- -
- 100%
- +
Глава 1. Как меня учили десантироваться без парашюта (а я учил их)
— Значит так, салага. Запоминай раз и на всю жизнь, — я положил лапу на стопку учебных пособий (три мятые тетрадки и книжка «Поварёнок») и прищурил глаз.
Передо мной сидел тощий рыжий облезлый котёнок. Дрыщ. Весь в репейнике. Усы куцые. Смотрит на меня, как на генерала на параде. Правильно смотрит. Потому что я — Мурзик. Ветеран. Десантник. Герой. И если кто в этом дворе усомнится, я быстро объясню, почему моя тельняшка на вырост — это не мода, а боевое знамя.
— Дядя Мурзик, — пискнул салага, — а правда, что вы прыгали без парашюта?
— Правда, — хмыкнул я. — Но не так, как ты думаешь.
Слушай внимательно.
Дело было летом. Жара стояла такая, что даже мухи летали шажками. Наш взвод особого назначения — я, ефрейтор Барсук Боря и связист крот Шурша — получили задание: взять высоту 140. По-вашему — старый дуб на пустыре за гаражом.
Дуб был неприступный. Ветки — как заграждения из колючей проволоки. А наверху, в развилке, сидел враг. Враг номер один. Враг, которого я ненавижу до сих пор куриной печенью.
Ворона. Старая. Облезлая. С оперением цвета грязной лужи. Но глаза — как два спецназовских гляделки. Умная. Опытная. Её звали Кассиопея. Она уже три года держала в страхе весь пустырь, включая бродячих псов. А главное — у неё там было гнездо. А в гнезде — краденое.
Семь блестящих фантиков от конфет «Коровка». Наши докладывали.
Мы залегли под кустом крапивы. Боря копал траншею — ну, он вообще любил копать, даже когда не надо. Шурша настраивал связь (пытался соединиться со штабом через трубу, которая вела в подвал с углём). А я смотрел вверх.
— Мурзик, — шепнул Боря, — а может, обходным? Вон через ту кучу шин?
— Не катит, — сказал я. — Шины — открытая местность. Ворона снимет нас за три взмаха крыла. Будем как голуби на параде.
— А парашютов у нас нет, — прошелестел из-под земли Шурша.
— Парашют — это для слабаков. У нас есть Мурзик. А Мурзик — это вам не какой-то там мохнатый прыщ.
Я решил идти сверху.
— Ты с ума сошёл, — сказал Боря. — Ты же кот. Коты не прыгают без парашюта. Коты падают.
— Коты падают, — согласился я. — Но десантники — приземляются. Есть разница? То-то.
Я начал карабкаться.
Первые сучки я преодолел легко, как молодая козявка. Но потом началось… Дуб, я вам скажу, был не дуб, а дубина с рогами. Сучья торчали во все стороны, будто стая дикобразов после пьяной драки. Я зацепился усом, потом вторым, потом хвостом. Повис на коре лапами.
Ворона Кассиопея свесила голову вниз.
— О, рыжий пожаловал. Пришёл фантики проигрывать?
— Я пришёл, чтобы вынести вам предупреждение от штаба, — выдавил я. — У вас там незаконное обогащение фантиками. Семь штук — это перебор.
— А ты допрыгни, — каркнула она и кинула в меня жёлудем.
Метко. Как из рогатки. Жёлудь попал мне прямо в нос. Я чихнул. Усы разъехались. И я… полетел.
Не поверите, но в тот момент я понял главную истину боевого кота: страх — это когда внизу нет земли. А у меня под хвостом была только трава в ста метрах вниз. И Боря с Шуршей, которые смотрели на меня круглыми глазами.
— Ааааааа! — заорал Боря.
— Ыыыыыы! — заорал Шурша.
А я не заорал. Потому что я десантник.
— Усы в стороны! — скомандовал я сам себе. — Хвост винтом! Пузо втянуть!
И знаете, сработало.
Моё рыжее пушистое тело, которое многие назвали бы просто «колобком на диване», вдруг спланировало. Как лист. Как пух. Как нормальная такая кошачья аэродинамическая фигня. Я не упал. Я приземлился. Через три куста и кучу из-под кирпичей, но приземлился. На лапы. Глазами вперёд.
— Живой? — спросил Боря, когда пыль улеглась.
— Бывало и лучше, — сказал я, отплёвываясь травинкой. — Но главное — я понял, как их брать.
— Как?
— Не сверху. Не снизу. А сбоку. Через соседнюю берёзу. И пока ворона будет ржать над моим полётом, я зайду с тыла.
Так мы и сделали. Через два часа я сидел в гнезде. Кассиопея улетела возмущённо каркать на помойку. Фантики были возвращены. Точнее, один я взял себе — за храбрость.
— Так, — сказал мне котёнок-салага. — А где тут парашют? Вы обещали про парашют.
— А то и есть парашют, — ответил я, почесав за ухом. — Я вам объясняю: десантироваться без парашюта — это когда ты летишь, а в голове у тебя парашют. И если там стабильно, чисто и без паники — ты не разобьёшься. А если в голове мышь — хоть три парашюта цепляй, всё в тартарары полетишь. Понял?
— Понял, — вздохнул котёнок. — А можно я теперь вашу тельняшку понюхаю?
— Нельзя, — строго сказал я. — Потому что тельняшку сначала надо выслужить. А для этого… садись, сейчас расскажу историю про ежа Барбекю и первый бой с консервной банкой.
И мы сидели под тем самым дубом, я — ветеран, он — ещё ничей. Солнце садилось. Вороны не было. И жизнь была прекрасна, хоть и пахла крапивой и картошкой из соседнего подвала.
— А фантик покажите, — попросил котёнок.
— Покажу, — усмехнулся я. — Но сперва сам заработай.
Я закрыл глаза. Потому что где-то там, в глубине души, я знал: этот облезлый рыжий дрыщ пойдёт далеко. Может, даже до вершины того дуба. А может, и выше. Там, где летают без парашюта.
Глава 2. Ёж Барбекю, или первый бой с консервной банкой
— Вы, молодёжь, думаете, что война — это когда шумно, страшно и много героев, — сказал я, облизывая лапу после сытного обеда. — А вот и нет. Чаще всего война — это когда ты в одиночку сидишь под кустом и пытаешься понять: враг перед тобой или просто железяка.
Котёнок, которого я про себя уже называл Рыжиком (потому что имя он ещё не заработал), навострил уши. Он сидел на перевёрнутом ведре и грыз сухую корку хлеба, делая вид, что это стратегический паёк.
— Это вы про ту историю, где ёж банку победил? — спросил он с набитым ртом.
— Не ёж банку, а мы с ежом — коварного врага. И если ты ещё раз перебьёшь, я тебя в наряд отправлю — будешь чистить мою миску языком. Понял?
— Понял, — пискнул Рыжик.
— Тогда слушай.
Дело было осенью. Шёл второй месяц моей службы во дворе за гаражом № 7. Мы тогда только-только обжили территорию: Барсук Боря организовал штаб под старым шифером, крот Шурша прорыл три запасных хода к помойке, а я нёс дозор на заборе. Всё было чинно, благородно и даже скучно.
Пока однажды утром я не услышал звук.
Знаете, как звучит враг? Нет. Враг не орёт, не рычит и не стреляет. Враг шуршит. Металлически. Противно. Так, будто сотня мышей решила поиграть в чечётку на крышке от кастрюли.
Я спрыгнул с забора, прижался к земле и пополз в сторону звука. Трава была холодной, но я не обращал внимания. Усы работали как локаторы. Я крался.
И вот что я увидел.
Посреди пустыря, в трёх метрах от кучи строительного мусора, стояла ОНА. Консервная банка. Красная. С оторванной этикеткой. Круглая. Злая. И… она двигалась.
— Тихо, — прошептал я сам себе. — Мурзик, это не банка. Это боевая машина. Смотри, как виляет.
Банка подпрыгивала, заваливалась на бок, каталась по кругу и издавала тот самый мерзкий шорох. Внутри кто-то был. Пленник? Раненый? Или захваченный вражеский лазутчик?
Я замер. Разведка — дело точное. Один чих, и ты труп.
— Эй, на посту! — вдруг раздалось из-за моей спины.
Я чуть не подпрыгнул до сосны. Обернулся. Прямо на меня катился… ёж.
Маленький. Колючий. С глазами как две бусины. И на морде — такое выражение, будто он только что выиграл в лотерею банку сгущёнки.
— Ты кто такой? — прошипел я. — Ты понимаешь, что ты только что выдал нашу позицию? Ты что, тихо ходить не умеешь? Ты ж ёж, у тебя иголки, они вообще шастают, как погремушки!
— А я не ходить пришёл, — ответил ёж, близоруко моргая. — Я драться. Меня Барбекю зовут. И эта банка — моя.
— Твоя? — опешил я. — Это объект потенциальной опасности. А ну назад, в кусты!
Барбекю проигнорировал приказ. Он разогнался (насколько вообще может разогнаться ёж, то есть со скоростью пьяной улитки) и врезался в банку.
Дзынь!
Банка подпрыгнула, перевернулась и замерла.
— Видал? — гордо сказал Барбекю. — Один удар — и готово.
— Она не готова, — сказал я, прислушиваясь. — Она затихла. Это хуже. Это значит, она перегруппировывается.
И точно. Банка дёрнулась. Потом ещё раз. А потом из неё… вылезла мышь.
Старая, сердитая, с закрученным усом и рваным ухом. Настоящий ветеран подпольной войны.
— Вы кто такие?! — заверещала мышь. — Вы понимаете, что я там ела? Я там три часа ела засохшую кашу! А вы мне тут банку переворачиваете! Я ж теперь всё собирать по пустырю должна! Трудящаяся мышь, а они — банку им, банку!
Мы с Барбекю переглянулись.
— Так… это не вражеская боевая машина? — спросил ёж.
— Это моя столовая! — взвизгнула мышь. — А вы, колючий идиот, только что устроили мне голодный обморок!
Барбекю сдулся. Его иголки, которые секунду назад торчали как пики, чуть опустились.
— Я думал… ну, банка… враг… — пробормотал он.
— Ты думал? — мышь встала на задние лапы. — Ежи вообще не умеют думать! Они умеют только сворачиваться и надеяться, что их никто не заметит. Позор!
Тут я решил вмешаться. Потому что, во-первых, я десантник. Во-вторых, я умел договариваться. В-третьих, у меня самого завтрак был только через пять часов, и я сочувствовал голодному бойцу.
— Так, всем молчать, — сказал я спокойным, командным голосом. — Мышь, как тебя зовут?
— Зинаида. Но можно просто Зина.
— Зина, во-первых, извини. Барбекю, положи свои иголки и извинись. Барбекю, я сказал — извинись!
— Извини, — проворчал ёж.
— А во-вторых, — продолжил я, — банку мы тебе обратно перевернём. Кашу соберём. А сверху — добавку организуем. У меня есть знакомый воробей, он всегда знает, где крошки.
— Правда? — Зина подозрительно прищурилась.
— Я, Мурзик, когда-нибудь врал? — обиделся я. — Ладно, врал. Но не в этот раз.
Мы перевернули банку. Каша оттуда, конечно, высыпалась вперемешку с песком, но мы с ёжом аккуратно — лапами и носом — отделили съедобное от несъедобного. Зина сидела сверху на ведре и командовала:
— Этот кусок — мой. Этот — пополам. А этот, который с опилками — пусть ёж ест. Ему колючки переваривают что угодно.
— Не переваривают, — вздохнул Барбекю, но съел.
После завтрака мы сидели все трое. Зина мурлыкала (она умела мурлыкать, как котёнок — странное дело). Барбекю свернулся клубком и изредка вздыхал.
— Мурзик, — сказал он наконец. — А вы не сердитесь на меня? Я ж думал — атака. Фронт. Банка страшная. А там просто еда и мышь.
— На войне всё просто, — ответил я. — И сложно одновременно. Главное — не тыкать иголками в первый попавшийся предмет. Сначала разведай. Понюхай. Послушай. А потом уже атакуй. А если внутри мышь — лучше сразу спроси, не нужна ли помощь. Понял?
— Понял, — кивнул ёж.
— И про иголки запомни, — добавил я. — Оружие — это не колючки. Это голова. Если голова варит — и голый кот генералом станет. А если нет — то и с гранатой разведчиком не будешь.
— А вы? — спросил Рыжик, выныривая из моих воспоминаний. — А вы что сделали с этой мышью потом?
— С Зиной? — я усмехнулся. — Мы подружились. И она потом стала нашей лучшей разведчицей. Потому что мышь, которая знает каждый подвал, каждую щель и каждую крошку — это вам не ёж с иголками. Это шпионская элита.
— А ёж?
— А ёж Барбекю стал моим заместителем по тылу. Потому что, когда нужно было проверить, не завёлся ли враг в консервной банке — он был идеальный кандидат. Он бросался на банки, даже когда они были пустые. Просто на всякий случай.
— Для острастки, — догадался Рыжик.
— Для острастки, — кивнул я. — И для общей боевой подготовки.
Я выгнул спину, потянулся и посмотрел на вечернее небо.
— Запомни, салага: враг не тот, кто внутри банки. Враг тот, кто внутри тебя. Жадность. Глупость. Трусость. А всё остальное — просто обстоятельства. И если ты это запомнишь — то, может быть, когда-нибудь станешь таким же великим котом, как я.
— Или как ёж? — с надеждой спросил Рыжик.
— Или как ёж, — вздохнул я. — Хотя нет. Как я всё-таки лучше. Но ёж — молодец. Ладно, пошли ужинать. Расскажу тебе ещё одну историю. Про генерала Хомяка Хрума.
— А он храбрый?
— Он… он боялся муравьёв. Но это не важно. Важно другое. Важно то, что даже хомяк может быть генералом, если рядом есть правильный кот.
И мы пошли. Потому что солнце садилось, животы урчали, и где-то там, в темноте, ждали свои истории. Сто девяносто восемь штук. Целый арсенал.
Глава 3. Барсук-сапёр: как мы с Борей разминировали поле с клубникой
— Салага, запомни главное правило сапёра, — сказал я, поднимая лапу с назидательным видом. — Сапёр ошибается один раз. Но если сапёр — барсук, то он ошибается один раз за ужином, второй раз за обедом, третий раз на разминировании, а потом ещё четыре раза, просто потому что ему скучно.
Рыжик, который уже привык слушать мои байки с открытым ртом (и открытой пастью — потому что он одновременно жевал сухарь), замер.
— Это вы про того самого Борю? Про вашего ефрейтора?
— Про него, про него, — вздохнул я. — Барсук Боря. Сапёр от бога. Вернее, от бога — если бы бог был немножко пьян и любил взрывать всё, что не двигается. А если двигается — то вдвойне.
Я сел поудобнее, потёр лапой нос и начал.
Было это в середине лета. Мы уже отвоевали дуб у вороны Кассиопеи, подружились с ежом Барбекю и мышью Зиной, а потому фронт у нас уже был относительно спокойным. Относительно — потому что настоящий солдат никогда не бывает спокоен. Он бывает только «готов к бою» и «очень готов к бою».
В один прекрасный солнечный день к нам в штаб пришёл связной. Это был молодой нахальный воробей по кличке Чирик-динамит. Если вы думаете, что воробьи не служат в разведке — вы глубоко ошибаетесь. Чирик мог за пять минут облететь весь пустырь, подсмотреть всё, что происходит, и вернуться с новостями, половина из которых была правдой, а половина — вражеской дезинформацией. Но мы его за это и любили.
— Мурзик! Мурзик! — зачирикал он, приземляясь мне на голову. — Беда! Срочно! За гаражом № 9 минное поле!
— Какое ещё поле? — Я сбросил воробья с головы (не больно, но принципиально — голова командира не для посадок).
— Клубничное! — Чирик затряс крыльями. — Там клубника! Красная! Спелая! А вокруг неё — ловушки!
Я напрягся. Клубника — это серьёзно. Консервная банка — это враг номер два. А клубника — это враг номер один. Потому что клубника вызывает жадность. Жадность вызывает драки. Драки вызывают раненые хвосты и обиды. А обиды — это трещина в нашем зверином братстве.
— Зови Борю, — скомандовал я.
Барсук Боря пришёл не сразу. Он копал нору под старым деревом и сначала не расслышал. Потом расслышал, но задумался: взять с собой лопату или не брать. Взял. Хотя лопата ему была не нужна — у него были лапы как ковши экскаватора. Потом он взял верёвку. Потом — зачем-то ромашку, которую нашёл по дороге. Потом споткнулся о свой хвост. Потом встал.
— Мурзик, — сказал он серьёзно. — Там реально мины?
— Не мины, Боря, ловушки. Для зверей, которые захотят клубнику съесть.
— А кто ловушки поставил?
— Дети.
Боря побледнел. Да, барсуки умеют бледнеть. Особенно когда речь идёт о детях. Потому что дети — это самые страшные минеры на свете. Они не думают о том, кто наступит. Они думают о том, как смешнее всё это соорудить.
Поле с клубникой находилось за гаражом № 9. Раньше там был огород. Потом огород забросили. А потом дети решили, что будет весело посадить клубнику и вокруг неё наставить ловушек. И они наставили.
Мы с Борей подошли к полю. Я лёг на живот и пополз вперёд. Боря за мной. Хвосты поджали. Уши прижали. Глаза — как у загипнотизированных сов.
— Первая ловушка, — прошептал я.
Передо мной лежала леска. Тонкая, прозрачная, натянутая между двух палок. Если зацепить — сверху упадёт ведро.
— Подумаешь, ведро, — фыркнул Боря. — Я однажды на себе носил три ведра с картошкой. Ну упадёт, ну погремит. Не страшно.
— Боря, — терпеливо объяснил я. — Ведро — это звук. Звук привлекает собак. Собаки — это шум. Шум привлекает людей. Люди — это большая опасность. Не всё измеряется тяжестью, понял? Есть вещи, которые легче ведра, но взрываются громче.
— Понял, — кивнул Боря. — А можно я эту леску… перегрызу?
— Сапёры не грызут, Боря. Сапёры разминируют. Аккуратно, лапами.
Я подлез под леску. Боря за мной. Но Боря больше меня. И когда он пролезал, его пузо зацепило палку. Леска натянулась.
— Замри! — зашипел я.
Боря замер. Его глаза стали размером с мой хвост.
— Ты сейчас, — прошептал я, — аккуратно, на раз-два-три, опускаешь пузо на землю. Не дёргайся.
— А если дёрнусь?
— Тогда мы с тобой будем самыми громкими барсуками и котами в этом районе. А может, и в соседнем тоже.
Боря опустил пузо. Леска чуть ослабла, но не лопнула. Я вздохнул.
— Хорошо. Теперь второе. Впереди — яма. Сверху прикрыта листом.
— Какая яма? — спросил Боря.
— Обычная. Немного глубокая. Внутри — вода.
— А зачем вода?
— Чтобы пойманный зверь намочил лапы и не мог быстро убежать. А пока он сушится — его накроют сеткой.
— Сеткой?!
— Тихо! Не ори! Сетка — это финальная ловушка. Если мы пройдём яму и ведро и леску, будет сетка. Детская тактика. Они же не военные. У них всё по шаблону. Леска — ведро — яма — сетка.
Боря почесал за ухом.
— А может, ну её, эту клубнику? Пойдём лучше консервы поищем?
— Боря, — я повернулся к нему. — Мы десантники. Мы не отступаем перед клубникой. Мы даже перед вражеской сгущёнкой не отступаем. А тут — ягода. Своя, законная, выросшая на ничейной земле. Мы должны её взять.
— Для штаба?
— Для штаба, — подтвердил я. — И лично для моего завтрака. Но в основном для штаба.
Мы двинулись дальше. Яма была обойдена по краю — Боря перешагнул, а я перепрыгнул. Ведро мы обошли слева. Сетка лежала в траве — я заметил её по металлическим кольцам, которые блестели на солнце. Аккуратно придавил её лапой, чтобы не сработал механизм.
И вот мы у клубники. Шесть кустов. Ягоды красные, крупные, пахнут так, что у меня слюнки потекли на усы. Боря тоже сглотнул.
— Мурзик, а можно я одну? Одну? Маленькую?
— Боря, мы на задании. Сначала сбор урожая, потом дегустация.
Я начал аккуратно срывать ягоды лапой. Боря — зубами. Мы действовали быстро, тихо и без паники. Потому что знали: обратный путь будет ещё сложнее. Ловушки-то остались на месте.
И тут Боря сказал фразу, которую я запомнил на всю жизнь.
— А что если… обратно не по полю идти? А через забор?
Я замер. Забор был старый, деревянный, с дырами. До него — три метра открытой местности. Но если быстро — можно успеть.
— Сапёрное чутьё? — спросил я.
— Не знаю, — честно признался Боря. — Просто… ну его, это поле. Я один раз уже леску зацепил. Второй раз могу не вывезти.
И мы пошли через забор. Перебрались. Без потерь. С ягодами. С чувством выполненного долга.
— Так, — сказал Рыжик, доедая сухарь. — А где тут разминирование? Вы же просто обошли ловушки и ушли.
— А вот и нет, — наставительно сказал я. — Мы их не обошли. Мы их разминировали. Потому что когда мы вернулись на следующий день с ежом Барбекю, мы все ямы засыпали, все лески убрали, все вёдра отнесли к помойке, а сетку смотали и отдали мышке Зине — она из неё гамак сделала.
— И клубнику съели?
— И клубнику съели. Всю. С боем. Потому что на четверть ягоды мы поссорились с Борей, кто больше съел, потом помирились, потом поделили остатки по справедливости — ему больше, потому что он больше ростом, мне вкуснее, потому что я командир.
— А что Боря говорил про мину? Вы же говорили «Барсук-сапёр», а про мину ничего не было.
Я улыбнулся.
— Мина была внутри Бори. В его голове. Он думал, что клубника заминирована так, что нельзя подойти. А оказалось — можно, если думать. И ещё — если рядом есть кот, который сказал: «Боря, не ссы, я с тобой». Вот и вся наука.
— А вы бы пошли через поле, если бы он не предложил забор?
Я задумался.
— Пошёл бы. Но обратно — уже нет. Потому что вторую леску я бы точно не заметил. А Боря — заметил. Он же барсук. У него нюх на опасность. Просто иногда этот нюх отключается, потому что хочется ромашку понюхать или ведро на себе протащить.
— Он странный, — сказал Рыжик.
— Он не странный, — ответил я. — Он — барсук. А барсуки все немного сапёры. Потому что каждый день копают землю и не знают, что там, под землёй, — клад или какашка. И это и есть наша жизнь. Не знаешь, что под лапой. Но ты всё равно копаешь. Потому что ты — солдат. А солдаты не спрашивают «что там?». Они спрашивают «куда копать?».
Рыжик свернулся клубочком у моей лапы.
— А клубника была вкусная?
— Была, — вздохнул я. — Особенно та, которую я съел тайком от Бори, пока он спал. Но ты это не записывай. Это секретная информация.
— Никому не скажу, — пообещал Рыжик.
А я посмотрел на небо. Там, за гаражами, садилось солнце. А где-то под землёй сидел Барсук Боря и, наверное, снова копал. Или уже спал. Или думал, какую бы ещё ромашку сорвать. И мне вдруг стало тепло. Потому что даже у самого нелепого сапёра есть одна суперсила: он никогда не бросает друга на минном поле. Даже если мин там нет. Даже если поля нет. Даже если друг сам — мина. Он просто идёт рядом и копает.
Глава 4. Генерал Хомяк Хрум — штабной стратег, который боялся муравьёв
— А теперь, салага, — я важно расправил усы, — я расскажу тебе про самого храброго труса из всех, кого я знал. Про генерала Хомяка Хрума.
Рыжик перестал чесать лапой за ухом и вытаращил глаза.
— Хомяк? Генерал? Но хомяки же маленькие и пухлые. Они в норках сидят и зёрнышки жуют.
— А вот и нет, — возразил я. — Бывают хомяки, которые командуют армиями. Бывают коты, которые спят на диване и никому не нужны. И бывают мыши, которые строят бункеры из спичечных коробков. Война — она не по размеру, она по духу. Запомни это раз и навсегда.
Хрум появился в нашем отряде при совершенно дурацких обстоятельствах. Мы тогда держали оборону возле трансформаторной будки. Место было стратегическое: тёплое, сухое, рядом помойка, а с другой стороны — труба, по которой можно было уйти в подземелье к кроту Шурше. Идеальный штаб. Мы уже повесили табличку «Посторонним вход воспрещён. Кусаются десантники, а также барсуки с похмелья».
И вот однажды утром я выхожу на обход — и вижу: у входа в штаб сидит… шарик. Коричневый, пухлый, с маленькими ушками и огромными щеками. Сидит и трясётся. Глаза закрыты. Лапки сложены как у молящегося.
— Ты кто? — спрашиваю.
— Я… я… Хрум, — пискнул шарик. — Хомяк. Меня… выгнали. Из норы. Муравьи пришли.
— Муравьи?
— Большие. Чёрные. Много. Они… у них лапки… и… — Хрум вдруг зарыдал так громко, что с трансформатора слетела ворона.
Я, признаться, растерялся. Крики, вопли, военные действия — это я понимал. Но чтобы здоровый хомяк плакал из-за каких-то муравьёв? Это было выше моей боевой подготовки.
— Так, — сказал я строго. — Прекратить истерику. Ты кто — боец или мокрая тряпка?
— Боец, — всхлипнул Хрум. — Я бы хотел. Но у меня лапки тонкие и я боюсь букашек.
— Дверь штаба видишь?
— Вижу.
— Заходи. Будешь у нас стратегом. Стратегам букашки не страшны, потому что они сидят на карте и водят лапкой.
— А если букашка заползёт на карту?
— Тогда мы её сдуем, — пообещал я. — Вместе. Всем отрядом.
Хрум зашёл. И началось. Честно скажу: лучше бы он остался под дверью. Потому что хомяк оказался… как бы это помягче… чокнутым гением. Он расстелил на земле лист лопуха, взял уголёк и начал рисовать карту. И нарисовал такое, что я чуть не выпал из шкуры. Там были все гаражи, все помойки, все трубы, все кусты, все кочки, все лужи. С точностью до сантиметра. Я потом проверил — он ни разу не ошибся. Оказывается, Хрум до муравьёв был топографом. Он два года ползал по пустырю, измерял всё своим хомячьим шагом и зарисовывал.
— Вот здесь, — ткнул он лапкой в кучу мусора, — спрятана консервная банка с испанскими шпротами. Я её нюхал во время рекогносцировки.
— С какими? С испанскими? — облизнулся Барсук Боря.
— С испанскими. Они красные, в масле. Но до них нельзя добраться.
— Это почему? — спросил я.
— Потому что вокруг банки — вражеская территория. Королевство крысы Люции. Семь бойцов, включая самого короля. Они едят всё, что находят, и никого не подпускают.
— Берём банку штурмом! — заявил ёж Барбекю, выкатываясь из-под куста. — Я — иголками вперед! Они наколются, расстроятся и убегут!