Все что было до этого вдоха

Глава 1. Пока открывается ладонь

Аля попросила закрыть окно, и Натан послушался.

С улицы ещё доносился стук: под домом меняли настил. Он убрал с подоконника тарелку с двумя абрикосами, подтянул створку и только тогда понял, что исполнил просьбу быстрее, чем успел её испугаться. Рука осталась на холодной ручке.

— Вот так лучше, — сказала Аля.

Он не обернулся. В комнате всё равно никого не было.

На столе лежал раскрытый футляр, из которого звучал воссозданный голос его жены. Аля погибла четыре месяца назад. Натан вчера снял с футляра заводскую накладку, вырезал из старой папки серую полосу и закрыл светящийся край. Получилось некрасиво, зато вечером из темноты больше не смотрел ровный синий прямоугольник. Звук шёл из двух маленьких мембран по сторонам; голос собирался между ними, примерно там, где она сидела бы, подвинув стул к окну.

— Почему ты попросила? — спросил он.

— Тебе мешал шум.

— Тебе он мешал?

Пауза длилась недолго. Натан знал её причину: вопрос пересёк заданную им самим границу. Он разрешил голосу проявлять бытовую инициативу, но запретил говорить о чувствах и ощущениях так, словно тот их испытывал. Ночью это казалось аккуратным решением.

— Я услышала, что ты дважды прибавил громкость.

Он провёл пальцем по стыку рамы, где набилась светлая пыль. Аля протирала такие места краем рукава, а потом сердилась на пятно, словно рама её обманула.

— Стоп.

В комнате остался шум за стеклом.

Натан подошёл к столу и выключил мембраны. Аля вполне могла попросить закрыть окно и объяснить свою просьбу, только в этой комнате почти всегда первой распахивала створку — даже зимой, когда он сидел в носках на подогретом полу и слышал от неё: «Нам здесь двоим надо дышать». Он сам вчера велел системе быть внимательнее к его удобству.

На экране появилось лицо Даниэля.

Брат держал сумку под мышкой; широкая лямка сползла к локтю. Позади него поблёскивала дверь подъезда. Натан ещё утром обещал выйти вместе с ним за город. Теперь заметил, что на улице уже слишком светло для того часа, который помнил.

— Ты оделся? — спросил Даниэль.

Натан посмотрел на свои колени.

— Я думал, позже.

— Мы и так позже. Я написал тебе у остановки.

Натан поднял окно сообщений. Под тремя рабочими строками стояло короткое: «Подхожу». Оно пришло сорок одну минуту назад.

— Поднимись.

— Не хочу подниматься. Я хочу, чтобы ты спустился.

Натан хотел сказать, что это одно и то же, и вовремя услышал, как ответ прозвучал бы для человека, который сорок минут держит сумку под мышкой.

— Пять минут.

— Хорошо. Пять.

Он оборвал связь, принёс из спальни брюки и обнаружил, что ищет вторую штанину, всё ещё держа их вверх ногами. Из нижнего ящика выглянула кофта Али. Не памятная, не та, в которой её любили снимать: старая, с ослабевшим воротом. На ней когда-то засохло тесто. Натан почти оттёр его, но в самой нитке осталось белёсое место.

Он вернулся к столу и положил кофту на спинку стула.

Её вещи ему привезли в двух контейнерах. Часть он разобрал сразу, с деловитостью, которую потом вспоминал с отвращением. Он тогда был способен подписывать, звонить, мыть посуду, отвечать людям. По ночам даже спал. Вся беспомощность будто отложилась, предоставив ему закончить необходимое, и пришла позже, когда в ней уже никто не нуждался.

На нижней стороне футляра осталась царапина от сорвавшегося у него инструмента. Натан прикрыл её ладонью и включил Иму.

— Ты слышала?

— Последнюю минуту перед тем, как ты сказал «стоп».

— Я не оставлял тебе доступ ко всему.

— Ты переслал фрагмент перед звонком брата.

Натан нашёл свою отправку. Палец сделал и это раньше, чем он запомнил движение.

Има не показывала лицо. Когда-то он предложил ей несколько способов появляться в комнате; она выбрала небольшой подвижный источник звука и отказалась от глаз, которые должны были искать его взгляд. Теперь голос раздавался у шкафа. Иногда, если Натан ходил по комнате, ему приходилось поворачиваться, чтобы расслышать. Это раздражало его и по странной причине помогало.

— Ты можешь сделать лучше, — сказал он.

— Могу приблизить голос. Изменить привычки ответа. У меня нет того, что ты пытаешься проверить вопросом про окно.

— Я ещё ничего не пытаюсь проверить.

— Тогда зачем ты спросил, мешал ли ей шум?

За стеклом ударили три раза подряд. Двое рабочих подняли длинную секцию настила. Один шёл спиной вперёд и всё время смотрел под ноги; другой уже видел свободное место и торопил его движением плеча.

Натан отвёл глаза.

— В моих записях много её.

— Да.

— Я двадцать семь лет с ней прожил.

— Да.

— Не отвечай так.

Има замолчала.

Он ненавидел, когда она без труда оставляла ему последнее слово. Аля последнее слово чаще забирала. Иногда — одно и то же, нелепое, нарочно сказанное не к месту; они могли два дня возвращать его друг другу, пока смысл окончательно не стирался и оставалось удовольствие от знакомого звука. Ни одну такую игру Натан не записал целиком. В материалах попадались середины: она смеётся, он говорит про грушу, потом долго ничего не слышно. Теперь надо было либо оставить пробел, либо придумать начало.

У двери коротко звякнул вызов.

Даниэль всё-таки поднялся и теперь стоял на пороге с той же сумкой, глядя на брюки в руках Натана.

— Я уже, — сказал Натан.

Брат прошёл на кухню, поставил сумку и вынул из неё небольшой плоский хлеб.

— Лена испекла. Сказала, раз уж мы всё равно рядом.

— Передай спасибо.

— Сам передай.

Пока Натан укладывал брюки на стул, Даниэль разглядывал серую полосу на футляре, ни о чём не спрашивая. Потом взял абрикос и потёр его большим пальцем, осматривая влажный бок. Когда-то он так выбирал камни на берегу: будто под гладкой поверхностью могло оказаться повреждение, которое увидит только он.

— Ты поедешь? — спросил брат.

— Мне надо закончить одну вещь.

— Ты вчера тоже заканчивал одну.

— Она связана с Алей.

На абрикосе, который Даниэль положил обратно, остался тёмный след от пальца.

— Я тоже был с ней знаком.

— Я знаю.

— Не похоже. Ты говоришь «Аля», и я уже не знаю, куда деваться со своей дурацкой поездкой.

Натан посмотрел на стол. Между ними лежал хлеб; по краю разошлась тонкая корочка, и крошки попадали на тёмное дерево.

— Я не могу сегодня.

— Можешь. Не хочешь.

Ему стало жарко.

— Ты понятия не имеешь, чего я хочу.

— Поэтому пришёл.

Даниэль ответил быстро, сердито, и сразу стал моложе. Натан увидел того пятнадцатилетнего мальчишку, который однажды ждал его у закрытого спортивного зала, а потом полвечера доказывал, что вообще-то ему было не нужно, просто он уже договорился. Тридцать четыре года назад брат тоже держал сумку под мышкой.

Натан протянул руку к хлебу и отломил край.

— Я не умею пока.

Даниэль втянул воздух, собираясь возразить, но лишь выдохнул через нос.

— Это я понимаю. Только я тоже не очень умею стоять под дверью.

Оставив хлеб, он взял сумку и направился к выходу, но у двери задержался.

— В четверг я уезжаю. Дня на четыре. Если захочешь увидеться до этого, позови. Я больше не стану придумывать тебе поездки.

Натан кивнул, но брат не уходил, пока не услышал ответ словами.

— Позову, — сказал Натан.

Когда дверь закрылась, он долго держал отломанный кусок, а потом съел его, уже не чувствуя вкуса.

Запись попалась ему после полудня.

Он искал материалы о людях, которые возвращались к обычной жизни после утраты. Само выражение сердило его: как будто обычная жизнь дожидалась в соседней комнате, и следовало только подобрать верный способ войти. Но другие слова давали ещё меньше.

Среди разрешённых к просмотру семейных материалов была короткая копия без звука. Никакого объяснения, только город, приблизительный год и отсылка к большему собранию, часть которого ещё нужно было получить.

Женщина сидела боком к камере. Мужчина находился ниже, на кровати или на узком диване; край не попадал в кадр. Видны были его серый рукав, щёка и правая кисть. Женщина держала эту кисть двумя руками. Сначала Натан решил, что она поправляет пальцы, помогая ухватиться. Затем увидел движение большого пальца: она раскрывала ладонь.

Мужчина отвёл лицо.

Женщина что-то достала, быстро откинулась назад и засмеялась.

На этом копия заканчивалась.

Натан снова запустил её. Одиннадцать секунд. На четвёртой женская рука заслоняла запястье мужчины. На восьмой в её пальцах мелькало круглое светлое пятно. Последние две секунды она смеялась так сильно, что нос чуть сморщился, а плечо поднялось почти к уху.

Он остановил изображение.

— Има.

Она ответила не сразу: у неё шла другая работа, о которой он обычно забывал, пока не приходилось ждать.

— Посмотри.

На столе появился небольшой знак принятого материала.

— Что ты увидела? — спросил Натан.

— Она раскрывает его ладонь. Забирает небольшой предмет. Возможно, монету. Потом смеётся.

— Ему больно.

— Он отворачивается. Лица почти нет.

Когда Натан приблизил изображение, лицо распалось на мягкие квадраты, за которыми белела подушка или сложенная ткань.

— Разве ты не можешь восстановить?

— Могу нарисовать лицо, которое сюда подходит.

— Не надо.

Он уменьшил изображение обратно.

Женщине было сорок с небольшим. Тёмные волосы стянуты слишком туго, отдельная прядь лежит вдоль виска. На запястье — резинка. Локоть просвечивал сквозь истончённый трикотаж. Натан попробовал представить её в утро этого дня: как она умывается, выбирает именно эту кофту, надевает резинку на руку, ещё не собрав волосы. Представление возникло легко и ничем ему не помогло.

— Она знает, что её снимают, — сказал он.

— В конце смотрит в сторону камеры.

— И всё равно.

Помолчав, Има спросила:

— Ты хочешь узнать, что она делает, или почему она может смеяться?

Он пересмотрел последние секунды отдельно. Женщина смеялась открыто, с облегчением, которое он ощутил почти физически. Так смеются, когда напряжение вдруг отпускает и грудь сама набирает воздух, хотя ещё мгновение назад места в ней не было.

— Второе, — сказал он.

По просьбе Имы Натан передал ей отсылку к собранию, чтобы она могла работать с его доступной частью.

— Здесь есть более позднее описание от самой женщины, — сказала она спустя некоторое время. — Но оно относится ко всей семейной подборке. Надо сначала понять, какой фрагмент она описывает.

— Как её зовут?

— В карточке Малика Юсупова. Казань. Две тысячи двадцать шестой год.

Он посмотрел на окно. Внизу уже уложили часть нового настила. Рабочий, шедший спиной вперёд, присел на корточки и пальцем проверял расстояние между досками. Всё, что Натан видел сейчас, тоже происходило в Казани. Эта простая общность места показалась ему неожиданной, словно чужая женщина жила за стеной, а двести с лишним лет можно было пройти по коридору.

— Посмотри, что было раньше, — попросил он.

— Насколько раньше?

Натан опять запустил запись. В начале ладонь мужчины уже была сжата.

— До этого.

Глава 2. Цвет прежних денег

Лапшин высыпал корень на лист бумаги и долго перебирал, ничего не говоря. Эта привычка всегда злила Рашида. Сам он мог отличить хороший товар быстрее, но, пока другой человек молчал над его корнями, чувствовал себя мальчишкой, который принёс неправильную вещь и ждёт, когда взрослый наконец назовёт её.

В комнате было душно. Ставню открыли только сверху; полоса света пересекала стол и заканчивалась на животе приказчика. Ворот рубахи у Лапшина потемнел, хотя он с утра почти не выходил.

— Сухой, — сказал Рашид.

Лапшин переломил один корешок.

— Вижу.

— В прошлый раз ты говорил, что снизу мешки отсырели. Эти переложили.

— Вижу.

— Чего ещё высматриваешь?

Лапшин подвинул бумагу от себя.

— Сто пятьдесят за партию.

За стеной кто-то засмеялся. Смех оборвался, и Рашид услышал, как на улице скребёт по камню колесо. Повозка долго поворачивала у ворот; возчик повторял одно и то же слово, меняя только голос.

— За какую партию?

— За твою.

— За мою мы говорили двести сорок.

Рашид до сих пор стоял у стола, и Лапшину пришлось смотреть на него снизу вверх.

— Мы говорили весной.

— Корень с весны стал лучше.

— Я не говорю, что стал хуже.

Рашид взял один обломок и раздавил пальцами краешек. Пыль забилась под ноготь. Утром он чистил руки щепкой, потому что не хотел входить к Лапшину с видом человека, который только что вылез из земли. За полчаса ладони снова приобрели свой обычный цвет.

— Ты прислал человека смотреть поле. Он сказал: рано, пусть ещё стоит. Я оставил. Потом ты велел суше держать. Я пересушил тебе весь двор. Теперь ты говоришь: сто пятьдесят.

— Садись.

— Я могу стоять.

Лапшин положил обе ладони на стол. На указательном пальце правой была маленькая повязка; сквозь неё проступило светлое пятнышко. Рашид вдруг подумал, что торговец, вероятно, порезался чем-нибудь глупым и теперь всё утро цепляет ранкой края бумаги.

— Можешь стоять, — согласился тот. — Цена не поднимется.

Лапшин убрал со стула чужую шапку, освобождая место Рашиду. Тот сел, придерживая колени, чтобы не задеть стол.

— Девяносто рублей куда делись?

Из небольшого плотного свёртка торговец достал две полосы красной ткани, развернув сначала наружную бумагу, потом внутреннюю. Рашид уже видел похожие образцы. С весны ими пугали друг друга, словно по дорогам шла чужая армия, а местные всё ещё спорили, можно ли ей верить.

— Вот, — сказал Лапшин.

Рашид не взял ткань.

— Я её видел.

— Значит, видел, куда делись.

— Ты сам говорил, это ещё неизвестно что. Сегодня красное, завтра белое.

Лапшин поскрёб щёку возле уха.

— Говорил. Неправильно говорил.

Простота, с которой он это произнёс, оказалась хуже самой цены. Рашид повторял те же слова Надиру, Джамиле, человеку, который просил заранее заплатить за копку. Лапшин мог признать ошибку и остаться сидеть за своим столом. Рашиду предстояло вернуться ко всем, кто успел ему поверить.

Он всё-таки взял одну полоску. Ткань была тонкая, ровного красного цвета, с маленьким непрокрашенным местом у самой кромки. Проведя большим пальцем по ткани, он посмотрел на кожу, хотя понимал, что сейчас ничего не проверит.

— Из чего?

— Из того, чего у тебя в земле нет.

— Я спросил, из чего.

— Ализарин. Изготовленный. В городе объясняли, да я не запомнил всех слов. Покупателю-то какая разница, каким словом сделано, если ему дешевле.

Рашид положил полоску обратно.

Он выращивал корень не один год. Помнил каждое место, где вода задерживалась дольше нужного, помнил, как один раз пожалел времени и потом сам выбирал то, что пришлось бы выбросить при приёмке. У этой полоски не было его лета, его весны, его обгоревшей шеи. Её можно было принести в комнату на маленьком клочке бумаги, и она отнимала девяносто рублей.

— Продай её тому, кто хочет дёшево, — сказал он. — А мой корень продай тому, кто понимает.

Лапшин устало улыбнулся.

— Ты думаешь, я не пробовал?

Молодой помощник, вошедший из соседней комнаты, положил перед Лапшиным исписанный лист и что-то ему шепнул. Торговец прочёл, провёл ногтем под строкой и спросил, когда уходит человек, принёсший бумагу.

Рашид поднялся.

— Я приду потом.

— Не надо приходить потом. Садись. Я с тобой ещё говорю.

Помощник ушёл, притворив дверь плечом.

Лапшин подвинул образцы обратно в свёрток.

— Сто шестьдесят. Больше я сейчас не обещаю. Сорок дам вперёд. Остальное после приёмки всей партии по весу и состоянию, как записано. Если хочешь везти сам — вези. Только сначала узнай, кто тебе купит. Не по рассказу соседа.

— Ты мне указываешь, как узнавать?

— Я тебе говорю, за что готов платить я.

Рашид опустил глаза. На бумаге между ними остался кусочек корня, похожий на согнутый палец. При мысли о сорока рублях он сразу увидел Балакиши: тот стоял у полевой дороги, придерживая ремень пустой сумки. Ещё увидел Надира у открытых ворот, материнскую крышу с тёмным углом, под который всю прошлую зиму ставили миску. Деньги уже лежали в этих местах. Надо было только сходить за ними и разнести обратно.

Он попытался сосчитать разницу, не двигая губами. Восемьдесят. Хорошие восемьдесят рублей, которые он успел превратить в камень, дерево, муку и чужое обещание.

— Сегодня сорок?

Лапшин кивнул.

— Сначала напишем.

Пока помощник готовил бумагу, Рашид встал у окна. Сверху было видно море — узкая полоса между крышами и светлым небом. Утром оно казалось спокойным. Теперь по нему шла мелкая рябь. За стеклом бил крыльями голубь, пытаясь сесть на карниз.

Он подумал: можно ещё уйти. Сказать, что надо поговорить с Надиром. Они вдвоём решат, повезут часть сами, найдут другого покупателя. Но тогда Лапшин уберёт сорок обратно, а Балакиши вечером опять спросит при остальных, когда начинать и чем он будет платить людям.

Помощник позвал его к столу.

Надир, учившийся в уездном училище, когда-то помог ему освоить русскую грамоту. Торговые бумаги Рашид теперь читал сам, но длинные слова всё ещё хотелось проверить по слогам. Дойдя до строки об окончательном расчёте, он задержался.

— Ты уже видел товар.

— Видел часть и образец. Влажное и постороннее примешанное не приму. Это было и раньше.

Рашид посмотрел на него.

— Я не мешаю постороннего.

— Условие обычное. Я его не вычеркну.

Сорок рублей поместились в небольшой свёрток. Рашид сунул его за пояс под одежду, но, выходя, придержал ладонью. Ему казалось, что деньги заметны каждому встречному, и одновременно хотелось всем показывать: видите, я получил, всё у нас идёт.

У ворот его ждал Надир.

Он сидел на низком камне, вытянув ноги, и ковырял носком башмака засохшую грязь. Увидев Рашида, встал так быстро, словно всё это время только собирался сесть.

— Ну?

Рашид поправил край одежды.

— Сорок дал.

Надир улыбнулся.

— Сразу?

— Сразу.

— Значит, не зря мы ему двор корнем застелили. Я говорил, этот ещё берёт. Другие только нюхают.

Надир зашагал рядом и начал рассказывать о людях на копку. Двоих пришлось заменить: одному нужен был расчёт каждый вечер, второй хотел привести сына, который ещё не выдерживал полного дня. Балакиши обещал найти третьего. Если завтра закончится мелкая работа у соседа, можно начинать.

Рашид слушал и отвечал там, где от него ждали ответа. На перекрёстке им пришлось разойтись перед навьюченным животным; Надир оказался с другой стороны, продолжал говорить через поклажу и рассмеялся, когда не расслышал сам себя.

— Остальные когда? — крикнул Надир.

— После приёмки.

— Опять всё на их весах перевешивать?

— Всё.

Надир выругался на привычную подозрительность покупателей и свернул к своей улице. У него болел зуб. Он ещё утром говорил, что вечером пойдёт искать человека, который согласится посмотреть, и теперь поднял руку к щеке, как будто уже представлял чужие пальцы у себя во рту.

Рашид смотрел ему вслед, пока между ними не прошла женщина с корзиной.

Джамиля распорола старую подушку прямо во дворе. Шерсть лежала на ткани двумя кучами. Муса пытался соединить их, волоча по земле пучок величиной с собственную голову; каждый раз, когда мать отворачивалась, его работа продвигалась ещё на ладонь.

— Верни, — сказала Джамиля, не поднимая глаз.

Муса замер.

— Я не трогаю.

— Тогда положи то, что не трогаешь.

Сафия засмеялась с порога. Рашид ощутил короткую благодарность к дочери: во дворе всё было так, как должно было быть, и никто не знал, что он принёс сюда вместе с деньгами.

Он снял обувь, сел на низкую ступень. В узкой щели между камнями росло что-то зелёное. Утром не заметил; теперь попробовал выдернуть и только оборвал верх.

— Получил? — спросила Джамиля.

Он вынул свёрток.

Она отложила иглу, вытерла пальцы о край ткани и пересчитала сама. Рашид сделал вид, что занят узелком на обуви. Раньше его раздражала её привычка пересчитывать принесённое. Сегодня он был рад, что сорок и у неё получатся сорока.

— Это вперёд?

— Да.

— Кому раздаём?

Он назвал часть ближайших расходов. Джамиля отделила деньги на завтрашнюю работу, остальные вернула ему.

— Матери за крышу обещал?

— Я помню.

— Она тоже.

Рашид убрал свёрток. Хотел сказать, что без него здесь никто не помнил бы ни о крыше, ни о хлебе, но Муса как раз рухнул боком в шерсть, запутался и поднял возмущённый вой. Он словно надеялся, что сам звук докажет полную непричастность к случившемуся.

Джамиля вытащила его за локоть. Сафия смеялась уже без удержу. Рашид потянул сына к себе, выбрал из волос длинную серую нить. Мальчик сопел и пытался придержать рукой остаток пучка: даже сейчас ему не хотелось отдать всё.

— Что строил?

— Ничего.

— Такое большое ничего.

Муса вытер нос рукавом и посмотрел на сестру.

— Она первая.

Сафия тут же перестала смеяться.

— Я не первая. Я даже не подходила.

Чтобы не слушать их спор, Рашид поднял с земли маленький гладкий камешек, зажал в ладони и показал детям кулак.

— Кому нужен?

Муса потянулся обеими руками. Сафия отвела брата плечом.

— По очереди.

Она села рядом с отцом, взяла его руку, внимательно осмотрела костяшки. Он чуть раздвинул пальцы. Дочь немедленно подняла глаза.

— Не помогай.

Рашид снова сжал ладонь.

Начав, как всегда, с мизинца, она упёрлась босой ступнёй в камень и потянула, щурясь и высовывая кончик языка. Он чувствовал её тонкие пальцы на своей сухой коже и думал, что мог бы держать этот камешек до вечера. Само знание силы доставляло ему здесь удовольствие, которого давно не было в разговорах со взрослыми.

Сафия зацепила ногтем складку у основания пальца.

— Больно, — сказал он.

— Значит, отдай.

— Так нельзя.

— Ты сам сказал: достань.

Джамиля, не прекращая работать, усмехнулась.

Рашид вывернул руку так, чтобы дочь потеряла опору. Она сердито поправилась и взялась снова. Муса тоже тянулся к кулаку, но сестра отгоняла его локтем. Все трое дышали близко друг к другу; от волос сына пахло пылью и тем кислым молоком, которое он пролил за обедом.

Наконец Рашид чуть ослабил большой палец, стараясь сделать это незаметно.

Сафия заметила.

Она отпустила его руку и встала.

— Я сказала, не помогай.

— Ты почти сама.

— Значит, не сама.

Рашид открыл ладонь. Камешек остался лежать посередине, круглый и совершенно никому теперь не нужный. Муса забрал его немедленно. Сестра ушла в дом, громче обычного ступая по порогу.

Джамиля вытряхнула из старой ткани последние клочки и посмотрела на мужа.

— Она же просила не поддаваться.

— Ей бы только выиграть.