Отряд вернется без потерь. Часть первая.

Прими мои соболезнования. Нам будет не хватать Романа Андреевича.

Люба».

Константин, прерывисто вдыхая зловонный и сырой воздух блиндажа, сжал кулак и легонько стукнул им по столу, чем привлек внимание Анатолия.

– Что такое, товарищ сержант? – ехидно улыбнулся Морозов в слабом свете лампы-коптилки. – Любовь вышла замуж за летчика?

– С чего бы это она должна выходить за него замуж? – равнодушно ответил Воскресенский, привыкший к поддевкам подчиненного.

– Элита армии. Лучшая форма, лучший паек, высокое денежное довольствие. Женщины их очень любят.

– И они любят женщин. У них это взаимно.

– Эх, жаль, что я не летчик! Представляешь, какого это – управлять боевой машиной! Хотел бы я сидеть за штурвалом!.. – воодушевленно продолжал говорить Анатолий, глядя на потолок блиндажа. – Лететь над землей, оставляя в небе след, что растворится в небесах, или слиться с великим и непостижимым, бросив к чертовой матери свою жизнь, пикируя на немецкую сволочь!

– Не надо мне тут сказки рассказывать. Ты просто коньяк хочешь, вместо водки.

– Герой Советского Союза Морозов Анатолий Андреевич, – мечтательно произнес юноша. – Красиво звучит, правда?

– Красиво, – ответил Константин. – Главное, чтобы не посмертно.

Морозов закатил глаза, а Воскресенский тихо рассмеялся, покачав головой, и посмотрел на свои карманные часы. Через час, когда вернется Алексей, которому он разрешил помочь другому отделению похоронить тела солдат, сражавшихся в этом районе пару месяцев назад, нужно будет проверить состояние оружия и подготовить всех к утреннему наступлению, но пока у него было свободное время, сержант решил написать письмо своей невесте.

Люба послала ему много теплых и добрых слов, но в ответ получила только молчание, отчего Константин устыдил себя и сильно разозлился на себя за невнимательность к любимой девушке. Но как же приятно ему было осознавать, что невеста все еще думает о нем, что он не стал для нее чужим и что она смогла пробудить в нем те же нежные чувства, что и раньше. Эти мысли вдохнули в командира уверенность и надежду, что однажды они встретятся вновь и смогут заполнить пустоту в сердцах друг друга, обретя настоящее счастье.

Немного подумав над содержанием своего письма, он принял удобную позу и принялся красиво выводить на тетрадном листе:

«Любушка!

Прости меня, если ты подумала, что я забыл о тебе или нашел себе фронтовую жену – все это женские глупости. В свое оправдание хочу сказать, что я никому не писал писем, потому что у меня не было ни одной свободной минуты с того момента, как мы выгрузились в Коломне, затем перебазировались в Зарайск и оттуда эшелонами отправлялись на фронт через Ярославль.

Ты в прошлом письме спросила, не заболел ли я. Спешу ответить: единственным моим недугом является сильнейшая тоска по тебе. В остальном жив-здоров. Передай большой привет штурману Леночке и поблагодари её за присланный сахар (интересно, где она его раздобыла?). Здесь без сладостей нам действительно приходится несладко.

Большое спасибо, милые подруги, за ваши нежные чувства к нам! Напишите, в чем нуждаетесь, я тоже вам что-нибудь вышлю. Только не смей утаивать о своих нуждах, Люба! Я бы отдал своей ненаглядной невесте все вокруг, если бы оно мне принадлежало. Ничего для тебя не жалко!

Ты сетовала на тяжелые сапоги, в которых неудобно танцевать под старый патефон, и говорила, что неудачно сделали укладку для фотографии – не переживай. Даже будь твои волосы такими же коротко остриженными, как у меня, я все равно считаю и буду считать тебя прекраснейшей женщиной на всем белом свете! А когда ненавистная зараза будет побеждена окончательно, мы обязательно купим тебе изящные туфли, легкое нарядное платьице и все-все, что твоей душе угодно. Честное слово! Потом будем сидеть вдвоем на крылечке нашего деревенского домика под ласковым солнцем и вместе прочитаем все книги, которые сейчас читаем порознь.

Ты говоришь, что о своей работе можешь рассказать на много листов… Пиши обязательно! Весточки и посылки от тебя – единственное, что спасает меня этой холодной зимой. Ты же знаешь… Отец погиб. Я остался совсем один.

Иван Матвеевич дал мне указание: «Говори что-то настолько особенное, что смогло бы порадовать и успокоить близких». Он умный человек, умеет правильно и в нужный момент согреть словом. Меня такому не научили, поэтому я даже не знаю, что тебе такого обнадеживающего написать.

Недоедаю, недосыпаю, получаю жалованье – все одно и тоже, радует только, что товарищи живы и сидят со мной в блиндаже. Толя безобразничает, иногда дерзит, зато боя он нисколько не боится, и я точно уверен, что его не отправят в штрафроту с пометкой: «Трус и паникер». С Герой мы часто вспоминаем Зимнюю войну. Сейчас, к сожалению, в силу некоторых обстоятельств он стал довольно угрюмым и неразговорчивым. Я делаю все возможное, чтобы подбодрить его, но ничего не получается.

А Лешка наш… Все окружающие так любят Хрусталева за сердечность, мягкость характера, за светлую печаль на лице и безмерную доброту. Мне бы очень не хотелось пускать мальчишку в гущу кровавых событий, но от меня ничего не зависит, хотя я оберегаю его, как могу.

Утром мы перейдем в наступление.

Сегодня был у бледного командира взвода, доложил обо всех проблемах, а когда я вышел от него и пошел в сторону нашего блиндажа, у меня на сердце стало так тяжело, что даже пришлось согнуться. Признаться честно, предчувствия тревожат меня, и я не стану притворяться, будто все спокойно. Нет, дело вовсе не в страхе перед самим боем. Судьба распорядилась так, значит, будем действовать соответственно обстоятельствам. Возможно, вскоре увидишь меня и ребят в каком-нибудь издании – нас недавно запечатлели на фотоснимке.

Любаша… Береги себя, пожалуйста. Ты же у меня такая хрупкая (не обижайся!). Не ищи смерти, которая отличалась бы от других смертей. Не лезь в пекло артиллерии. Ты говоришь, что пули тебя не возьмут, а для прожекторов ты невидима, но это не так. Фортуна не любит играть с одним человеком очень долго. Если я перестану отвечать на письма и ты, моя хорошая, останешься одна, то не дай летчикам одурманить тебе голову. Им же только красивых женщина подавай! Они, может быть, элита армии, но в личном общении почти все – хлыщи и пижоны, как моряки!

Передавай своей маме и моему шурину Сашке привет. Скажи, что обязательно привезу ему трофейные немецкие часы, как договаривались! Обнимаю и целую тебя! Обещаю, что буду писать так часто, как это будет возможно.

Твой любимый и будущий муж

Костя».

Воскресенский вертел в руках письмо от Любы и глупо улыбался, когда в блиндаж, отряхиваясь от снега, вошел Георгий Иосифович и молчаливо всем кивнул.

Ефрейтор был рослым, широкоплечим мужчиной тридцати лет, имевшим крупное лицо, на котором сильно выделялись нос с горбинкой и темные глаза под полузакрытыми веками с длинными, густыми ресницами. Словом, не зная его имени и глядя на него, не возникало никаких сомнений, что в нем течет грузинская кровь. Взгляд Георгия был пронзительным и тяжелым, речь отличалась эмоциональностью, а у окружающих он имел репутацию сильного и волевого человека, любившим поиграть «Шах-бой». Однако в последнее время он пребывал в тишине и одиночестве, стоял возле землянки, о чем-то думал, почти не спал и был очень переутомлен, что злило Воскресенского, который беспокоился о его самочувствии.

– Товарищ Капанадзе! Неужели пришло время сменять часовых? – весело обратился Константин к угрюмому подчиненному, севшему на нары напротив Анатолия. – Доложите обстановку снаружи!

– На улице тихо и очень холодно. Только иногда откуда-то издалека доносятся взрывы, стрельба. Самолеты летают… Ничего нового, – пропыхтел Георгий. – Кстати, слышали, во втором отделении кто-то подрался. Интересно, что случилось?

– Да все то же – из-за женщины или денег, – ответил Морозов и махнул рукой, а затем посмотрел на улыбающегося Воскресенского и прибавил: – Хоть кто-то довольный в этой богадельне и не думает о завтрашнем дне. Счастливый человек!

– А что о нем думать? Все и так известно, – флегматично ответил Константин, складывая треугольником свое письмо. – Артиллерийская подготовка начнется завтра утром в половине десятого, после чего мы нанесем удар по гитлеровцам с левого фланга и прорвем оборону на западном берегу реки Волхов. Главное не забывать – этот обороняющийся сброд будет пропускать нас через промежутки между своими узлами сопротивления и, отрезав первый эшелон от последнего, начнет атаковать с тыла и во фланг. Необходимо действовать быстро и решительно, иначе рискуем попасть в ловушку.

– Костя, а как думаешь, разумно ли начинать наступление заранее, когда у нас проблемы с боеприпасами? – негромко спросил Георгий, не отрывая взгляда от пола и нервно перебирая в руках ушанку. – Ведь наша армия еще не успела полностью сосредоточиться… Что говорил командир взвода?

– Считаю, что приказы не обсуждаются, – коротко ответил Константин, с силой сжал зубы, отчего на скулах у него вздулись желваки, а после, нервно откашлявшись, тихо прибавил: – Командир взвода сказал, что если враг побежит, то наше положение не будет представлять опасности, при условии, что поставка оружия не задержится.

В блиндаже повисло тяжелое молчание, прерываемое лишь шмыганьем носа Ивана Матвеевича, только что пришедшего с улицы и устроившегося на нарах рядом с Морозовым.

«Поверили?.. – подумал Константин, нервно постукивая пяткой по доске на полу. – У нас-то не все так плохо, на самом деле… Может, до утра еще успеют все окончательно наладить».

Воскресенский незаметно бросил быстрый взгляд на Георгия. Тот пристально и мрачно смотрел на командира неподвижным взглядом из-под тяжелых кустистых бровей, и, похоже, понимал, что сержант намеренно приврал, стремясь предотвратить ненужную панику среди молодых бойцов накануне предстоящего наступления.

Мысли Константина беспорядочно метались в поисках выхода из надвигающегося тупика еще с того момента, как он ушел от подвыпившего командира взвода Фролова, который проболтался, что армейская артиллерия 2-й Ударной армии вместе с гвардейскими дивизионами еще не прибыла, не сосредоточилась авиация, не прибыл автотранспорт, не накоплены запасы боеприпасов, и имеется напряженное положение с продовольствием, фуражом и горючим. Сержант прекрасно понимал, что дискуссии между товарищами ни к чему хорошему не приведут, потому что все это в конечном итоге закончится очередным изнурительным спором.

Нарастающее беспокойство сдавливало его голову, словно тугой металлический обруч, мешая задуматься о главном – как бы поступил отец, оказавшись в подобной ситуации? Но даже при огромном желании Константин уже никак не мог обратиться к нему с вопросом. Остающиеся в памяти детские воспоминания – рассказы отца о фронтовой службе, строгие наставления, воспитанная с малых лет привычка соблюдать дисциплину и порядок – казались теперь лишь призрачным отголоском безвозвратного прошлого.

– Георгий, ты веришь в приметы? – внезапно спросил Анатолий, очевидно желая переключить внимание ефрейтора на себя. – Например, Иван Матвеевич бережно хранит патрон из первой полученной обоймы.

– Армия должна оставаться эффективной боевой силой, а не зависеть от бессмысленных традиций, ритуалов и суеверий, – процедил сквозь зубы Капанадзе. – Мой паспорт смерти лежит в кармане, фотографий и стихов не ношу, встаю с правой ноги.

– А еще я ношу с собой часы товарища, погибшего в Первой мировой войне, – прибавил Лебедев. – Так что все относительно.

– Ну вот, видишь! Жив наш дед! Только глухой и хромой, – ухмыльнулся Георгий. – Но это уже биологические причины.

– Вы оба привлекаете к себе внимание смерти. Мы погибнем из-за вас…, – тихонько сказал Морозов сощурив глаза. – Не боитесь выстрела по себе не услышать?

– Не боюсь, – жестко ответил Капанадзе и захрустел пальцами. – А что насчет тебя?

Константин перевел взгляд на заерзавшего на своем месте Анатолия, который явно боялся показаться трусом перед взвинченным товарищем и нервничал, вероятно, раздумывая, отшутиться от вопроса или ответить серьезно.

– Страшно мне, – на выдохе ответил юноша и опустил голову. – Я хотел бы снова увидеть свою бабушку, к счастью, она все еще жива.

Капанадзе мгновенно подскочил, схватил юношу за грудки и начал сильно трясти. Морозов попытался нанести ответные удары, но в завязавшуюся драку немедленно вмешались Константин, удержавший Георгия, и Иван Матвеевич, вставший перед Анатолием.

– Слушай, щенок, подохнешь утром под артобстрелом – я лично праздничный стол накрою, понятно!? Замучил всех своими шутками! – кричал ефрейтор, отчаянно пытаясь вырваться из крепких рук командира отделения. – Костя, пусти меня! Дай набить этому негодяю его самодовольную рожу!

– Хватит! – гаркнул Воскресенский, оттолкнув друга к выходу из блиндажа. – Толя не виноват твоей трагедии!

Окинув взглядом всех присутствующих, Капанадзе поправил полушубок, плюнул себе под ноги и вышел на улицу. Константин, несмотря на свою вялость и желание набраться хоть каких-то сил, не мог оставить ссору неразрешенной, поэтому последовал за своим заместителем, предварительно погрозив Морозову кулаком.

Сержант нашел ефрейтора, задумчиво глядевшего в небо и глубоко затягивающегося сигаретой. Он выпускал густые клубы дыма изо рта и носа, иногда закрывал глаза, ловя лицом легкий ветерок, и вздыхал так тяжело, словно все несчастья мира легли на его плечи. Вокруг была только лесная глушь и темная ночь, над головой мерцали звезды, в небе сияла молодая луна, а где-то далеко гудели самолеты, приближаясь к линии фронта.

– Не серчай на Морозова. Что страшного в задиристом нраве? Все его шутки – это отдушина, – дрожащим голосом заговорил Константин, стуча зубами и переминаясь с ноги на ногу, а после спросил: – Гера, скажи прямо, как тебе помочь? Уже несколько суток ты места себе не находишь.

– Сын полка, не знающий своих родителей, никогда не познает горечи их утраты. Ничем ты мне не поможешь, – ответил Капанадзе, не смотря в сторону Воскресенского. – Кто я теперь без дома и родных?

– Ты друг, товарищ, мой названный брат. А дом твой еще держится и за него нужно сражаться, чтобы он выстоял.

Ефрейтор покачал головой, в его глазах мелькнуло отчаяние, но в последнюю секунду он сумел взять себя в руки, и на его лице появилась его обычная холодная усмешка.

– К кому возвращаться с грядущей победой? Никто не пришлет посылки, никто не спросит, как мои дела. Каждый вечер перед сном шепчу: «Мама, если ты слышишь, пришли хоть пару строчек», а она молчит, – откашлявшись, продолжил Георгий. – Впрочем, это все пустое, ты все равно не поймешь… Костя, у нас двое необстрелянных курсантов, толком не умеющих воевать, еле оправившийся старик и нехватка четырех бойцов – вот что должно тебя реально тревожить, а не мое самочувствие.

– Мне их всех расстрелять теперь? – рассерженно ответил уставший сержант. – Вспомни-ка, какими мы сами были при наступлении на Выборг в сороковом году! Как выжили – непонятно! Я свою работу выполняю – даю им знания, умения и навыки в дополнение к уже пройденной усиленной лыжной подготовке в Пугачеве. Что ты еще хочешь?

– Этого недостаточно. Многие не понимают очевидного: лучше послать новичков вперед, чтобы отвлечь гитлеровцев, потому что сейчас их обучение – пустая трата времени.

– Но их же всех поубивают!

– Такие ветераны, как мы с тобой, смогут проникнуть в тыл врага с наименьшими потерями. От нас больше пользы.

– Может, тебе с таким предложением в штаб обратиться? Скажи, что Веденичев без тебя не справляется, глядишь, может до заместителя командира бригады повысят. И вообще, Гера, ты устал и несешь полную ерунду. У нашего соединения хорошая боеспособность! По большей части она сформирована из курсантов военно-пехотных училищ и личного состава подразделений, прибывших из госпиталей.

Внезапно в лесу под чьими-то ногами захрустел ледяной снег, и между деревьями появилась запыхавшаяся фигура, которая вела себя так, словно заблудилась. Воскресенский и Капанадзе схватили оружие и пригнулись.

– Разведка вшивых фрицев? – прошептал Георгий. – Уроды! Они же ненавидят работать по ночам!

– Носится между деревьями, будто потерялся. Сейчас узнаем, кто это, – ответил Константин, следя из окопа за тенью в лесу, а затем надрывно выкрикнул: – А ну, стоять! Руки вверх!

Незнакомец тут же бросился куда-то в сторону и упал в снег, а из блиндажа выбежали Иван Матвеевич с пистолетом-пулеметом в руках и Анатолий, который попытался пойти в атаку и вылезти из окопа, но был схвачен командиром отделения за шиворот и сброшен вниз. Из-за кустарника никто не появлялся, при этом продолжали доноситься возня и приглушенные жалобные звуки.

Сержант хлопнул ладонью по лбу, взглянул на карманные часы, показывающие ровно восемь часов, затем перекинул винтовку обратно через плечо и обратился к озадаченным товарищам:

– Это Алеша заблудился. Он же помогал хоронить найденных неподалеку бойцов, а я, дурная голова, растерялся… Привык, что под Выборгом каждую ночь ходили отряды финских лыжников…

Константин устало выдохнул, мечтая о завершении долгого дня, затем переглянулся со своими подчиненными, приказав им следовать за ним, вылез из окопа и осторожно направился к тому месту, где скрывался Алексей.

– Хрусталев, выходи! Здесь свои! – воскликнул Морозов, проваливаясь в сугробы. – Божий одуванчик!..

Сержант вместе с отделением окружил кустарник и наблюдал, как молодой человек стоял на колене, прижимая к себе ППШ сильно жмурился и едва дышал.

– Лешка, ты чего здесь возишься и не отзываешься? Хоть бы оповестил, что это ты, – весело сказал Воскресенский и присел на корточки. – Шуму поднял, ого-го! Мы даже подумали, что гансы опередили нас и прибыли первыми перед нашим наступлением.

– К-константин Романович!.. Это вы!.. Как же хорошо, – промямлил перепуганный рядовой, смотря на мужчину честными, светлыми глазами на выразительном лице. – Я успел спрятаться. Думал, буду стрелять!.. Так эту дуру заклинило!

– Завтра наступление… Господи, помоги нам всем, – сказал Георгий, махнул рукой на сослуживцев и направился обратно в окоп, пробормотав напоследок в сторону командира отделения: – Хорошая, говорит, боеспособность, тьфу!

Анатолий помог Алексею подняться, радостно хлопнув его по спине, и пошел с ним вслед за Капанадзе. Константин и Иван Матвеевич тем временем остались стоять между молодыми елочками и смотрели им вслед.

Лебедев что-то спросил, но мысли сержанта о том, что сегодня он, возможно, в последний раз видит своих товарищей, заглушили голос старика. Да и что сержант мог бы ему сейчас ответить? Что можно было сказать друг другу, когда все, что им, возможно, предстояло сделать, – это умереть ранним, безрадостным утром седьмого января?

Константин хотел бы на всякий случай попрощаться с ребятами, поделиться с ними своими сомнениями и переживаниями, услышать напутствия Ивана Матвеевича, молитвы Алексея, ворчливые речи Георгия и забавные деревенские байки Анатолия, чей смех неизменно наполнял душу теплом и спокойствием, ведь каждая лишняя секунда, проведенная рядом с его товарищами, приносила счастье, без которого все остальное теряло ценность. Однако он понимал, что отделение нуждается в последних минутах покоя, чтобы подготовиться к неизбежному испытанию и осмыслить собственную жизнь перед тем, как беспощадная дорога войны поглотит каждого из них, поэтому Константин принял решение никому не докучать разговорами и позволить каждому провести оставшееся время в тишине и собственных мыслях.

– Я не могу смотреть на старые фотографии, – неожиданно подал голос Лебедев, не оставляя Константина одного на морозе. – Не знаю почему, наверное, потому что ищешь живых людей, а находишь одни лишь воспоминания… Молодые парни, друзья, братья стояли рядом со мной. Казалось, впереди у них целая жизнь. Была.

– В строю остаются те, кому помогают держаться за жизнь, – с нарочитой уверенностью и спокойствием в голосе отозвался Воскресенский, вымученно растянув губы в широкой улыбке. – Я понимаю, к чему вы клоните, Иван Матвеевич, но не путайте черную полосу с концом дороги. Отряд вернется без потерь.

Старик горько улыбнулся, слегка наклонив голову и прищурив один глаз, словно догадывался, какой мрачный монолог проговаривал внутри себя Константин, а затем, переведя взгляд на глубокое темное небо, загадочно произнес:

– Отделение, сынок, отделение…