Война, которая опоздала

Глава 1. Парадная форма

Мирон поймал рукав сына и вытащил из манжеты тонкую медную стружку.

— Ты в этом лазил в привод?

— Я в этом родился, — сказал Лев. — Посмотри на локти.

На правом локте темнело пятно, которое сын не сумел отмыть. Мирон провёл по нему большим пальцем. Вчера, проверяя список посадочной группы, он видел напротив фамилии Льва все положенные отметки: подготовка, медицина, допуск к выходу. Про локоть там ничего не было.

— Чистый китель где?

— Это чистый.

Из умывального отсека появилась Рада с двумя влажными заколками в зубах. Она посмотрела на мужа, на сына, вынула одну заколку и сказала:

— Мирон, оставь ему хоть одну руку. Он нам сумки понесёт.

— У нас церемония.

— У вас. У меня почвенная лаборатория.

Рада скрылась обратно. В проёме остались её голые пятки. Из-за стены шумела вода, и Мирон, не думая, поднял глаза на расходомер над дверью: шестнадцать литров, семнадцать. Потом вспомнил, что с переходом на орбиту ограничения сняли. Баки наполнили ещё три дня назад, когда местный грузовик доставил воду и технический кислород. Впервые за его жизнь воду привезли люди, не принадлежавшие флоту.

Лев тоже посмотрел на прибор.

— Мама сейчас всю планету вымоет.

Мирон отпустил рукав.

На столе лежала фуражка с высоким твёрдым верхом. В шкафу она годами занимала отдельную коробку; сегодня Мирон достал её, почистил и обнаружил, что после всех чисток она пахнет шкафом сильнее, чем прежде. Отцу такую фуражку так и не выдали. Когда он умер, Мирон ещё был курсантом, и на похороны достал ему с вещевого склада обычную, повседневную. В гробу она казалась не по размеру. С тех пор Мирон терпеть не мог складских разговоров о том, что уставное имущество в любом случае возвращается в оборот.

— Есть будешь? — спросил он сына.

— Уже.

На столе стояла нетронутая тарелка. Лев увидел, куда смотрит отец, взял с неё ломоть омлета и сложил пополам.

— Вот.

— Не запихивай целиком.

Сын, разумеется, запихнул. Мирон отвернулся, чтобы не улыбнуться.

Они почти сравнялись ростом. Лев был уже плечами, но в последнее время это стало незаметно: он держался свободнее, перестал вскидывать подбородок, когда хотел показать, что вырос. На затылке торчал вихор, который не брала расчёска. В семь лет сын придумал объяснение — волосы тянет к оси корабля. Мирон тогда долго рассказывал ему о вращении и тяжести, а Рада после спросила, за что он наказывает ребёнка.

— До вечера у тебя свободное время после осмотра порта, — сказал Мирон. — К восемнадцати быть в сборном помещении. Местный часовой цикл мы ещё не приняли, смотри по корабельному.

Лев прожевал.

— Я знаю.

— Тропин посадит в девять. Первый обход вместе. Дальше…

— Пап, я знаю. Ты мне вчера всё прислал.

Мирон хотел сказать, что вчера Лев на его сообщение не ответил. Вместо этого взял фуражку.

Рада вышла в серых рабочих брюках, мягких ботинках и старой куртке с оторванным язычком на молнии. Он несколько секунд смотрел на куртку.

— У тебя есть другая.

— У этой карманы удобнее.

— Рада.

Она подошла и расстегнула ему верхнюю застёжку кителя.

— Ещё рано, — сказала она. — Задохнёшься до торжественной минуты.

За воротом стало прохладно. Мирон хотел застегнуться обратно, но Рада положила ладонь ему на грудь и на мгновение задержала. Через открытый ворот пахнуло её мылом. Седой волос прилип к виску, и он осторожно убрал его за ухо.

— Ты чего? — спросила она тише.

— Ничего.

Сын уже стоял у двери, делая вид, что рассматривает застёжку сумки.

Мирон взял со стола ключ от служебного шкафа, подумал и оставил. Сегодня там ничего не понадобится.

Квартира была убрана ещё ночью. На спинке стула сохла кухонная салфетка, на стекле шкафа остались полукруглые разводы. Рада убрала даже старую рассадную лампу, которую они год собирались отнести в ремонт. Мирону вдруг показалось, что квартиру приготовили для других людей, и он задержался в дверях, хотя жена с сыном уже ушли по коридору.

Он проверил замок. Потом догнал их.

В жилом кольце пахло нагретой краской. К высадке покрасили поручни, дверцы хозяйственных ниш, детскую ограду возле школьного сада. Вчера мальчишки трогали её пальцами и убегали; сегодня вдоль серого металла тянулась цепочка тёмных отметин. Над проходом развесили белые полотнища с эмблемой Союза. Их берегли для этого дня восемьдесят лет, доставали на смотры и снова убирали в сухие ящики.

У третьего полотнища две женщины спорили, как закрепить нижний край. Одна стояла на скамье, другая поддерживала её за колени.

— Полковник! — крикнула та, что была наверху. — Не уходите!

Мирон остановился. Женщина спрыгнула, поправила волосы и вытянула из кармана сложенный вчетверо лист.

— Это мужу. Он на «Севере». Вам же дадут общую связь?

— Связь и сейчас общая.

— Я знаю, но он прочтёт после смены, а я хочу, чтоб до. Передайте капитану Белик. Пусть отпустит его первым рейсом. Мы двадцать один год ждём, чтобы вместе выйти.

Он взял лист. Плотная бумага с неровно обрезанным краем, сверху имя, ниже номер хозяйственной смены. Написано от руки.

— Постараюсь.

— Не постарайтесь. Скажите ей, я ведь сама здесь дежурства брала, чтоб мы…

Рада коснулась её локтя.

— Нина, он ещё до лифта не дошёл.

Женщина замолчала, взглянула на фуражку в руке Мирона и вдруг выпрямилась.

— С прибытием, товарищ полковник.

— И вас, — сказал он.

Пока поднимались к радиальному переходу, он успел принять ещё две просьбы: привезти мальчику настоящий камень и выяснить, пустят ли вниз собаку. Собака смотрела на него из-под скамьи, положив голову на лапы. Она была старая, тяжёлая, с седой мордой. Мирон пообещал выяснить. Камень пообещал привезти.

Лев придерживал дверь подъёмника, пока Рада затаскивала сумки.

— Пап, у тебя ещё день не начался, а уже дипломатическая миссия к собаке.

— Вот и занимайся своей инженерной службой. В командование не лезь.

Сын рассмеялся. Мирон нажал кнопку осевого уровня.

Подъёмник пошёл внутрь кольца. Знакомый вес уходил постепенно. Рада села на откидное сиденье и прижала сумки коленями; Лев зацепился ногой за нижнюю перекладину. За решётчатой стенкой проплывали кабельные полки и широкие трубы, на которых ещё сохранялись следы ручной сварки. Несколько поколений проходили здесь к пристаням, на учения, к соседним кораблям, в ремонтные выезды. Сегодня внизу впервые было место, куда можно уйти пешком дальше, чем позволяла корабельная стенка.

У осевого перехода их встретила Зоя Пестова. Офицер связи держала под мышкой планшет, а свободной рукой вцепилась в поручень. Тяжесть здесь почти исчезла; короткие волосы Пестовой торчали ровным венчиком.

— Мирон Сергеевич, адмирал просит зайти. Семь минут.

— До вылета двадцать.

— Он знает.

Рада взяла у мужа фуражку.

— Отнесу. А то раздавишь где-нибудь, и придётся ещё восемьдесят лет в шкафу хранить.

Мирон оттолкнулся от поручня. За спиной Лев спросил у Пестовой, наконец ли разрешили ему грузовой канал местного порта. Та ответила, что канал открыт со вчерашнего дня. Значит, сын опять что-то не прочёл. Мирон уже хотел обернуться, но Лев сам сказал: «Да я получил, спасибо», — и отец поплыл дальше, чуть сильнее необходимого отталкиваясь ладонью.

В рабочем отсеке адмирала парадной формы не было. Коршун сидел у стола, закрепив ступни в петлях. Перед ним висела проекция посадочного порта: вода, два длинных пирса, низкие ангары и чёрные овалы посадочных площадок. На одном пирсе двигались жёлтые машины. Мирон машинально попытался понять их назначение, но изображение сменилось.

— Садись, — сказал адмирал. — Вооружение первой группы остаётся на борту.

Мирон зацепился за край стола, подтянулся к креслу и завёл ступни в петли.

— Моей группы?

— Всей. Они выдали допуск только на невооружённый визит.

— У нас это согласовано.

— Было согласовано прибытие. Дословно. Их служба безопасности уточнила условия шесть часов назад.

Коршун подвинул к нему текст. Мирон прочёл. Первая группа до шестидесяти человек, личные вещи, техническое оборудование по ведомости. Ни оружия, ни боевых систем на транспортном аппарате. Гражданский представитель встречает в зоне приёма. Дополнительные группы — по заявкам.

— Они видели план церемонии?

— Видели.

— И?

— Не стали возражать против музыки.

Адмирал сказал это без улыбки. Мирон представил шестнадцать музыкантов, которым придётся оставаться на корабле: они не помещались в шестьдесят мест вместе с инженерами и санитарной группой. Вчера их дирижёр трижды приходил уточнить ветер на площадке. Получалось, зря.

— Кто принимает?

— Адель Хольт. Полномочия широкие, но без военного командования.

— Они не пришлют старшего?

— По их сведениям, она старшая.

Мирон снова посмотрел на текст. В строке «Цель посещения» стояло: «Ознакомление с условиями временного размещения».

Условиями временного размещения.

Ему было девять лет, когда отец впервые показал на учебной карте место будущей высадки. Белая полоса суши, гавань, укреплённая дорога к промышленному району. Отец положил ладонь на край стола и велел представить, что это берег. Здесь первый батальон, здесь второй; с воды прикроют аппараты. После победы корабельные дети больше не будут ходить под низким потолком. Мирон тогда залез под стол, чтобы посмотреть на берег снизу, и отец смеялся, пока мать не попросила убрать военную игру перед ужином.

Берег остался. Остальное исчезло.

— Мы уже приняли от них снабжение, — сказал Коршун. — Теперь нельзя делать вид, будто контакт не состоялся. Спуститесь, осмотритесь. Пусть люди увидят.

— Оружие у них есть?

— Есть. Местные службы сохраняют штатное вооружение.

Мирон отодвинул текст.

— Тогда я беру хотя бы ближнюю охрану.

— Без оружия. Мы направляем гостей, а не закладываем плацдарм. Пока.

Последнее слово прозвучало буднично. Коршун потёр переносицу. Под глазами у него лежали глубокие припухлости; четыре ночи он спал короткими урывками, то принимая местные предложения, то объясняя их капитанам.

— Мирон, — сказал он, — они предлагают нам землю. Не ту, за которой мы шли, но предлагают. Надо посмотреть, что за земля.

— Для флота?

— Для желающих поселиться. По отдельности. Семьями. Корабли под общий контроль, тяжёлое вооружение вне использования до соглашения. Они не выгоняют людей. Они не хотят, чтобы мы остались флотом.

Из соседнего отсека донёсся голос дежурного: запрашивали подтверждение окна спуска. Коршун поднял два пальца — подождать.

— Вы думаете, сообщения были настоящими? — спросил Мирон.

— Сообщения о чём именно?

— О мире. Всё это время.

Адмирал посмотрел на него устало, почти с удивлением.

— На Земле действительно не воюют с Эриданом. Мы это давно знаем.

— Нам говорили, сведения не подтверждены.

— Нам говорили: полномочия приславших сведения не подтверждены. Это разные вещи. Союза нет. Есть правительства, которые поделили его землю и долги. Они не могут распорядиться людьми, которых не отправляли.

Мирон слышал эти доводы много раз — на собраниях, в школе, от собственного отца. Однако прежде между доводами и берегом оставались годы пути. Можно было с ними соглашаться и всё равно жить следующий день как предыдущий.

Теперь до старта оставалось четырнадцать минут.

— Значит, представляемся как мирная экспедиция, — сказал он.

— Представляетесь своим именем и званием. Не обещайте им ничего насчёт будущего статуса. Не спорьте о Земле. И не позволяйте обращаться с нашими как с людьми без дома. У них есть дом. Он здесь.

Коршун постучал пальцем по столу.

Мирон собрал текст себе на планшет и поднялся. В невесомости это получилось нелепо: он выдернул ноги из петель слишком резко и слегка ударился коленом о край.

— С высадкой, — сказал адмирал.

— Спасибо.

В коридоре Мирон вызвал начальника оружейной, отменил выдачу и велел перенести ящики со спускаемого аппарата. Потом сократил группу. Дирижёру звонил сам. Тот выслушал, помолчал и спросил, не взять ли хотя бы четверых. Мирон сказал, что не взять.

— Понятно, — ответил дирижёр. — Передайте, мы умеем тихо.

Мирон ничего не нашёлся ему сказать.

В челноке Рада сидела пристёгнутая на боковом месте, поставив сумки между ступнями. Фуражку она положила себе на колени и прикрыла ладонью. Лев вместе с Тропиным возился возле задней панели. Впервые за утро пятно на локте оказалось уместным.

— Убираем два ящика, — сказал Мирон пилоту.

— Уже видел. Закрепления освободил.

— Старт на три минуты позже.

— Не позже. Нам следующего окна ждать. Успеем, если сейчас все сядут.

Мирон подхватил край ящика. Лев взял другой. Вместе они протолкнули его через открытый люк к двум оружейникам, затем вернулись за вторым. За прозрачной внутренней крышкой аккуратными рядами лежали короткие автоматы. Сын старался не смотреть на отца, а это вернее любого взгляда показывало, что условия визита он уже знает.

Когда люк закрыли, Мирон проверил крепления пассажиров. Почвовед с «Севера» придерживал у груди мягкую сумку; две медсестры спорили, положили ли в медицинский набор запасной диагностический блок; техник в последнем ряду снимал с ботинок защитные бахилы, потому что не хотел ступить на планету в чужой пыли. Бахилы выскальзывали у него из пальцев и лениво всплывали к потолку.

Мирон поймал одну, подал ему и сел рядом с женой.

— Ну? — спросила Рада.

— Экскурсия.

— На целую планету? Для экскурсии нам мало времени дали.

Она отдала фуражку. Он положил её в сетку под сиденьем.

Челнок оттолкнулся от осевой пристани. На обзорном экране отъезжало кольцо «Рубежа», белое, местами серое от ремонтных заплат. Вдоль обода горели огни. Мирон различил тёмную полоску садового сектора и стал искать свою квартиру, хотя окна туда не выходили и найти её было невозможно.

Лев наклонился вперёд, за плечо матери.

— Смотри. Наши грядки.

— Вижу, — сказала Рада.

— Помнишь, ты уронила туда ботинок?

— Я много куда роняла ботинки. Уточни.

— Когда я на стенке висел и сорвал шланг.

— А. Тогда я тебя хотела уронить.

Мирон слушал их и смотрел, как кольцо становится целым. В нём было всё, что он мог вспомнить: отцовская рука на учебной карте, пустой коридор после похорон, Рада в чужом зелёном платье, крик новорождённого сына за плохо закрытой дверью. Дорога сделала круг и охватила его жизнь так плотно, что прежде он не замечал её края.

Корабль ушёл в сторону. На экране возникла планета, заняв сразу половину пространства. Белые облака лежали над бурой сушей, в разрыве между ними показалось море.

Техник с бахилами тихо произнёс что-то неуставное. Одна медсестра засмеялась, и её смех сразу оборвался.

Мирон видел планету на экранах много дней. Видел карты, снимки, поток с портовых камер. Всё равно он протянул руку к ремню, проверяя, держит ли замок.

— Вход через сорок минут, — сообщил Тропин. — До этого можно расстегнуть воротники. После этого тоже можно. Я лично не доложу.

Рада закрыла глаза и откинулась в кресле. Лев придвинулся к боковому иллюминатору. Мирон достал присланный ему план визита, но строки расплывались: он всё время поднимал взгляд на море.

В списке встречи не было ни одного военного звания.

Он свернул план и добавил себе три напоминания. Муж Нины с «Севера». Камень для мальчика. Собака.

Глава 2. Первый рабочий день

На последних минутах спуска Лев думал о том, что у земли нет поручня.

Это была глупая мысль. Перед посадкой Тропин вывел на экран площадку: бетон, полосы разметки, невысокий навес за ограждением. Обычное место для аппарата, ничего особенного. Но дальше навеса не было стенки. Виднелись другие крыши, холмы, полоска воды; и даже там, где всё сливалось в светлую дымку, пространство продолжалось. Лев привык, что глаз рано или поздно находит опору. Здесь он её не находил.

Он откинулся в кресле и посмотрел на отца. Тот сидел прямо, положив руки на бёдра, и следил за посадкой так, будто собирался потом оценивать работу пилота. Мать, напротив, вытянула шею к маленькому боковому стеклу. Лев видел её ухо и прилипшую к щеке прядь. Она обернулась к нему только после касания.

— Ну что, — сказала она. — Дожили.

Откуда-то сзади ответили: «Не говорите раньше времени». Кто-то засмеялся, кто-то попросил не загораживать проход, хотя люк ещё был закрыт.

Пока Тропин получал разрешение на выход, Лев открыл портовую схему. За ночь ему прислали исправление к расположению ремонтного участка и длинное сообщение от инженера Сандер. Он прочёл его дважды. Тон был сердитый, но не из-за него: Сандер просила перестать пересылать её запрос из одной службы в другую и прямо ответить, есть ли во флоте человек, который разбирается в старых приводах. В приложении лежали снимки разобранной погрузочной тележки.

Лев отправил ответ ещё с корабля: «Я могу посмотреть. Сегодня прилечу».

Теперь следовало добавить, что он прилетел, но в проходе уже стоял отец. Пришлось убрать экран.

Снаружи ударил ветер. Не сильный; просто воздух двигался сразу со всех сторон, трогал лицо, тянул воротник, пах нагретым бетоном и чем-то солёным. Лев задержался на верхней ступени и сделал слишком большой вдох. Под ногами лежала широкая площадка. Солнце светило сбоку, и тень челнока казалась нарисованной чернилами.

Мать спустилась первой из их троих. Она не стала целовать землю или садиться на неё — хотя Лев, если честно, немного этого ожидал. Просто прошла несколько шагов, остановилась и подняла голову. Ветер раздувал старую куртку. Отец, оказавшись рядом, положил ладонь ей между лопаток. Мать что-то сказала, и он убрал руку.

Лев не расслышал. Внизу его уже подгоняли.

Он сошёл с трапа, попытался одновременно смотреть под ноги и вдаль и наступил на пятку почвоведу. Извинился. Почвовед ответил, что всё в порядке, и вдруг рассмеялся так громко, что несколько человек обернулись.

— Ничего, — сказал тот. — Ничего. Бывает.

Под навесом ждали семеро местных. Лев насчитал двух людей в одинаковых тёмных куртках с короткими палками у пояса. Оружия в руках ни у кого не было. Остальные выглядели как сотрудники приёмной станции: у одного в руках лежал планшет, другая придерживала стопку пакетов, высокий старик затенял глаза бумажной папкой. На дальнем краю площадки работал уборщик. Его машина медленно обходила жёлтый знак запретной зоны, и водитель не повернул головы, даже когда открыли второй люк.

К отцу подошла женщина в светлом плаще. Прямые волосы доходили ей до подбородка; одну прядь она всё время убирала за ухо. Женщина протянула руку и представилась:

— Адель Хольт. Добро пожаловать. Давайте скорее под крышу, здесь плохо слышно.

Отец назвал звание и фамилию, потом людей, стоявших рядом. Хольт повторила имена. Дойдя до Рады, спросила, благополучно ли перенесли перевозку образцы.

— Увидим в лаборатории, — ответила мать. — Вчерашние ваши корни пришли тёплыми.

— Передам, чтобы проверили контейнеры.

— Я уже передала. Мне сказали, это нормально. Для ваших, возможно, нормально, для наших не очень.

Хольт выслушала ещё два предложения о контейнерах, кивнула и записала себе. Отец в это время стоял с вытянутой шеей, оглядывая навес и пустой проход к нему. Лев понял, что отец ждёт начала встречи. Потом понял: она уже шла. Про корни, сумки и то, где можно помыть руки.

У входа им раздали лёгкие дождевые накидки. Солнце светило по-прежнему, и Лев хотел отказаться, но мужчина с пакетами сказал:

— Возьмите. Мне потом за вами бегать.

Лев взял.

В приёмном помещении было прохладно. Пол выглядел деревянным, хотя под подошвой не скрипел; возле стены стоял стол с водой и фруктами, над ним висела большая карта побережья. Сбоку от карты светился экран с расписанием. На нём их прибытие занимало одну строку между двумя грузовыми рейсами.

Лев подошёл ближе. Первая посадочная группа «Рубежа». Шестьдесят мест. Прибыло пятьдесят четыре.

В соседней строке значился аппарат, отправлявшийся в прибрежный посёлок. До его вылета оставалось двадцать минут. Четверо пассажиров сели на скамью у окна: женщина, двое детей и мужчина с длинным тубусом. Мальчик смотрел на флотских с открытым любопытством. Мужчина закрыл глаза.

Леву хотелось, чтобы тот проснулся.

Они восемьдесят лет летели сюда. Можно было хотя бы посмотреть.

Услышав собственную мысль, Лев разозлился на себя. Отец сказал бы то же самое, только более прилично.

— Ты Таланов?

Перед ним стояла девушка в синей куртке. На её поясе висели тонкие рабочие перчатки и ключ с короткой рукояткой. Волосы она стянула под платок; от ветра выбилась прядь, которую девушка убрала так же, как Хольт, но с гораздо меньшим терпением.

— Лев, — сказал он.

— Лея. Это я писала.

Он почему-то ожидал, что инженер Сандер окажется старше, и не успел скрыть удивления.

— Что? — спросила она.

— Ничего. Ты одна ремонтируешь эти…

— Нет. Нас шестеро. Сегодня нас трое, потому что трое готовят второй участок для вас. Можно тебя забрать?

Лев оглянулся. Отец разговаривал с Хольт. Мать раскрыла одну сумку и показывала высокому старику жёсткий футляр с образцами. До конца общего обхода ещё оставалось время, хотя сам обход не начался.

— Через час, — сказал Лев. — Сначала нас поведут смотреть.

— А. Смотреть.

Лея убрала руки в карманы и тоже посмотрела по сторонам, словно проверяла, что здесь осталось достойного осмотра.

— Тогда приходи к третьему пирсу. Синяя крыша, вывеска «Ремонт». Справа от неё дверь. Не лезь через большие ворота, там автоматика.

— Я видел схему.

— Отлично. Половина людей её видит, потом всё равно лезет через ворота.

Она ушла, пока он подбирал ответ. Лев посмотрел ей вслед, затем ещё раз открыл снимок привода. Теперь сердитый тон письма звучал у него в голове её голосом.

Обход занял больше часа. Хольт показала помещения, где смогут оставаться следующие группы, душевые, столовую, закрытый пока жилой корпус. Отец задавал вопросы о воде, энергоснабжении и числе мест. Почвовед внезапно спросил, можно ли открыть окно. Ему разрешили, и он долго возился с непривычной ручкой, пока не подошёл человек из охраны.

Во дворе между корпусами росло небольшое дерево. Его ствол был тоньше руки Льва, а листья, узкие и светлые, непрерывно поворачивались на ветру. Мать отстала от группы, присела у корней и подняла комок земли. Старик из лаборатории присел рядом. Они заговорили вполголоса. Отец заметил, что их не хватает, вернулся, хотел поторопить и остался стоять над ними.

— Мы теперь в лабораторию, — сказала мать, не поднимая головы. — Вы не ждите.

— К восемнадцати.

— Мирон, у меня тоже есть часы.

Лев улыбнулся. Отец увидел улыбку.

— А тебе куда?

— В мастерскую. Тут попросили с приводом помочь.

— Кто попросил?

— Лея Сандер. Инженер. Я вчера тебе говорил, что взял технический канал.

— Про канал говорил. Про работу нет.

— Это не работа. Посмотреть.

Отец помолчал. Лев почувствовал, как по шее поднимается знакомая горячая полоса: сейчас скажут, что он не должен обещать незнакомым людям того, о чём ещё не доложил. Но отец только спросил адрес, велел не отключать связь и пошёл догонять Хольт.