Отряд вернется без потерь. Часть первая.

ГЛАВА 4

14 января 1942 г.

Зимнее солнце, краснея, опускалось за верхушки мягко покачивающихся деревьев, по тропинке между которыми медленно шли командиры отделений Воскресенский и Чернов и задумчиво обсуждали судьбу пехотинцев, дошедших только до середины Волхова и павших замертво от вражеского огня.

Александр Сергеевич, бывший председатель колхоза – невзрачный, быстрый и словоохотливый мужчина, – решительно пресекал попытки Константина, знавшего одну из ключевых причин отхода войск обратно, вставить хотя бы одно слово. Поэтому Воскресенскому оставалось только задумчиво оглядываться по сторонам, щурясь от солнечного света, отражающегося от снега, и время от времени кивать в знак согласия.

– Хорошо, что начался снегопад. Он скрыл нас, и мы смогли отступить обратно на линию обороны, – сказал Чернов и принялся тереть покрасневшие нос и щеки. – В общем, во всем остальном виновата погода. Открытое пространство замерзшего Волхова, сугробы в полтора метра, мороз минус тридцать. Дышится тяжко, глаза слезятся, руки дубеют, горло дерет от стылого ветра, думаешь только о том, чтобы у костра или буржуйки погреться. Самое интересное – никто не жалуется. Грунт промерз почти на метр, а личный состав продолжает прилагать все усилия, ковыряя его ломами и лопатами, чтобы соорудить укрытия!

– Это твоя точка зрения, что виновата погода, а другие солдаты и офицеры с тобой не согласны, – быстро сказал Константин, наконец прервав непрекращающийся монолог Александра. – Сегодня у меня сильно болело раненое плечо, перед рассветом мне пришлось отправиться в полевой медпункт полка. Туда доставили несколько мужиков из шестой батареи артиллерийского полка триста двадцать седьмой стрелковой дивизии и готовили к эвакуации. Пока ждал, когда освободятся врачи, поговорил с ними. Одной из причин провала наступления стало то, что подразделениям были выданы новые телефоны TAT, которые не были рассчитаны на дальнюю связь, в результате чего огневые позиции просто не слышали, что им командовали с наблюдательных пунктов.

– Тьфу!.. – изумился второй командир отделения, широко раздувая ноздри хрящеватого носа. – И как решить эту проблему? Послезавтра наступление.

– Думаю, что связисты уже занимаются разрушенными осенью немецкими линиями. Всяко должны были остаться алюминиевые провода, которые можно использовать. Связь восстановят, не волнуйся, – ответил Воскресенский и, усмехнувшись, прибавил: – Приказ есть приказ, а мы что-нибудь придумаем.

– Кстати, ты же был у взводного? – поинтересовался Александр. – Как он тебе?

– Якушев? Сволочной тип! – сквозь зубы ответил Константин, с силой поправляя ремешки своего вещмешка. – Его только назначили, а он уже просто надоел своими мелкими придирками. Вместо того, чтобы орать о том, что оторвет мне башку, лучше бы придумал, как поправить дело с боеприпасами! Мое отделение, конечно, поднимется в атаку даже с одними винтовками в руках, да что там… на кулаках драться будут, если придется! Но мы только рассмешим этих свиней на другом берегу такой атакой! Я Якушеву сегодня высказал прямо в лицо все, что о нем думаю, а в следующий раз, наверно, морду набью.

– Ты?! Как же он смог вывести из себя такого флегматичного человека?

– Это принеси, туда отнеси, здесь сбегай, вот это оттащи вообще в другое место! Я даже позавтракать не успел! Пока с делами разобрался, пока на полевую кухню пришел, а мне там в шутку говорят: «А щи закончились, товарищ сержант!». Старшина, который за кормежку ответственный, подсуетился, когда увидел, с каким недовольным лицом я жую какую-то лепешку после основного приема пищи и запиваю ее желудевым кофе, и предложил консервированную горбушу в собственном соку. А я этой горбушей так объелся один раз, что отравился, и видеть ее больше не могу! Ух! Что-то я сегодня разбесился, хотя еще даже не вечер. Мне еще Алешку к награде надо представить, а этот… этот… нехороший человек даже слушать о подвиге моего подчиненного не стал!

– Ну и дела. Вот во второй роте Волошин, такой же, как Фролов – да упокоится тот с миром, – у него ежели курица во дворе пробежит – он ей орден даст, – задумчиво ответил Александр, почесывая бордовый нос мизинцем. – Повезло тебе. Все отделение выжило. У меня двоих убило. Остались на Волхове лежать, не забрать их. Ты видел, как были оборудованы наши оборонительные позиции? Окопы, чтобы стрелять с колена, навесы для штабов, и совершенное отсутствие каких-либо заграждений. Все впопыхах сделано. Говорят, в дивизии средств связи не хватает.

– Привезут все… Чернуха, не суетись. Обязательно все привезут! Такая операция намечается!

– Знаешь из-за чего Соколова на Клыкова поменяли? Ходят слухи, что некоторые командиры частей обижались на поверхностное руководство Григория Григорьевича.

– Ты видишь на моих плечах офицерские погоны? Откуда мне знать о таких подробностях? Соколов лично меня никоим образом не обидел, а его лихие бумажки всегда вызывали только смех. Что там наверху происходит… какое нам дело? Главное, чтобы вовремя доставлялось все необходимое.

Константин остановился и посмотрел в сторону траншеи своего отделения, из которой доносились разговоры и редкий смех, а снаружи, опершись спиной о дерево, дремал Алексей.

Сержант находился в совершенно расстроенном состоянии из-за того, что отделение мало что выполнило из того, что было поручено, и хотя Константин по натуре был добродушным человеком, он мгновенно стал чернее тучи и решил, что если он и дальше будет видеть в своих подчиненных только хорошее, им точно не удастся продвинуться дальше Волхова.

В детстве Воскресенский был известен всем сослуживцам своего отца как хулиганистый мальчишка, который никогда не уклонялся ни от одной драки, что воспитало в нем бойцовский характер и вечное желание показать всем окружающим, кто он такой и чего стоит. Нежелание солдат подчиняться особенно ранило сержанта, поскольку, несмотря на свою природную доброту и терпимое отношение к некоторым слабостям подчиненных, он воспринимал себя в первую очередь как командира, заслуживающего уважения не только званием, но и своей постоянной заботой о благополучии отряда и готовности прийти на помощь каждому бойцу.

– Ладно, Чернуха, встретимся еще, – сказал Воскресенский, пожимая руку сослуживцу. – Рад был поболтать один на один.

– А как я рад! Тебя же черт знает, когда можно вот так подловить! Вечно где-то ходишь, что-то делаешь и выясняешь, – радостно ответил Александр и широко улыбнулся, обнажив неровные желтые зубы, и добавил: – Если вдруг узнаешь что-нибудь про Клыкова, дай знать, любопытно будет послушать.

«Что за сплетник, тьфу, аж противно! – подумал командир отделения, глядя вслед Чернову. – Договоришься когда-нибудь до того, что за тобой кто-нибудь придет. Какие же мы все разные здесь… одни стремятся избегать слухов и подозрений, другие активно распространяют вокруг себя тревогу и неопределенность».

Константин легко переносил женские сплетни, но терпеть не мог, когда мужчины предавались пустословию рядом с ним. Он считал, что от пустой болтовни нельзя ждать ничего хорошего, кроме вреда, и, общаясь с другими солдатами, все больше видел себя вдумчивым, добросовестным офицером, в отличие от них. И чем больше он убеждался в собственных достоинствах, тем заметнее становилась разница между ним и большинством окружающих его людей, что его не очень радовало.

– Всем, кто спит, – смирно! – громко выкрикнул Воскресенский прямо в ухо задремавшему Алексею.

Юноша подскочил спросонья и чуть было не свалился в старую воронку от снаряда, но сержант успел схватить его за отложной воротник полушубка и, не разжимая пальцев, принялся трясти всполошенного подчиненного из стороны в сторону, отчаянно ругаясь:

– Хрусталев! Больные, кривые и косые покинули строй? Какого черта ты один тут находишься, так еще спишь?!

– К-константин Р-романович, я-я… – мямлил в ответ Алексей, будто бы стараясь собрать все мысли воедино после бодрого пробуждения.

– Думаете, на войну попали, так теперь можно делать все, что вздумается!? – продолжал командир отделения. – Когда я уходил, что вам четверым приказал!?

– Д-доделать п-подбрустверные укрытия, чтобы можно было спрятаться при артиллерийском обстреле и от авиации?..

– А вы что делаете? А!?

– Мы… Ребята… они…

– Вы роете себе могилу, Алексей! Живо за мной! Будете все вместе объясняться!

Воскресенский вдруг передумал заходить в блиндаж и, слегка отодвинув плащ-палатку, стал одним глазом разглядывать своих подчиненных, почувствовав, как в нос ему ударила удушливая струя махорки, вонь человеческого пота и легкий запах спирта.

Смурной Капанадзе перебинтовывал кисть и жаловался Ивану Матвеевичу, который внимательно слушал и задавал вопросы, время от времени сильно кашляя и отхаркивая мокроту в носовой платок.

– Ох уж этот Костя! Знаешь, кажется, о нем нельзя сказать ничего плохого, за исключением того, что он может быть излишне занудным и считает, что иногда лучше поступать так, как подсказывает ему сердце, а не так, как написано в официальных документах, – сказал Георгий. – Вот зачем учиться рукопашному бою, когда у нас есть оружие и гранаты? Даже саперная лопатка – это уже не пустые руки!

– Мне следовало бы сказать спасибо Фролову, что у нас командует Воскресенский, а не ты, – снисходительно ответил старик севшим голосом. – Патроны и гранаты кончатся, пулеметы заклинит, лопатка потеряется, и что ты будешь делать? Рукопашный бой – это поединок глаза в глаза, и если дрогнешь, то наверняка умрешь. Либо ты убиваешь врага, либо он убивает тебя, иного не дано. Гер, ты же участвовал в Зимней войне, разве тебе не довелось столкнуться с мордобоем?

– Мне повезло гораздо больше, чем Косте, – рассказывал ефрейтор, слегка покачивая головой, словно сомневаясь в правдивости собственных слов. – Он успел поучаствовать в драке, едва избежал гибели, батальоном командовал, столкнулся с финской разведгруппой, которая взяла его вместе с группой бойцов в плен и заперла всех в сарае. Им каким-то чудом удалось выбраться оттуда и вернуться в расположение части. Представляешь, Матвеич, Воскресенский появился в штабе, когда его определили как без вести пропавшего. Костя стоял на пороге, со сдвинутой шапкой набекрень, весь помятый, грязный, усталый, но с автоматом в руках, а на немой вопрос удивленного командира коротко ответил: «Все в порядке. Был в плену. Курева не давали и песни петь не разрешали». Особисты потом долгое время проводили по нему проверку.

– Это неудивительно. У сотрудников особого отдела такая работа – никому не доверять. Он был в плену, а это значит, что враг мог работать с ним и неизвестно с какой целью отправить обратно в часть. Проверка должна была быть, – ответил Лебедев, убирая со стола гармонь-трехрядку. – Но, на самом деле, на Воскресенского глянешь, то сразу видно настоящего красного командира. Такой человек вам необходим, но, увы, вы его совсем не достойны.

Константин смутился от похвалы и даже слегка покраснел, но тут же взял себя в руки, вспомнив, что рядом с ним стоит Алексей, который прекрасно видит всю гамму его чувств.

Сержант гордо поднял голову, и его спокойное лицо стало еще красивее в косых, сверкающих лучах уходящего зимнего солнца. Привлекательность Константина происходила скорее не от внешности, а от внутренних качеств: честь русского офицера стояла для него превыше всего, направляя его жизнь путем доблести, мужества и душевной чистоты.

– Где вы гармонь-трехрядку успели добыть?.. – очень тихо поинтересовался Константин у Хрусталева, продолжая подглядывать за Капанадзе и Лебедевым.

– Один солдат отдал ее Ивану Матвеевичу на завтраке в знак признания за спасение. Но на самом деле это я вынес того мужчину из-под огня, а не наш старик…

Воскресенский перевел взгляд на Алексея, который опустил свои большие голубые глаза и начал вертеть в руках почерневшую от пороха ушанку, словно смущенный собственным признанием.

Сержант считал Хрусталева скромным человеком, который не задевал чувств других, не выделялся из толпы и не искал славы для себя – он просто честно выполнял свой долг и приказы, как мог. В отличие от большинства других солдат, даже во время своего обучения в Пугачеве он всегда все делал самостоятельно, не отлынивал от работы, а потому имел гораздо больше прав на похвалу, чем другие.

– А тебе еще кого-то удалось спасти? – специально уточнил Воскресенский, будто не зная ни о каком подвиге.

– Нет. Больше никого.

– Врешь.

– Я не люблю рассказывать о собственных благочестивых подвигах, товарищ сержант, – сказал юноша и встал по стойке смирно. – Важно хвастаться и воображать из себя кого-то – это не про меня. По соображениям совести я не мог оставить раненых. Особенно медиков. От медали откажусь.

– Ну уж нет. Делай с наградой все, что захочешь, когда получишь ее, но в твоем личном деле должна быть запись об этом подвиге, – ответил командир отделения и, секунду помолчав, прибавил: – Лешка, знаешь, однажды может случиться так, что меня не станет, поэтому хочу заранее выразить тебе благодарность. Я искренне горд тобой. Ты молодец, но не пытайся спасти всех и не беги под пули намеренно. Риск опасен, а результат слишком непредсказуем. Понял?

– Вы же командир! – воскликнул юноша, будто не услышав похвалы. – И должны всегда возвращаться обратно! Мы не справимся без вас! Георгий убьет нас всех…

– К нему можно приспособиться, – коротко ответил Константин. – Объясни-ка лучше, братец, почему спал у дерева?

– Георгий с Иваном Матвеевичем занимались укрытием и только недавно зашли погреться в блиндаж. Толя попросил покараулить, пока он в нужник сходит, но я не заметил, как уснул, а он так и не вернулся. Устал я сильно, да и холод собачий на улице, а накануне всю ночь не мог спать из-за храпа Георгия. Виноват, товарищ сержант. Больше такого не повторится.

– Ты здесь не при чем, – ответил Константин, с силой отдернул плащ-палатку в сторону и с силой сдернул плащ-палатку в сторону и в образовавшейся тишине, глядя на притихших подчиненных, громко и внушительно рявкнул, давно сорванным голосом: – Ну-ка, сволота, смир-р-на!

Георгий и Иван Матвеевич тут же ровно встали, держа пятки вместе, а носки врозь, выпрямили ноги, подобрали животы и развернули плечи.

– Вижу, вы начеку и не распускаетесь? – спросил Константин, прищурившись и уперев руки в бока.

Мужчины настороженно переглянулись и почти одновременно отрицательно покачали головами. Сержант внимательно посмотрел на них обоих, оценивая их реакцию, при этом его лицо оставалось бесстрастным, только уголки губ слегка приподнялись.

– Чего глаза выпучили, иуды? Страшно стало!? Весь блиндаж перегаром провонял – зайти невозможно, – продолжал ругаться Воскресенский, уже сердито поморщившись. – Вы почему сидите здесь, когда укрытия недоделаны?

– Товарищ сержант, работаем на износе! – отчеканил Капанадзе. – Раны ноют! Решили сделать короткий перерыв.

– Если раны ноют, нужно лежать в госпитале, Георгий, а не копать мерзлую землю своей культей! У вас товарищ пропал, а вы сидите и командира обсуждаете! Позор вам обоим!

– Это из-за Морозова здесь пахнет водкой, – прохрипел западающим голосом Лебедев. – Но он так и не вернулся.

– Куда делся?

– Мы не знаем. Он сбежал из блиндажа, прихватив с собой свою губную гармошку. Я походил недалеко от окопа, пока окончательно не раскашлялся, поискал его, но не нашел.

Командир отряда разозлился и, отдав Георгию, Алексею и Ивану Матвеевичу приказ достраивать укрепления, лично отправился на поиски нерадивого Анатолия, решив, что пришло время припугнуть его для острастки.

После некоторого времени бесплодных блужданий по лесистой и болотистой местности, где суровая зима сковала все болота и ручьи, сержант сначала услышал тихие звуки губной гармошки, а затем хриплый пьяный голос, поющий:

«Буду своей Лиде на ушко шептать,

Одеть кольцо на пальчик буду предлагать.

Лидка, хмурясь, скажет: «Толя, ты болван!

Мой жених уже давно – офицер Иван!».

Господин офицер выглядит уверенно

И медалькой на груди красуется намеренно.

Недоело в хате жить лишь с самой собой?

Будешь ему, Лидка, трофейною женой!

Вот приходит темень, полковник за порог,

Говорит: «Комбату плохо, что-то занемог!

Надо бы проверить, вдруг умрет сейчас?».

А сам у санитарки проводит целый час!

Господин офицер выглядит уверенно

И медалькой на груди красуется намеренно!

Знает старый демон в женском теле толк,

Лучше б наш полковник знал, как воюет полк!

Моя Лидка плачет, промокли все платки,

Поступает командир совсем не по-мужски!

И не чувствует полковник всей своей вины,

Очень тяжела судьба у фронтовой жены!».

Анатолий сидел один на пне, мял в руке кисет с табаком, подаренный девушкой, о которой он никому не рассказывал, и громко шмыгал носом – то ли от слез, то ли от холода.

– Что празднуешь, Толя? Предательство родины? – сквозь стиснутые зубы спросил Константин, подкравшись сзади, схватил молодого человека за черную копну волос и запрокинул его голову назад. – Чего ты на меня одним глазом смотришь? Чтобы лишний раз не напрягаться!?

– У меня, Костя, к… аждый день без пули в сердце – это пра-а-аздник, – промычал Морозов и улыбнулся уголком рта. – Эта жизнь такая горькая, что даже водка кажется сладкой. Я праздную свою маленькую победу над судьбой.

Константин окончательно обозлился и разорался благим матом, полагая, что явная наглость подчиненного – это уже не пощечина, а сильный удар под дых.

Он, как и все остальные, нуждался в поддержке, но не имел права требовать ее для себя и изо всех сил старался самостоятельно оправиться от всех несчастий, обрушившихся на него за последние несколько лет.

– Не дам порочить честь наших отцов и дедов, которые стали удобрением для земли в рощах! Вместо участия в наступлении ты отправишься на гарнизонную гауптвахту! – воскликнул сержант и за шкирку поволок по сугробам сопротивляющегося Анатолия, который хватался за каждый куст и дерево. – Следующее, что получит твоя бабушка, – это извещение по форме номер четыре!

– Зачем на гарнизонную гауптвахту?! – завопил Морозов и вырвался из рук сержанта. – Я же ничего не сделал!

– Будет приказ – будет и наказание. Ты пьян, еле стоишь на ногах и сражаться не можешь, а это значит – ты подводишь своих товарищей и меня в том числе!

– Нет! Я не хочу в штрафроту!

– А я не хочу, чтобы меня вывели перед всеми, зачитали приказ: «За неспособность обеспечить наступление – расстрелять!» и тут же на месте, на глазах у всех, привели бы приговор в исполнение! Мной был пройден трудный путь не для того, чтобы позорно умереть из-за твоей глупости.

– Позволь мне объяснить, Костя! Ты такой благородный, такой храбрый – и вдруг такой эгоист! Ты не можешь так поступить, – ответил молодой человек и, споткнувшись, рухнул плашмя в снег.

– Ага! Испугался, скотина, воевать на наиболее трудных участках фронта!? Вся твоя паршивая натура вылезла наружу, – зычно сказал командир, слегка ударил его валенком в бок и перевернул лицом к себе. – Кто из нас еще эгоист? Я хвалил тебя перед командирами, обивал им все пороги, лишь бы они написали на тебя хорошую боевую характеристику! Их уже просто тошнит от вида моей рожи! Я искал тебя в медпункте, хотя был ранен так же, как и ты, а ты снова нажрался как свинья. Я говорил всем, что тебя не отправят в штрафроту с пометкой: «Трус и паникер», но, видимо, сильно ошибся в своих убеждениях. Ты предатель! И обещания твои ничего не стоят!

Константин разочарованно поглядел на молодого человека, замолчал и крепко сплюнул в сторону.

Среди лесной тишины и тихих всхлипываний курсанта командир отделения услышал отдаленное карканье, после чего, прищурившись, посмотрел на небо и увидел кружащую над ними стаю воронов. Один из них приземлился на низкую ветку дерева, заглянул своими черными зрачками в ясные глаза Константина и закаркал на него.

Сержант почувствовал, как внутри у него что-то дрогнуло, и крепче сжал оружейный ремень на плече, вспомнив, как стаи ворон летали в небе над Карельским перешейком, а некоторые скакали по земле и выклевывали глаза погибшим солдатам из подразделений 7-й армии, которых не успели похоронить. Он также хорошо помнил, как тогда высказался один из его товарищей: «Дрянные птицы, никому не дают покоя. Предвестники несчастий, питающиеся разложением. Прилетят к тебе, Костя, немедля гони их от себя, иначе долго будешь блуждать и будешь обманут».

– Ты добычи сегодня не дождешься, так что убирайся отсюда, – сказал Воскресенский и махнул рукой перед птицей, которая напоследок еще раз каркнула, будто обозвала его. – Поганые каркуши! Чтоб вам пусто было!

Тем временем Анатолий лежал на снегу, раскинув руки и ноги, как убитый, которому уже ничем нельзя было помочь. Его веки опухли, белки глаз покраснели, волевой подбородок дрожал, грудь поднималась и опускалась от прерывистого дыхания, а из плохо зажившей раны на лице сочилась кровь.

– Что мне с тобой делать? – риторически спросил поуспокоившийся Константин, глядя на подчиненного сверху вниз. – Негодяй. Был бы ты у Чернова в подчинении или у Краснова, тебя бы еще в Ярославле с поезда сняли.

– Понимаешь, когда я учился, то представлял все по-другому. А вчера вернулся в нашу часть после медпункта, пришел в себя и понял, что… я умер там, на реке. Вместе со всеми остальными. Мне было так плохо, – шмыгая носом бормотал Морозов, растирая по лицу слезы. – Глаза закрою, вижу тела и убитого Фролова на красном снегу. Запах пороха разъедает нос, а голова сходит с ума от звуков стрельбы, разрывающихся снарядов, пролетающих самолетов в небе, многоголосого звериного вопля от боли и чьего-то пронзительного крика «У-рра-а-ааа!» перед атакой.

– Думал, что станешь героем, прославишься и будешь применять свои ценные курсантские знания на практике? Я тоже так считал, пока не увидел смерть вживую и не попал в эвакопункт в сороковом году. После этого начал жить здесь и сейчас, перестал себе что-то воображать, и наслаждаюсь каждым днем. Когда молод, считаешь, что впереди целая вечность, полная подвигов и славы, а потом оглядываешься назад и понимаешь, что самые важные победы были одержаны незаметно.

– Иван Матвеевич рассказывал, что страшно было в Первую мировую войну. Появились танки, их гусеницы давили мертвых и живых, стал применяться газ, топились подводные лодки с живыми людьми в закрытых отсеках, солдат убивали со всех сторон – с воздуха, на земле, с воды…

– У каждой войны свои ужасы, – ответил Константин, ненароком поглядывая на верхушки деревьев. – Когда мы с Георгием бились с финнами, был лютый мороз, и единственное, чего мы боялись больше, чем врага, – это обморожения. Иногда нам приносили хлеб. Он был таким деревянным от холода, что ломались ножи. Приходилось ходить к танкистам и греть его на моторе танка. Страшного на войне много, но и хорошего тоже ничуть не меньше. Я приобрел друга в лице Капанадзе, получил деньги, на которые купил Любке пальто, когда вернулся из госпиталя, еще… Подожди. Лебедев наконец-то что-то рассказал?

– Да, но больше про войну, а не про себя. Потом он начал меня успокаивать, гладил по голове, а я еще больше разрыдался. У него руки, как у моего отца. Большие, крепкие и теплые, – всхлипывая продолжал юноша. – Моя мама умерла при родах. Папка скончался, когда мне было около пяти. Он под лед провалился, промерз, заболел, оправиться уже не смог, и за меня взялась бабушка. Властная, своевольная, капризная женщина. Я всегда ее боялся. В военном училище чувствовал себя более свободным, чем с ней… Но она не бросила меня, вырастила, отправила учиться, и за это я ей благодарен.