебска. Счёт труппы он потребовал вести ежедневно. Капитан поставил рядом собственное условие: на ходу никто не спорит с его распоряжениями, на палубе ничего не перестраивают без его ведома.

— На сцене распоряжаюсь я, — сказала Ксения.

— Если сцена на моём судне, — ответил Осип Лукич, — до воды распоряжаетесь вы. Начиная с воды — я.

Из салона они вышли под вечер. Отход отложили до утра: нужно было закончить расчёты, взять топливо и вернуть из гостиницы хотя бы тот ящик, который содержал входную дверь из «Господина поручителя». Без двери водевиль становился необъяснимым.

Михаил пошёл на телеграф, капитан — к команде, а Ксения поднялась под навес к своим. Никто не спросил, победила ли она. Зинаида Павловна уже видела по лицу, что победы пока не вышло.

— До Ярославля, — сказала Ксения. — Утром идём. Дальше будет зависеть от нас.

— Сколько ещё доплачивать? — спросила Зинаида.

— Пока не знаю.

Это было честно и прозвучало значительно хуже утренней уверенности. Поля кивнула, подняла коробку с иголками и направилась искать место для работы. Юлий заглянул в салон к пианино. Фаня спросила, успеют ли они постирать платья.

Только Гоша остался у борта. Он держал в руках картонный чемодан, купленный в рассрочку у того же портного.

— Я не пойду, Ксения Максимовна.

Она уже раскрыла рот для уговоров, но он заговорил быстрее:

— У меня мать в Угличе. Брат место нашёл, в конторе. Я думал, после сезона вернусь. Теперь, видно, раньше.

Ксения смотрела на него и думала о том, кто сыграет офицера. Мысль была такой мелкой рядом с его побледневшим лицом, что она рассердилась на себя.

— Чем поедешь?

— У матери знакомый здесь. Одолжит.

Она хотела вернуть ему долю утренних денег, но отдавать было нечего. Пришлось обнять. Гоша стоял неподвижно, прижимая чемодан к ноге, потом неловко погладил её по плечу, словно утешать следовало именно её.

Он ушёл по трапу. Пока они спорили о деньгах и вещах, труппа оставалась прежней. Теперь между сундуками возникло место, которое не удавалось заполнить перестановкой.

На берегу зажигались огни. Река потемнела, а в зеркале салона ещё держалась полоска бледного неба. Ксения села у пианино, открыла водевиль и зачеркнула фамилию Гоши в списке действующих лиц.

Михаил вернулся, когда она прикидывала, можно ли слугу сделать отставным офицером и не погубить второй акт. Он положил на стол квитанцию телеграфа, снял шляпу и не стал спрашивать о тишине на палубе.

— Ответ будет утром, — сказал он.

— А если отец запретит?

— До Ярославля я уже разрешил.

Ксения подняла на него глаза. Это было первое обязательство, за которое ему предстояло заплатить собственным спокойствием. Ей захотелось поблагодарить, но он уже смотрел в раскрытую пьесу.

— Кто-нибудь здесь хотя бы раз отдаёт долг?

— В последнем действии все. За это публика нас и любит.

Он усмехнулся, а она рассмеялась. Смех вышел коротким, усталым. Тем не менее «Верность» уже несла не только их вещи.

Глава 2. Человек с берега

Утром Михаил проснулся оттого, что кто-то под его окном потребовал душу.

— Отдайте мне душу, сударь, — сказал женский голос, — и можете оставить себе проценты.

Другой голос, мужской, возразил, что проценты за три месяца набежали немалые. Потом оба заспорили о чайнике. Михаил сел на узкой койке и ударился плечом о стенку. Солнечная полоса делила каюту пополам; в светлой половине лежали его брюки, в тёмной — ботинки. За ночь судно ещё сильнее стало чужим.

Он приехал в Рыбинск на два дня. В саквояже находились бельё, документы и подарок матери — голубая чашка, которую она попросила купить у знакомого торговца. Мать проводила лето за городом; Михаил обещал заехать после приёмки судна и отвезти покупку сам. Теперь чашка была единственным предметом, напоминавшим ему о первоначальном плане. Он поднял её из-под воротничков, проверил, не треснула ли, и вдруг почувствовал нелепый стыд: он жил как человек, которому есть куда вернуться и которого там ждут с небольшой красивой вещью. Вчерашние люди на берегу такой уверенностью не обладали.

Телеграфную квитанцию он оставил под часами. Ответ отца ещё не принесли. Михаил перечитал собственную копию: «Для устройства расчётов допускаю переход Ярославль. Нахожусь лично на борту. О дальнейших действиях донесу». Слова «донесу» он всегда избегал в письмах отцу; на телеграфе оно пришло само, как печать на казённой бумаге.

Роман Иванович любил ясность. Сам Михаил тоже любил ясность, пока не обнаруживал, что в ней ему отведена роль инструмента. Принять пароход. Рассчитаться. Поставить в затон. Ни одно из этих поручений не было унизительным, но в их аккуратной последовательности отсутствовало место для решения, которое отец не принял заранее.

Он умылся, оделся и вышел в салон. Возле буфетной стойки стояла Ксения с чайником. Бреннер держал над чашками поднос, защищая их от пыли: Поля стряхивала из окна кусок старого бархата.

— Душу уже отдали? — спросил Михаил.

Ксения повернулась к нему без малейшего смущения.

— Это реплика. Мы спорим, смешна ли она.

— Смотря сколько должен сударь.

Бреннер поставил поднос.

— Вот. Я то же самое говорю. Человек думает о процентах, когда боится потерять душу. В этом характер.

— Человек думает о завтраке, — сказала Поля. — Остальное вы придумали после.

Она спустила бархат вниз за борт. Капитан, проходивший по палубе, остановился.

— Это что?

— Сушится.

— Снять.

— Он сырой.

— Когда колесо возьмёт, станет ещё и короткий.

Поля втянула ткань обратно. На полу сразу выступило тёмное мокрое пятно. Ксения отступила от него, подняв подол.

— Нам где-то надо жить, Осип Лукич.

— Живите. Колесу не мешайте.

Михаил ожидал продолжения спора. Ксения посмотрела на окно, потом на капитана и закрыла раму. Он отметил это почти с благодарностью. С самого утра ему казалось, что придётся каждые десять минут выбирать между речниками и актёрами.

Команда завтракала отдельно. Буфетчица, которую звали Марфой Денисовной, принесла артистам кипяток и сказала, что чай у них должен быть собственный. От Силантьева осталось полпачки плохого; Ксения высыпала его на бумагу, поделила на глаз и сразу убрала половину в сумку. Михаил предложил прислать со своей полки хороший байховый.

— Запишите, — сказала она.

— Одну заварку?

— Начнём с одной.

Бреннер посмотрел на них поверх чашки. Михаил почувствовал себя мальчиком, пытавшимся накормить с ладони дикого зверька. Он принёс чай и поставил без комментариев. Чай оказался полезнее его благородства: с ним даже оставшийся от вчерашнего хлеб стал похож на утро, в котором можно было выбирать занятия.

К девяти часам передали ответ отца. Роман Иванович допускал переход, требовал полного расчёта с командой и запрещал новые обязательства без согласования. Последнюю строчку Михаил прочёл дважды, хотя ничего двусмысленного в ней не было.

Капитан спросил:

— Так идём?

Михаил кивнул.

— До Ярославля идём.

Приготовления заняли ещё час. С берега принесли деньги по предъявленному Михаилом распоряжению; их выдали речникам под расписки. Он не спрятался в каюте, пока считали. Артисты сидели у борта и старались смотреть на воду. Бреннеру это удавалось лучше других. Когда Трошин, получив причитавшееся, попросил отправить его жене перевод из Ярославля, Ксения внезапно ушла в салон.

Михаил нашёл её над раскрытым сундуком.

— Я объяснил вчера, — начал он.

— Я помню.

— Это деньги торгового дома.

— Я помню, Михаил Романович.

Она перебирала платья с такой скоростью, что он понял: сейчас лучше уйти. Но на выходе всё-таки сказал, что новая работа команды оплачивается независимо от театральной выручки, а расходы труппы не станут вычитать из жалованья речников. Ксения перестала перебирать ткань.