Пока мы были семьей

Глава 1. Третий стул

Ольга принесла на первое собрание кооператива три стула. Два поставила возле верстака, а третий, с разошедшейся спинкой, оставила себе: если не откидываться, он ещё держал. Павел сразу отнял его у неё.

— Этот пока не трогай.

Он повертел стул, надавил на спинку. Из-под царги посыпалась жёлтая древесная труха. Ольга смотрела, как муж пробует соединение, хотя сломалось оно ещё в мае и с тех пор все трое научились на этом стуле сидеть.

— Мы разговаривать пришли, Паша.

— Я вижу.

— Тогда поставь.

Павел прислонил стул к стене и вытянул из-под верстака ящик. На ящике лежали обрезки досок; он сложил их на пол, накрыл крышку старой телогрейкой и только после этого сел. Хорошие стулья остались Ольге и Антону.

Младший брат ещё не пришёл. Через неплотную дверь сарая было видно, как во дворе Нина Степановна вытряхивает половик. Влажный октябрьский свет делал её руки краснее, чем они были. За забором завели мотоцикл; водитель долго дёргал ручку газа, а потом, так и не тронувшись, заглушил двигатель.

Ольга раскрыла тетрадь. Между страницами лежали три машинописных экземпляра устава, выправленного так старательно, что на последней странице не осталось места для нижнего поля. Перепечатывать приходилось в бухгалтерии столовой после работы. Вчера завпроизводством вернулась за забытыми ключами, увидела бумаги и спросила, собирается ли Ольга открывать собственную столовую.

— Лучше, — сказал Павел, когда жена пересказала вопрос. — Хоть кормить никого не надо.

Она не ответила. Илья спал в доме у бабушки, и на обратном пути его предстояло нести. Утром опять расквасит дорогу; новые ботинки ребёнка уже пропускали воду у носка.

Антон вошёл с батоном под мышкой и пакетом молока в руке. Капли с мокрых волос падали ему на воротник.

— Так. Руководство в сборе.

— Почти, — сказала Ольга.

— Я же здесь.

— Теперь в сборе.

Он положил покупки на край верстака. Павел подхватил молоко прежде, чем мягкий пакет сел на стружку, и поставил в чистую консервную банку, где раньше держал карандаши.

— Мать просила? — спросил он.

— Сам догадался. По дороге видел очередь, решил, что нам тоже нужно.

Антон вытер лицо ладонью и поцеловал Ольгу в холодную щёку.

— Давай я на ящик, — предложил он брату.

— Сиди уже.

Третий стул, единственный пустой, стоял у стены спинкой к собравшимся. Ольга сдвинула с колен тетрадь на верстак, поверх неё положила устав. Павел давно освободил для бумаг прямоугольник между тисками и жестянками с шурупами. Не хватало лишь света: висевшая под потолком лампочка освещала Антонов затылок, а на страницу ложилась тень от его головы.

— Ты левее сядь, — попросила она.

— Что у нас сначала?

— Сначала ты левее сядь.

Он пересел и улыбнулся так охотно, что она едва не улыбнулась в ответ.

Ольга прочла название. «Производственный кооператив “Складень”». Антон придумал его после того, как Павел в очередной раз отказался называть будущую мастерскую «Меридианом». Почему столярному делу полагался именно меридиан, никто объяснить не мог. Ольга была за «Складень»: коротко, спокойно, можно уместить на квитанции.

Дальше шли виды работы, порядок вступления и выхода, имущество, обязанности председателя. Павел сидел, опустив локти на колени. Антон слушал внимательнее, чем обычно слушал чужое чтение, и только один раз перебил — когда речь дошла до денег, оставляемых на развитие.

— Это потом сами решим?

— Общим собранием.

— Ну, то есть сами.

— Да.

— Хорошо.

Она перевернула лист. Снаружи к двери подошла Нина Степановна и посмотрела на молоко.

— А я думала, вы забыли.

— Я не забыл, — сказал Антон.

— Хлеб-то опять тёплый взял. Его завтра не разрежешь.

— Так давай сегодня съедим.

Мать покачала головой, забрала покупки и осталась в дверях.

— Пашу, конечно, главным. Он старший.

— Мам, мы ещё не дошли, — сказал Павел.

— А что там доходить.

Ольга нашла место, с которого её прервали. Она и сама считала, что председателем должен стать Павел. Он знал работу, не пил, не забывал обещаний и никогда не соглашался, не поняв, что от него хотят. Последнее качество в семейной жизни иногда хотелось из него вытряхнуть, зато для дела оно казалось надёжным.

— Председателя всё равно выбираем, — сказала она.

— Выбирайте. Я вам не мешаю.

Нина Степановна ушла в дом. Антон потёр о брюки влажные ладони.

— Предлагаю Павла Викторовича. Кто за?

Он поднял руку. Ольга тоже подняла. Павел посмотрел на них и не двинулся.

— А тебе можно за себя, — объяснил Антон.

— Я понял.

— Так чего ты?

Павел поднял руку, словно соглашался ответить на вопрос, который ещё не прозвучал. Антон опустил свою первым.

— Единогласно. Уже успели избрать — и ни одной драки.

Ольга записала решение. При словах «избрали единогласно» рука невольно вывела тот же завиток, каким она в столовой оформляла выдачу спецодежды. Ей вдруг стало неловко за серьёзность этой тетради, за чистую юбку, надетую в сарай, за старательно вытертые туфли. Как будто она одна поверила в то, над чем мужчины ещё могли пошутить.

Потом Павел спросил, сколько ей надо оставлять за ведение бумаг.

— Как это — оставлять?

— Из заработанного. Тебе же после работы сидеть.

Антон потянулся к уставу, но лист не взял.

— Паш, это мы втроём будем решать. Как сейчас.

— Я и спрашиваю.

— Вы сначала решите, сколько сами возьмёте за работу, — сказала Ольга. — Потом я посчитаю свою.

— Мы с Тошкой пополам.

— Пополам что?

Павел провёл ладонью по колену, оставив на ткани светлую полосу.

— Что останется.

— А останется после чего?

Он посмотрел на брата. Антон уже не улыбался.

— Доски, клей, лак, железо, — начал он. — Привезти. За свет матери. Дальше — работа. Твоя тоже, Оль.

— И деньги на следующий заказ, — добавила она.

— И на следующий.

— Тогда “пополам” пока не получается.

Павел подвинул к себе устав. Он не обиделся, и от этого Ольге стало легче. Иногда он сердился не на отказ, а на то, что ему не могли толком объяснить причину; сегодня объяснить удалось.

— Ты напиши, как должно быть, — сказал он.

— Тут написано. Я хочу, чтобы вы прочитали.

Они читали по очереди, потому что экземпляры лежали один на другом и никому не пришло в голову раздать каждому свой. За стеной закашлял проснувшийся Илья. Ольга вздрогнула, но не встала: мать Павла уже заговорила с ним, голос ребёнка стих.

Антон вернул последний лист.

— Значит, втроём. Всё, что относится ко всем.

— Да.

— Записывай.

Она постучала кончиком ручки по напечатанному абзацу.

— Уже.

Они подписали три экземпляра. Павел выводил фамилию медленно, придерживая бумагу двумя пальцами. Антон расписался быстро и потом вернулся поставить точку после инициала. Ольга расписалась последней.

Когда она складывала документы, Антон достал из внутреннего кармана маленький листок, исписанный с обеих сторон.

— Теперь о хорошем. Заказ у нас есть.

Павел поднял голову.

— Какой заказ?

— Стол.

— Какой стол?

— Для кухни. Раскладной. Чтобы в сложенном виде стоял у стены, а когда все приезжают — раскладывался. Зоя Николаевна из соседнего с нашим двором дома. Я ей сказал, придём посмотрим.

— Что сказал по цене?

— Что придём посмотрим.

Павел протянул руку. Антон отдал листок. На нём были номер квартиры, имя, какие-то размеры и ниже — «муж высокий». Последние два слова Павел перечитал.

— Это зачем?

— Она сказала, у него под нынешним столом колени не помещаются.

— Высоту надо мерить.

— Вот и померим.

— Я не стол. Человека.

— Ну так он тоже будет дома.

Павел посмотрел на брата и впервые за вечер усмехнулся. Он развернул листок ещё раз, словно с оборота могли добавиться другие сведения. Ольга достала из тетради чистую страницу.

— Давайте сперва посчитаем, во что обойдётся, — сказала она.

— Ты ещё стола не видела, — ответил Павел.

— Зато я наши деньги видела.

Антон засмеялся, но тут же достал карандаш. Свой, короткий, химический, с изгрызенным торцом. Положил перед Ольгой рядом с её ручкой.

Через две недели они принесли стол Зое Николаевне. Устав уже зарегистрировали; тонкий лист с печатью Ольга хранила дома в папке между свидетельством о браке и Ильиным свидетельством о рождении, а по утрам перекладывала в сумку. Павел не вполне понимал, зачем носить его каждый день. Она говорила: пока не заведём место для документов, так спокойнее.

Стол они везли на ручной тележке Нины Степановны, предназначенной для картошки. Павел обернул ножки мешковиной и шёл сзади, придерживая столешницу на выбоинах. Дождь прекратился, но с деревьев ещё капало; Антон накрыл верх старым плащом и на каждом повороте оглядывался, не съехал ли рукав на колесо.

У подъезда им пришлось снять стол с тележки и внести вдвоём. Павел шёл первым, спиной вверх по лестнице. Он видел перед собой напряжённое лицо брата и неизбежно вспоминал, как Антон в детстве умел поднимать тяжесть лишь на несколько секунд: ровно настолько, чтобы старший успел выручить. Сейчас младший не отпускал.

— Подними свой край, — сказал Павел на площадке.

— Он уже у меня под подбородком.

— Ещё немного. Дверь заденем.

Антон поднял. Они развернули стол, прошли в квартиру и поставили на кухне. Зоя Николаевна шагнула назад, прижала руки к халату. Леонид Михайлович, высокий, с почти белыми волосами, стоял у окна и держал старый табурет.

— Красивый, — сказала хозяйка.

Павел услышал это и сразу забыл, как холодно было пальцам на улице. На столе не имелось ни резьбы, ни дорогого рисунка: светлая, хорошо отшлифованная поверхность, две откидные половины и простые ножки. Он сумел сделать складные опоры так, чтобы их не приходилось ловить ногой, когда раскладываешь стол одной рукой. На отделку ушло больше времени, чем они заложили в расчёт. Вчера Ольга спросила, считает ли он наждачную бумагу бесплатной, и Павел не нашёл, что ответить: последний вечер он шлифовал уже для себя.

Антон снял плащ и мешковину, отнёс в прихожую. Павел поставил стол к стене, поднял одну половину, вывел под неё опору. Зоя Николаевна попросила попробовать самой. Он опустил столешницу и отошёл.

Хозяйка повторила движение. Опора встала на место. Она положила ладонь на поднятую половину и слегка нажала, сперва осторожно, потом сильнее.

— Хорошо, — сказала она мужу. — Садись.

Леонид Михайлович подвинул табурет, сел и сразу упёрся коленями в поперечную планку.

Павел увидел это прежде, чем тот поморщился.

В квартире, когда он приходил мерить, стоял другой табурет, низкий, с протёртым сиденьем. На нём Леонид Михайлович поместился бы: Павел проверил высоту. Нынешний был выше, с мягкой подушкой, привязанной шнурками к ножкам.

— Вы тот табурет убрали? — спросил он.

— Отдали соседке, — сказала Зоя Николаевна. — Ему вставать тяжело. Я думала, мы говорили.

Они не говорили. Павел точно помнил: хозяйка жаловалась на узкую кухню, на то, что дочери с зятем негде сесть, а в комнате стоит новый ковёр и внук всё на него опрокидывает. Леонид Михайлович показывал, где проходит труба. О табурете никто не сказал.

— Я же под старый делал, — произнёс Павел.

Антон вернулся из прихожей и остановился у двери.

— А какой будет нужен? — спросил он.

— Дело не в том, какой нужен.

— Ну давай посмотрим.

Леонид Михайлович сидел, разведя колени, словно пытался не мешать спору. Зоя Николаевна сжала губы. Её ладонь по-прежнему лежала на новом столе, но Павел уже не слышал утреннего «красивый». Теперь он представлял, как они снимут опоры, заново просверлят отверстия, а старые придётся заделывать. Следы останутся. Он вёз сюда готовую работу, на которой хотел показать себя.

— Приподнять можно? — спросила хозяйка. — Под ножки что-нибудь.

— Не надо ничего под ножки, — ответил он слишком быстро.

Зоя Николаевна убрала руку.

— Я потому и спрашиваю.

Он хотел объяснить, почему подкладки — плохая мысль: их вынут, потеряют, забудут на одной стороне, стол закачается. Но слышал в собственном голосе ту жёсткость, с которой вчера говорил Илье не лезть под верстак. Женщина была старше его матери.

Павел опустился на корточки. Поперечина соединяла две неподвижные ножки. Её можно было переставить ниже, оставив достаточно места коленям; это не затрагивало складной опоры. Старые отверстия окажутся с внутренней стороны, закрытые ногами сидящего. Он уже знал, как сделает, и всё ещё не хотел соглашаться.

Антон присел рядом, посмотрел снизу.

— Паш?

— Вижу.

— Может, стул им пока наш принести? Тот, на котором мама сидит.

— У него сиденье ещё ниже.

— Ясно.

Брат замолчал. Он не сказал клиентам, что всё будет готово через час, не пообещал починить завтра. Павел был благодарен ему за это молчание и одновременно раздражён, что теперь решение осталось целиком за ним.

Он встал.

— Переделаю планку. Сам стол забирать не будем, я её сниму, а завтра привезу и поставлю ниже. До тех пор не садитесь вплотную с этой стороны и не двигайте стол. Опора половинки здесь отдельная, но без поперечины таскать его не надо.

— Сколько ещё? — спросила Зоя Николаевна.

— Не надо ещё.

— Мы можем доплатить. Я же не хочу, чтобы вам…

— Я сказал — не надо.

На этот раз он постарался сказать мягче, но получилось лишь тише. Леонид Михайлович подался вперёд, придержал ладонями край сиденья и встал.

— Вот за это спасибо, — сказал он.

Павел достал отвёртку.

Пока он снимал планку, Антон проверил, легко ли хозяйке дотянуться до защёлки. Потом предложил переставить стол ближе к окну: там в сложенном виде оставался проход к плите. Они вместе вытерли с пола мокрые следы от обуви. Зоя Николаевна снова начала говорить о дочери, о внуке, которому исполнилось четыре, и о том, сколько раз они собирались купить нормальный стол, но каждый раз требовалось что-нибудь другое.

Когда Антон спросил про старую столешницу, она показала на балкон.

— Там, прислонили. Выбросим.

— Не выбрасывайте пока, — сказал Павел из-под нового стола.

Все трое посмотрели на него.

— Зачем? — спросила хозяйка.

Он вылез, держа снятую поперечину.

— Мало ли. До завтра хотя бы.

Зоя Николаевна кивнула. Павел увидел, что она поняла по-своему: мастер оставляет ей запасной выход. Он имел в виду, что старую доску можно ещё использовать, но исправлять не стал.

Они вернулись во двор уже с пустой тележкой. Антон катил её одной рукой. В другой держал свёрнутую мешковину, которую Зоя Николаевна не позволила бросить на дно: там было грязно.

— Хорошо вышло, — сказал он.

— Завтра ещё ходить.

— Рядом же.

— Дело не в рядом. Если у каждого после сдачи ещё по дню сидеть, что заработаем?

Антон остановился, пропуская женщину с ведром.

— Тогда в следующий раз спросим про стул.

Павел повернулся к нему. Брат смотрел прямо, без насмешки.

— Ты думаешь, я не спросил бы?

— Теперь спросишь. И я спрошу. Чего ты сразу.

Они пошли дальше. За забором матери тлела мокрая ботва; в холодном дыму пахло землёй. Павел протянул руку к ручке тележки, но Антон не отдал.

— Подожди. Я ещё не договорил.

— Ну.

— Она нас соседке посоветует. Которая табурет забрала.

— Ты уже спросил?

— Она сама. Пока ты планку снимал.

Павел хотел сказать, что соседке сперва нужно не обещать, а посмотреть. Но Антон это уже знал. Они остановились у калитки, вместе подняли тележку через порог, и Павел придержал створку, пока брат протаскивал колесо.

Из дома выбежал Илья в чужой, слишком большой шапке. Он обхватил отцовскую ногу и, запрокинув лицо, спросил, продали ли они стол.

— Почти, — ответил Павел.

— Тогда купим машину?

— Сначала тебе ботинки.

Илья сжал губы. Машина, которую он имел в виду, была маленькая, красная, с открывающимся багажником. Павел вспомнил об этом слишком поздно, когда сын уже отпустил его и пошёл следом за Антоном: тот обещал показать, как выпрямить колесо у старой игрушечной машины.

Ольга стояла на крыльце. Павел поднял снятую планку, собираясь объяснить задержку. Она посмотрела сначала на неё, потом на сына.

— Поели у них?

— Нет.

— Идите. Я картошку ещё не сливала.

Он занёс планку в сарай. Поставил у верстака, потом зачем-то обернулся к сломанному стулу. Тот всё ещё ждал у стены. Павел попробовал рукой разошедшуюся спинку и, прежде чем идти в дом, положил стул на верстак.

Глава 2. Короткий рабочий день

В пятницу Ольга собиралась уйти из столовой в три. Она договорилась заранее, закончила ведомость к обеду и даже принесла из дома пустую банку: на обратном пути хотела зайти за сметаной, потом забрать Илью и успеть с ним в обувной магазин. Ей нравилось это маленькое будущее, в котором всё помещалось одно за другим. Сметана, ботинки, ребёнок на санках, ранний ужин. Вечером можно будет вымыть голову, не прислушиваясь, не идёт ли Павел.

В половине третьего Галина Ивановна позвала её к себе.

Ольга вошла с сумкой. Завпроизводством сидела за столом, положив перед собой две ведомости. В кабинете пахло жареным луком: в открытое окошко из кухни тянуло сильнее, чем из форточки на улицу. Над батареей сушились варежки Галины Ивановны, толстые, детские на вид, с пришитой бельевой резинкой. Она и дома не хотела терять время на поиски пары.

— Сядь, — сказала она.

Ольга поставила сумку рядом с табуретом. Стеклянная банка ударилась о ножку.

— Смотри. Здесь у Нади шестнадцать смен. А здесь восемнадцать.

Завпроизводством повернула обе бумаги. Ольга увидела свой почерк, потом чужой табель. В табеле у Нади было шестнадцать смен, в ведомости — восемнадцать. Две смены из соседней строки попали и в Надин итог. Надя получила лишнее.

— Я исправлю, — сказала Ольга.

— Как?

— Сейчас пересчитаю. И с Надей…

— Надя деньги получила позавчера.

— Знаю.

— Не знаешь. Иначе сама бы заметила.

Галина Ивановна не повышала голоса. От этого хотелось, чтобы повысила: сердитый человек оставляет тебе возможность тоже обидеться. Ольга перевела взгляд на правую ведомость. Внизу стояла её подпись. Когда она её поставила, у неё на коленях лежала записка Антона с суммой за листы фанеры. Суммы не перепутались. Перепуталось время, которое она считала своим.

— Я сейчас всё проверю, — повторила она.

— В три собиралась?

— Да.

— Я помню. Не задерживала бы, если б могла сама понять.

Ольга забрала бумаги. В коридоре Надя несла стопку глубоких тарелок, прижав верхнюю подбородком. Она спросила, не собирается ли бухгалтер сегодня в магазин: ей нужны были нитки, а после смены опять будет поздно. Ольга сказала, что пока не знает, и помогла открыть дверь.

Она проверяла ведомость до четырёх. Других ошибок не оказалось, но это не облегчило первую. В бухгалтерии постепенно темнело; от окна тянуло на колени, а единственная свободная батарея находилась под чужим столом. Ольга принесла табурет поближе, потом вернулась: документы пришлось бы держать на весу. Она мысленно пересчитывала маршрут домой, убирая из него сперва сметану, потом ботинки.

Галина Ивановна вошла без стука. Поставила возле Ольги чашку чая и села у окна.

— Разобралась?

Ольга объяснила. Завпроизводством выслушала, забрала исправленный расчёт.

— С Надей в понедельник поговорим. Она поймёт.

— Я могу разницу сама внести.

— Не надо из зарплаты делать воспитательное мероприятие. Надо считать правильно.

Ольга посмотрела на чашку. Чай был сладкий, с тонкой плёнкой на поверхности. Она так проголодалась, что хотелось выпить его сразу, не поднимая глаз.

— У тебя там столы? — спросила Галина Ивановна.

— Не только.

— Знаю. Моя соседка у вас шкафчик заказала. Очень хвалит.

Ольга не знала, кто именно. За последние месяцы они сделали несколько кухонных шкафчиков, три стола, две тумбы, починили раздвижной стол соседке Зои Николаевны и поменяли дверцы в чужой старой стенке. Первую поперечину Павел переделал на следующий день, как обещал; Зоя Николаевна заплатила полностью, а через неделю принесла в дом Нины Степановны пирожки. Ольга тогда ещё думала, что такими и будут их новые заботы — приятными, помещающимися после работы.

— Они действительно хорошо делают, — сказала она.

— Я не сомневаюсь. Ты только себя не распили пополам.

Галина Ивановна поднялась. Ольга вдруг поняла, что ей сейчас предложат выбрать, и приготовилась отказаться от кооператива хотя бы на словах. Но завпроизводством спросила другое:

— После декрета ты ни разу не отдыхала нормально?

— Летом неделю.

— Это когда у свекрови огород полола?

Ольга улыбнулась. Было стыдно, что с ней разговаривают как с заболевшей, и в то же время приятно сидеть в тепле, ничего не объясняя до конца.

— Ты ведь могла бы у нас дальше расти, — сказала Галина Ивановна. — Я не навязываю. Просто подумай. Дело у вас пойдёт — хорошо. Не пойдёт — у тебя профессия есть. Не потеряй её сгоряча.

Она вышла. Ольга допила чай, аккуратно вымыла чашку в кухне и только тогда надела пальто. Надя уже ушла. Её записка о нитках осталась лежать под пепельницей, которой никто в бухгалтерии не пользовался.

Павел ждал её у детского сада. Он стоял рядом с санками, придерживая Илью за ворот, пока тот пытался достать ногой до обледенелой трубы. Сын увидел мать и объявил, что папа разрешил съехать с большой горки, когда придёт весна.

— Не когда весна, — поправил Павел. — Когда снег мягче будет.

— Он сказал весной.

— Садись, — ответил отец.

Ольга поцеловала Илью в холодный лоб. У него на реснице застряла белая нитка от шарфа. Она сняла её и посмотрела на мужа.

— Ты почему здесь?

— Мать сказала, у вас в пятницу короткий день. Думал, вместе пройдём.

— Сегодня вышло не очень коротко.

Он взял у неё сумку. Банка опять звякнула.

— Разбил?

— Нет. Пустая.

Павел заглянул внутрь, словно это можно было проверить по звуку, и понёс осторожнее. Санки достались Ольге. Верёвка оказалась мокрой, к варежке прилипал снег.

Они свернули к магазину. Дверь ещё была открыта, но продавщица уже складывала коробки. Илью пришлось вынуть из санок и внести на руках, чтобы он не набрал мокрого снега в старые ботинки. Внутри пахло кожей, резиной и теплом от раскалённой печки. Ольга любила обувные магазины за этот запах новой вещи, которой ещё не успели разочароваться.

Нужный размер остался в одной паре. Ботинки были тёмно-коричневые, тяжёлые, с жёсткими задниками. Илья сразу сказал, что не хочет.

— Ты сначала померь, — попросила мать.

— Не хочу такие.

— Других нет.

— Я в старых.

Павел сел рядом с ним на низкую скамью и взял один ботинок. Илья спрятал ногу под себя. Продавщица посмотрела на часы, потом отошла к коробкам, оставив их решать самим.

— Там мокро всё, — сказал Павел, тронув промокший носок ботинка. — Вставай, проверим эти.