В деревне никто не спит один

Глава 1. Стул у кровати

У отца перед крыльцом стоял чужой стул. Красный, кухонный, с продавленным сиденьем и обмотанной изолентой ножкой. На спинке висела мужская куртка, а под ним мокли от дождя домашние тапочки.

Варвара заглушила машину. Пока ехала от последнего поворота, ей казалось, что деревня совсем не изменилась: те же берёзы у остановки, покосившаяся сетка школьной ограды, белая собака на цепи. Теперь она видела, что собака другая. Прежняя давно должна была умереть. Цепь же осталась — с большим ржавым кольцом, которое когда-то заедало на проволоке.

Отец не выходил. Сквозь кухонное окно было видно пустое кресло.

Она вытащила с заднего сиденья пакет с продуктами, толкнула калитку коленом. Петля скрипнула так знакомо, что захотелось сразу сказать: пап, ну я же просила, две капли масла. Вместо этого Варвара позвонила ему. Телефон отозвался в доме, долго звенел и умолк.

С другой стороны улицы женщина в резиновых сапогах подняла руку.

— Он спит. Стучать не надо.

Женщина стояла в раскрытых воротах, придерживая створку бедром. За её спиной был двор, которого Варвара почти не помнила: ряд чёрных вёдер, низкая скамья, деревянные рейки под навесом. Здесь жили Соколовы и, кажется, собирались уехать. Отец по телефону рассказывал об этом невнятно, а она не переспрашивала.

— Я дочь, — сказала Варвара.

— Узнала. Иди через летнюю кухню. Открыто.

Она сказала это без удивления, словно Варвара всё лето ходила туда и обратно и сейчас вернулась из магазина.

Внутри пахло сушёными яблоками и холодной печью. Сбоку от вешалки стоял высокий пластиковый таз; в нём лежали вымытые половики. На крючке, где мать держала фартук, висел клетчатый платок. Варвара коснулась его — прежде, чем подумала, зачем. Платок был сухой и чужой.

Отец спал в большой комнате, которую они по привычке называли залом. Не на своей кровати, а на разобранном диване. На нём были тёмные брюки и рубашка с расстёгнутым воротом. Одна нога свешивалась, пальцы в носке касались ковра. В носке над ногтем большого пальца виднелась дырочка.

У дивана сидела женщина с вязанием.

При виде Варвары она опустила руки на колени, но не встала. Лет шестидесяти, короткие светлые волосы с тёмной полоской у корней, узкое лицо. На большом пальце левой руки — толстый серебряный перстень. Варвара почему-то решила, что это перстень её покойного мужа.

— Здравствуйте, — тихо сказала женщина. — Вы всё-таки сегодня.

— Я предупреждала.

— Он сказал, к вечеру. Сейчас только половина четвёртого.

Варвара посмотрела на отцовскую грудь. Рубашка поднималась ровно. От него ещё пахло привычным мылом, хотя она стояла у двери и вряд ли могла его чувствовать.

— Он плохо себя чувствует?

— Ночью почти не спал.

— Почему?

Женщина посмотрела на диван. Отец шевельнул кистью, будто отодвинул на столе невидимый стакан.

— Разбудить? — спросила Варвара.

— Подождите немного. Хоть полчаса.

— Простите, а вы…

— Тамара. Зуева. Мы виделись на остановке, вы отцу сумку привозили. Синюю, на колёсах.

Сумка была три года назад. Отец тогда ещё ходил быстро и ругал её за то, что не осталась ночевать. Она действительно видела возле остановки женщину. Не могла бы сказать, эту ли.

Варвара поставила продукты на пол. Ручки пакета оказались влажными: замороженная рыба оттаивала всю дорогу.

— Я в холодильник уберу.

— В нижнем ящике место есть.

Вот это ей не понравилось. Не женщина с вязанием, не её спокойное присутствие, а знание о нижнем ящике. Тамара знала, куда положить рыбу, а Варвара — нет.

На кухне было чисто. Новая доска для хлеба, большой чайник без свистка, два блюдца на сушилке. Мать никогда не ставила блюдца стоймя: считала, что с них вода капает на ложки. Варвара достала банку со сметаной, яблоки, коробку печенья. Яблоки на вид ничем не отличались от тех, которыми был заставлен подоконник.

За окном прошёл молодой мужчина. Он нёс две подушки, прижимая к груди, как ребёнка. За ним — старуха с узким матрасом, свёрнутым и перевязанным бельевой верёвкой. Они остановились у соседской калитки. Молодой мужчина оглянулся на отцовский дом и улыбнулся.

Варвара улыбнулась в ответ, из вежливости.

Потом поняла, что он смотрел не на неё. Окно бликовало, за стеклом её вряд ли было видно.

Она включила чайник и наконец заметила на столе тетрадь. Обычная школьная, в сорок восемь листов. На раскрытой странице были имена и часы. Гриша — Тамара. Раиса — Кузьма. Инга — Лев. Несколько фамилий зачёркнуто. Возле одной стояло: «до двух», возле другой: «не садить у печи».

Варвара перелистнула страницу.

Из комнаты донёсся голос Тамары:

— Если вам неудобно со мной, я к вечеру уйду.

Варвара закрыла тетрадь.

— Почему неудобно? Я просто не знала, что вы здесь.

— Он собирался сказать.

— Что сказать?

Тамара не ответила. В комнате заскрипел диван, отец откашлялся.

Варвара поспешила к нему.

Он сидел, опершись ладонями о колени. От сна лицо было рыхлое, совсем старое. Потом он поднял глаза и улыбнулся; на несколько секунд стал таким, каким она хранила его в памяти: высоким, упрямым, уверенным, что любую вещь можно заставить работать, если не мешать ему и подать нужный ключ.

— Приехала, — сказал он.

— Приехала, пап.

Он протянул руки. Она наклонилась, обняла его. Шея у него стала тоньше, под воротником нащупывался твёрдый позвонок.

— Что ты не встретил?

— Вот, велено отдыхать.

— Кем велено?

Он кивнул на Тамару. Та уже убирала вязание в матерчатую сумку.

— Правильно велено, — сказала Варвара. — Ты же сам мне написал, что не спишь.

— Написал, чтобы позвонила. А ты сразу с багажником.

— У меня обычный багажник. Как у всех.

Отец засмеялся, но тут же перестал: ему пришлось выпрямить левую ногу. Тамара придвинула табурет под пятку так естественно, что Варвара отступила.

— Я пока кур покормлю, — сказала Тамара. — Суп на плите. Разогрейте, только не до кипения.

— Ты вечером придёшь? — спросил отец.

— Приду.

Женщина прошла мимо Варвары, коснувшись её локтя. Не обняла, не попросила прощения за присутствие — просто предупредила прикосновением, что проходит. Из сеней донёсся стук каблуков, потом калитка скрипнула.

— Пап, — сказала Варвара.

Отец нагнулся за тапочками. Под диваном был один.

— Второй с той стороны.

— Я не про тапок.

— А я про него. Не могу босиком.

Она обошла диван, подала тапок. Отец надел его и встал. В движении он был живее, чем лёжа: грузный, сутулый, но вовсе не беспомощный. Дошёл до кухни, приподнял крышку кастрюли.

— Тамара котлеты не ест. Я ей говорю: нормальные котлеты, домашние. А она: жирно. Всё им жирно теперь.

— Она часто у тебя?

— Бывает.

— Каждый день?

Он взял со стола яблоко. Повернул в пальцах, нашёл маленькое тёмное пятно и поставил фрукт пятном вниз.

— Варь, давай сначала поедим.

Она могла потребовать ответа. Раньше так и сделала бы, посчитав, что имеет право: не чужая ведь приехала. Но было что-то унизительное в том, как отец прикрыл ладонью поставленное на стол яблоко. Словно и это ему предстояло объяснять.

Варвара достала тарелки.

После супа она прошла по дому с рулеткой. Измерила отцовскую кровать, маленький комод и ширину дверного проёма. Отец следил за ней с порога.

— Комод не повезём, — сказал он.

— Почему?

— Потому что я тоже пока не еду.

Варвара отпустила ленту. Металл щёлкнул, ударив по пальцу.

— Мы же договорились.

— Ты договорилась.

— Ты сказал: «Ладно, приезжай».

— Так ты приехала.

Она смотрела на кровать. Покрывало было другое, с большими серыми листьями. Мать лежала на этом месте последние два месяца своей жизни, и Варвара помнила каждую нитку старого, коричневого. Отец убрал его. Конечно, за четырнадцать лет он мог убрать покрывало. И всё же ей на мгновение показалось, что она приехала слишком поздно.

— Я комнату освободила, — сказала она. — Работу на дом брать перестала, стол в мастерскую перевезла. Там теперь можно нормально жить.

— Я знаю.

— В поликлинике узнавала.

— Знаю.

— Тогда почему я всё это делала?

Отец потёр колено. Он стоял у косяка, одной ладонью опираясь на дерево, и она ненавидела эту опору: она мешала сердиться на него как прежде.

— Не знаю, Варя. Ты не спросила.

Она сложила рулетку. Положила в карман куртки рядом с ключами от машины.

— Ты здесь один.

Отец открыл рот, но ничего не сказал.

Со двора послышались голоса. Женщина в сапогах, которая направила Варвару к летней кухне, принесла охапку простыней. Следом вошёл мужчина с красным стулом. Он поставил его в сенях и поднял с пола мокрые тапочки.

— Раиса, я же говорил, под навес надо! — сказал он.

— Ты говорил, сам уберёшь.

— Куртку убрал.

— А ноги тебе тоже в куртку засунуть?

Отец засмеялся. Варвара тоже не удержалась.

Мужчина отряхнул тапочки, сунул под мышку. У него было квадратное лицо, светлые ресницы и полоска давно обожжённой кожи на правом предплечье.

— Кузьма Соколов, — сказал он Варваре. — Помните ещё? Телевизор вам чинил. Вы школьницей были.

Она помнила отвёртку у мужчины за ухом. Лицо — едва.

— Здравствуйте.

— Здравствуй. Ну, теперь Григория можно с рук снять. Дочка приехала.

Раиса посмотрела на мужа и слегка качнула головой. Он перестал улыбаться.

— В смысле, навещать есть кому, — добавил Кузьма.

Варвара подумала: они все знают про переезд, кроме человека, который переезжает. Сейчас ещё выяснится, что отец просил их отговорить её.

— Стул чей? — спросила она.

— Мой, — сказал Кузьма. — Раиса не любит, когда на кровати сижу. Проминаю край. А в кресле меня уносит.

— Он за три минуты уснёт, — сказала Раиса. — И телевизор ему не мешает.

— Да я услышал бы.

— Ты вчера чайник не услышал.

Кузьма взял стул за спинку. Варвара вдруг заметила, что передние ножки подпилены: сидящий должен был чуть наклоняться вперёд. Нелепая переделка. Ей, привыкшей исправлять чужой ремонт мебели, захотелось вывернуть стул, посмотреть, что сделано снизу.

— На таком же неудобно сидеть, — сказала она.

— Зато не развалишься, — отозвался Кузьма.

Раиса дала отцу простыню, остальные прижала к себе.

— Я вам не понадоблюсь сегодня?

— Варя побудет, — сказал отец.

— Я до воскресенья, — уточнила Варвара. — Может быть, раньше уедем.

Соседи переглянулись. Не с ужасом, не выразительно — быстро, буднично, как переглядываются люди, услышавшие трудную цену.

— Ну, поглядите, — сказала Раиса.

Они ушли. Красный стул Кузьма унёс с собой.

К шести начало темнеть. В городе Варвара не замечала, как сокращается день; выходила из мастерской и сразу попадала в свет магазинов. Здесь тени между домами стали синими, хотя над лесом ещё держалась бледная полоса неба.

Отец вынес из чулана второй стул. Этот был их, старый, с резной спинкой и сиденьем, которое она обтягивала ещё студенткой. Ткань протёрлась на углах. Он поставил стул у её кровати.

— Здесь лишний, — сказала Варвара. — Я на него ночью наткнусь.

— Привыкнешь.

— Мне даже чемодан некуда открыть.

Отец передвинул чемодан к шкафу. Стул оставил.

Она сняла постельное бельё с полки, натянула простыню. В комнате стоял запах сухого дерева и чуть-чуть — керосина. Раньше здесь хранили лампу, когда часто отключали электричество. Теперь на тумбочке было сразу два фонарика и маленький аккумуляторный светильник.

— Опять провода рвёт?

— Иногда.

— У вас же недавно меняли.

— Лес не меняли.

Он взял один фонарик, включил, посмотрел на свет и положил обратно.

— Пап, ночью не надо ко мне ходить. Я правда взрослая.

Отец поднял голову.

— А я не буду ходить.

— Тогда зачем…

Она указала на стул.

Отец сел. Под ним скрипнула одна из перекладин. Варвара подумала, что надо завтра проклеить соединение. Старый столярный клей рассыпается незаметно, а потом однажды человек садится на пол вместе с мебелью.

— Ты когда обычно ложишься? — спросил отец.

— По-разному. После одиннадцати.

— Хорошо. Ты тогда до одиннадцати. А я после.

Она ждала продолжения. Он молчал.

— Что «после»?

— Посижу возле тебя. А ты пока возле меня.

— Тебе плохо, когда засыпаешь?

Он покачал головой.

— Варя, я знаю, как это звучит. Ты сейчас скажешь, что нам всем делать нечего. Что телевизор насмотрелись.

— Я пока ничего не сказала.

— Здесь ночью одному спать нельзя.

Из кухни донёсся короткий металлический стук: остывающая кастрюля, наверное, или крышка чайника. Варвара услышала его отчётливо и разозлилась на себя за то, что услышала.

— Пап, — сказала она. — Ты поэтому написал?

Он глядел на неё устало, почти с досадой.

— Я написал, потому что соскучился.

За окном щёлкнула калитка. В сенях зашуршал пакет, и Тамара, не входя, окликнула отца:

— Гриш, ты ей объяснил?

Варвара не повернулась к двери. Она смотрела, как отец снимает с её кровати подушку и кладёт себе на колени. Будто собирается просидеть так очень долго.

Глава 2. До одиннадцати

Тамара принесла банки с вареньем и связку шерстяных носков. Варенье поставила на кухне, носки отдала отцу.

— Синие твои. Серые Лёвке обещала, потом занесу.

— Он уже в твоих носках вырос, — сказал отец.

— Ничего. Ему ещё расти.

Варвара стояла на пороге своей комнаты. Она слышала, как отец и Тамара разговаривают, и не могла уловить в их голосах ничего такого, с чем следовало бы немедленно бороться. Сумасшедшие из телевизионных передач говорили совсем иначе. Возможно, в жизни они тоже говорили о носках.

Тамара заметила её взгляд.

— Вы не пугайтесь. Григорий иногда очень… с конца начинает.

— Он сказал, что одному спать нельзя.

— Да.

— Здесь, в деревне?

— Здесь.

— А в соседней можно?

Тамара вытянула серый носок вдоль руки, проверяя длину. Потом свернула оба в комок.

— Я там не живу.

— Значит, не знаете.

— Не знаю.

Варвара села. Ей хотелось говорить спокойно — хотя бы для того, чтобы не оказаться самой глупой за этим столом.

— Объясните нормально. Кто-то ходит по домам? Были кражи? Пап, ты мог прямо написать, я бы приехала.

Отец налил себе чай и долго размешивал сахар.

— Не по домам ходят, — сказал он.

— А где?

— Гриш, — остановила его Тамара. — Дай мне.

Отец положил ложку на блюдце.

Тамара села напротив Варвары. Свет падал сверху и подчёркивал морщинки у глаз. Вблизи она выглядела не старой, а очень уставшей; от обычной усталости Варвара отличала такую хорошо, видела у женщин, которые привозили перетянуть диван, а потом месяцами не могли забрать, потому что некому помочь.

— Раньше так бывало редко, — сказала Тамара. — Во всяком случае, при мне редко. Моя свекровь про это говорила, я слушать не хотела. Потом люди разъехались. Домов пустых всё больше. Остались те, кому некуда, и те, кому уходить жалко. А в прошлом году началось чаще.

— Что началось?

— Человек проснётся — вроде человек. Голос тот же. Работу делает. А что-то в нём…

Она умолкла, явно недовольная собственными словами.

— Меняется, — подсказал отец.

— Мы все меняемся, — сказала Варвара.

— Вот именно, — ответила Тамара. — Поэтому и страшно сразу думать. Можно живого человека обидеть так, что потом не поправишь.

Этот ответ Варвара не ожидала услышать.

Тамара продолжила:

— Я вам не расскажу сейчас, как в страшной сказке: не ест соль, отражения нет, ноги задом наперёд. Ест он соль. Отражается. Может вспомнить, где вы в семь лет коленку разбили. А потом ты с ним ночью останешься и поймёшь, что ему от тебя нужно совсем не то, что он говорит.

Отец отвёл взгляд к окну.

— Кто «он»? — спросила Варвара. — Вы сейчас про кого-то определённого?

— Про одного расскажу. Только не сегодня. Вы с дороги, Григорий не спал. Если я начну, мы до утра не закончим.

— А до утра, я так понимаю, и нельзя заканчивать.

Тамара не обиделась. Варваре стало от этого ещё хуже.

Отец взял кусок хлеба, подвинул к себе варенье. Кусок покачивался у него в пальцах. Он положил его обратно.

— Я в августе у Кузьмы уснул, — сказал отец. — Мы телевизор смотрели. Он ушёл к себе в комнату, думал, я домой пойду. А я остался на диване. Утром не мог вспомнить, сколько у меня детей.

— Пап, это повод идти к врачу.

— Ходил.

— Когда?

— В августе. Инга отвезла.

— И почему ты мне не сказал?

— Потому что у тебя тогда заказ был. Ты сама говорила: до пятницы хоть не живи.

Варвара помнила тот заказ. Два кресла для кафе, хозяйка трижды меняла ткань, аванс уже потрачен на материалы. Она действительно могла так сказать. Но не могла же она каждый раз добавлять: только, пожалуйста, не воспринимай всерьёз.

— Что врач сказал?

— Обследоваться. Давление мерить. Спать.

— Ты обследовался?

Отец поднялся, пошёл к шкафу и вернулся с папкой. Там были направления, анализы, несколько распечаток. Варвара разложила их на скатерти. Названий половины исследований она не понимала. Читала заключения по последним строкам: грубой патологии не выявлено, консультация, контроль. Само отсутствие страшных слов сразу подействовало на неё успокаивающе.

— Вот видишь, — сказала она. — Не спишь, вот и память…

— Варь, я до того спал.

Она остановилась.

Отец стоял рядом. Не просил поверить, не сердился — просто поправлял последовательность. И эта маленькая точность почему-то мешала ей больше, чем если бы он принялся кричать о нечистой силе.

— Хорошо. Тогда давай ещё сходим. У меня в городе.

— Сходим.

Он сказал это слишком охотно. Варвара посмотрела на Тамару; та сидела, сцепив руки на коленях.

— А днём? — спросила Варвара. — Ты сегодня днём спал.

— Днём можно, — ответил отец.

— Тогда спите днём. Все.

— Спим, — сказала Тамара. — Кто может.

— И чего тогда бояться?

— Того, что ночь длинная. И человеку бывает плохо, или он устал, или зазевался у телевизора. Дневной сон не кнопка.

— Я понимаю. Но у вас здесь целое расписание.

Она указала на тетрадь.

— Мы его и завели, когда поняли, что друг на друга рассчитываем, а никто ничего толком не знает, — сказала Тамара. — Я думаю, Раиса к нему пришла. Раиса думает, что я. А Григорий думает, что он никому не должен надоедать.

Отец собрал медицинские бумаги.

— Давайте не при мне, что я думаю.

Тамара осталась помочь постелить ему на диване. Варвара принесла чистую наволочку. Женщины взялись за разные углы подушки и на мгновение потянули каждая к себе.

— Я сама, — сказала Варвара.

Тамара разжала пальцы.

Отец вышел в сени, будто ему срочно понадобилось что-то принести.

— Он как давно… — начала Варвара и замолчала.

Тамара ждала.

— Давно вас просит оставаться?

— С августа чаще. До этого тоже сидели. Когда кто болел, когда один дома оставался. Не каждый день, не со всеми.

— Вы верите, что из-за того раза он стал другим?

Тамара погладила угол наволочки. Варвара хотела дёрнуть его, разгладить складку, но удержалась.

— Он пока Гриша, — сказала Тамара. — И сам это знает. Только бывают минуты, когда…

Она посмотрела в сторону сеней.

— Когда я ему будто не нужна. Не просто рассердился, не хочет видеть. А не знает, зачем вообще человек нужен. А потом проходит, и он просит не уходить.

— Это может быть болезнь.

— Может. Потому и обследовались.

— Вы допускаете?

— Я много чего допускаю, Варвара. Мне не девятнадцать.

Варвара поправила подушку.

— Варя, — сказала она. — Можно Варя.

Тамара кивнула.

— У него слух хуже. Иногда он не отвечает, потому что не слышал. Не надо в такие минуты пугаться.

— Я знаю.

— Знаешь. Хорошо.

Она снова не стала спорить. Варвара начала понимать, что её раздражает не мягкость этой женщины, а то, сколько всего та успела узнать без неё.

В сенях отец кашлянул и вернулся с пачкой печенья.

— Вам чаю ещё?

— Мне идти надо, — сказала Тамара. — Авдотью сменить обещала.

Варвара уже открыла рот, чтобы спросить, что значит «сменить Авдотью», но Тамара продолжила сама:

— Она днём при Раисе спала, а теперь у Кузьмы посидит до девяти. Я потом к ней. Здесь, если надо, я тоже могу остаться. Гриша говорил, вы… ты против чужих в доме будешь.

— Я не против, — сказала Варвара слишком быстро.

Отец посмотрел на неё.

Тамара взяла сумку.

— Сегодня сама с ним побудь. Он ждал. Если что, мой дом за колодцем, зелёная крыша. Но сначала позвони. Номер у Гриши записан на холодильнике.

— А вы свою дверь не запираете?

— Запираю, конечно.

— Просто папина была открыта.

— Мы тебя ждали.

Простой ответ немного отрезвил Варвару. Не каждый открытый замок означал ритуал.

Тамара оделась. У порога отец осторожно взял её за запястье.

— Спасибо.

— За носки?

— За носки тоже.

Она тронула его щёку двумя пальцами. Варвара смотрела в сторону, на испачканный коврик. Отцу был семьдесят один год, а она всё ещё могла стоять рядом и ждать, когда взрослые закончат то, на что ей смотреть не положено.

До одиннадцати оставалось почти четыре часа.

Отец лёг на диван под лёгкое одеяло. Варвара устроилась в кресле с телефоном. Из маленького окна было видно соседний дом: два освещённых прямоугольника, между ними чёрная стена. Иногда свет заслоняла чья-то фигура.

— Тебя будить, если захрапишь? — спросила она.

— Я не храплю.

— Мама бы поспорила.

Он улыбнулся, закрыв глаза.

— Она сама храпела. Только никому не говори.

Это было так обыкновенно, что Варвара почувствовала облегчение. Она написала в мастерскую, что приехала, завтра уточнит возвращение. Отправила фото отцовского дивана коллеге: «Смотри, ещё живой. Мы такой пружинный блок год назад выбрасывали».

Сообщение осталось с часиками. Через минуту ушло.

Отец не спал. Она поняла это по кисти на одеяле: пальцы сжимались и распрямлялись.

— Пап, я здесь.

— Вижу.

— Ты же глаза закрыл.

— Слышу.

Она отложила телефон, взяла с полки книгу. Детектив в мягкой обложке, купленный, вероятно, на вокзале. Открыла посередине. В тексте кто-то кому-то лгал. Варвара дважды прочла одну страницу и не смогла понять, кто именно.

— А если я отвернусь? — спросила она.

Отец открыл глаза.

— Зачем?

— Ну в туалет схожу. Чай налью. Мне всё время на тебя смотреть?

— Не всё время. Ты же тут. Знаешь, что я лежу. Подойдёшь, посмотришь.

— Так можно или нельзя?

Он приподнялся на локте.