Вне закона и любви

Пролог

Зеркало было огромным — в человеческий рост, но казалось великанским: в нём отражался кто-то чужой. Я сидела неподвижно, как статуя, и смотрела, как чужие руки укладывают мои волосы. Слёз больше не было. За три месяца я свыклась с мыслью, что стану женой человека, которого ненавижу всей душой.

Рука сама легла на живот, скользнула по ткани халата — словно пыталась защитить крошечное чудо, единственное, что осталось от моей прежней жизни.

— Мисс… Можем приступать к макияжу? — тихо спросила девушка лет тридцати. У неё были мягкие черты лица, спокойный взгляд, но держалась она настороженно. Здесь всем запретили болтать, сочувствовать, задавать вопросы. Только работать и уходить.

— Да. Конечно, — равнодушно кивнула я.

Пока кисточки скользили по коже, в голове крутилась одна мысль: три месяца прошло с того дня, как я передала письмо Айрис. Добралось ли оно до него? Жив ли он?

Перед глазами встал его силуэт — тот самый, из коридора университета, когда он поймал меня. Тогда всё казалось возможным.

Сейчас — ничего.

Что бы он сказал, узнав про ребёнка? Оставил бы меня, спрятал там, где Кристиан никогда не найдёт? Или сам пришёл бы к нему, чтобы всё закончить? Я не знала. И от этого становилось тяжелее.

— Дорогая! Какая ты красивая! — в комнату ворвалась мама.

Её голос звучал так, словно ничего не случилось: будто она не продала меня, чтобы закрыть долги, будто мы по-прежнему семья. Я стиснула зубы. Родители вызывали во мне не горечь даже, а отторжение — как яд, разъедающий изнутри.

«Я знала, что она не умеет любить. Знала, что каждый раз, когда я верила ей, она предавала меня. Так почему я тогда поверила?» — мысль крутилась, как заезженная пластинка.

— Выйди, — процедила я сквозь зубы.

— Талия, милая, в такой день родные и близкие должны быть рядом. Я понимаю твоё волнение, — она говорила искренне, по-матерински, и от этого становилось жутко: неужели она правда не видит, что сделала? Или ослепла от того, что её проблемы наконец решились?

— Вот именно. Родные и близкие. Ты не входишь ни в одно из этих понятий, — холодно отрезала я.

Она вздрогнула, как от удара. Но теперь не могла ударить в ответ: за это ей грозило потерять не только моё уважение, но и голову.

Я резко встала, подошла вплотную, посмотрела прямо в глаза:

— Пошла вон.

В её взгляде мелькнул привычный властный гнев, но она тут же потушила его — поняла: власть здесь не у неё.

— Но…

— Пошла вон. Или я вызову охрану, — сказала ледяным тоном, который сама едва узнавала.

Она молча кивнула, развернулась и вышла, тихо прикрыв дверь.

Я повернулась к девушке, которая делала мне прическу, та стояла неподвижно, боясь даже дышать:

— Позовите Нейтлин. Быстро.

Та коротко кивнула и выскользнула из комнаты.

Я снова опустилась в кресло, прижала ладонь к животу и прошептала:

— Прости. Прости, что втянула тебя в это. Но я найду способ всё исправить. Обещаю.

Повернулась ко второй девушке, махнула головой:

— Продолжайте.

Она коснулась кистью моего лица и тихо, едва уловимо сказала:

— Я вас понимаю. Несколько лет назад я сама была в вашей ситуации. Но помните: после чёрной полосы идёт белая. Жизнь — это зебра.

Она улыбнулась так, как должна была улыбаться моя мать в день настоящей свадьбы — той, которую выбрала бы я.

— Пока мне кажется, что выхода нет. И это меня убивает. Но у меня осталось то, ради чего я хочу жить, — я снова погладила живот.

— Мой муж был отвратителен. Я ненавидела его. Он хотел наследника и добивался этого в любое время и в любом месте. Я была не женой, а инкубатором. А у меня каждый раз были выкидыши — потому что он напивался и избивал меня. Так шло по кругу, пока я не нашла смелости ответить ему. Этот мир отвратителен. Я знаю, каково это.

— И где ваш муж сейчас?

— Там, где ему самое место. Умер от передозировки алкоголем, — она хитро улыбнулась, и я поняла, что она ему помогла.

— Макияж закончен. Можем одевать платье.

В комнату зашла Нейтлин — на ней не было лица. Так было последние месяцы: казалось, она переживает сильнее, чем я. Спасибо моему благоверному, что хоть с ней мне можно общаться.

— Нейт, поможешь надеть платье?

Она только кивнула. Моя живая девочка стала чернее тучи. В её глазах читалась вина, но винить её было не за что: она спасала меня всё это время. И была в той же ловушки, что и я.

Глава 1. Талия

Я стояла перед зеркалом, вглядываясь в собственное отражение. Платье цвета слоновой кости впитывало приглушённый свет комнаты, становясь то светлее, то темнее — словно само пространство дышало вместе со мной. Корсет туго стягивал талию, подчёркивая хрупкость, будто хотел напомнить: я здесь не по своей воле, я — тонкая грань между гордостью и падением. Ткань, плотная и благородная, была расшита тончайшим золотым узором: витиеватые завитки сплетались в орнамент, похожий на старинные гравюры. Длинные рукава из полупрозрачного кружева ложились мягкими складками — они едва скрывали очертания рук, словно не решались прятать меня целиком. Юбка ниспадала тяжёлыми волнами, образуя многослойные драпировки: каждый слой отличался фактурой и степенью прозрачности, создавая иллюзию глубины. Казалось, в этих складках таится целая история — история, которую никто не прочтёт. Шлейф стелился по тёмному дереву пола, а его край, отороченный изящной вышивкой, мерцал при каждом движении: миниатюрные цветы и листья покрытые инеем, переливались, как намёк на холод, который уже поселился внутри. В этом платье не было торжества — только тяжесть ожиданий, немой укор и обречённость.

За моей спиной стояла Нейтлин — как щит, как единственный человек, который не хотел выпускать меня из этой комнаты, где ещё можно было дышать. Стук в дверь прозвучал неожиданно громко отрезая путь назад.

— Талия, пойдём… — отец робко склонил голову. Я знала: он чувствовал вину, в отличие от матери. Но это не делало его невиновным — вина его была не меньше, просто она носила другой оттенок: стыд вместо равнодушия.

Нейтлин сжала мою руку и посмотрела мне прямо в глаза. Я коротко кивнула. Я была готова. Не сдамся. Стану сильнее и не позволю больше себя сломить. Подошла к отцу, положила руку на сгиб его локтя. Серый костюм, синий галстук — сдержанно, со вкусом, он хотел выглядеть достойно хотя бы внешне.

— Прости меня, — тихо произнёс отец, виновато глядя на меня, пока мы шли по проходу церкви к алтарю.

— Заткнись, — отрезала я ровным, почти безжизненным тоном, в котором всё же звенела сталь. — Ты больше не имеешь права со мной говорить. Запомни: это последний раз, когда мы стоим рядом и я делаю вид, что всё хорошо. Последний день, когда ты можешь называть меня дочерью.

— Я понимаю и принимаю твоё решение. Но…

— Никаких «но». Всё. Больше нас ничего не связывает. Я помогла вам. Отплатила за воспитание и образование.

Он только кивнул. Ничего не ответил. И в этом молчании я даже почувствовала странную благодарность: он хотя бы не пытался спорить, в отличие от матери, которая продолжала жить в своём иллюзорном мире, искренне веря, что теперь всё будет хорошо.

Мы шли по проходу между скамьями. Все встали, их взгляды были прикованы ко мне. Кристиан смотрел пристально, выражение лица оставалось непроницаемым — ни торжества, ни сожаления. Я не могла понять, о чём он думает. А взгляды гостей были ехидными, почти хищными: они знали, что это не любовь, а расчёт. Знали, что я — его покупка, его трофей. И от этого каждый шаг давался тяжелее.

Отец передал мою руку в руку Кристиана и поцеловал меня в лоб — он ставил последнюю точку в старой истории. Я встала рядом с Кристианом перед священником, и тот начал церемонию.

— Возлюбленные дети мои, вы пришли сюда, дабы соединить свои судьбы перед Богом и людьми. Брак — не просто союз двух сердец, но таинство, в коем двое становятся единой плотью и единым духом.

Он повернулся к Кристиану.

— Имеешь ли ты, Кристиан, произволение благое и непринуждённое, твёрдое намерение взять в жёны Талию, пред всеми свидетельствуя о своей любви и готовности хранить верность ей до конца дней своих?

— Имею.

Священник повернулся ко мне.

— И ты, Талия, имеешь ли искреннее желание стать женой Кристиана, обещая ему преданность и поддержку во всех путях жизни?

Я смотрела то на Кристиана, то на священника, то на гостей. В груди всё сжалось: после моего ответа пути назад не будет. Ни для меня, ни для ребёнка, которого я носила.

— Имею, — голос прозвучал твёрже, чем я ожидала.

— Да будут ваши слова запечатлены не только в памяти присутствующих, но и в книге небесной. Примите эти кольца как знак чистоты, славы и ответственности, возлагаемые на вас ныне.

Он передал кольцо Кристиану. Тот взял мою руку, чтобы надеть его. Кольца были одинаковыми — старинными, из золота, в изысканном винтажном стиле. Сложный ажурный орнамент: витиеватые завитки и растительные мотивы, выполненные в технике рельефной гравировки, создавали эффект утончённости. По периметру тянулись дорожки из мелких прозрачных бриллиантов — они подчёркивали рельеф узора и добавляли украшению сияние. Внутренняя часть ободов была оформлена узорами из мелких отверстий, придавая изделиям декоративность.

Священник передал мне кольцо для Кристиана. Я взяла его руку в свои — и меня начала бить крупная дрожь, которую невозможно было скрыть. Он накрыл мои руки своей второй ладонью. Я подняла на него взгляд, и он едва заметно кивнул. В этот миг в его глазах мелькнуло что-то похожее на уязвимость — будто и ему не было всё равно. Но я тут же прогнала эту мысль: нельзя было позволять себе видеть в нём человека. Нельзя было давать слабину. Я надела кольцо и снова повернулась к священнику.

— Господь да благословит ваш союз, да укрепит его в испытаниях и преумножит радость в счастливые дни. Пусть любовь ваша будет терпелива, милосердна и вечна. Жених может поцеловать невесту. Аминь.

Кристиан потянулся ко мне, и в этот момент мне отчаянно захотелось сбежать. До меня окончательно дошло: только что я перечеркнула свою жизнь. Его лицо приближалось, будто в замедленной съёмке, и он коснулся моих губ лёгким, невесомым поцелуем. Не стал целовать жадно, не стал клеймить при всех: «Теперь ты моя». И от этой сдержанности стало только страшнее — она говорила о власти куда громче крика.

К нам начали подходить гости, поздравлять. Каждое слово звучало как гвоздь, вбиваемый в крышку гроба моей прежней жизни. Я улыбалась — ровно, безупречно, как учили. Улыбка не касалась глаз, но этого никто не замечал.

После церемонии мы не поехали ни в особняк, ни в обычный ресторан. Кортеж свернул к побережью, и вскоре перед нами раскинулся комплекс, больше похожий на элитный курорт, чем на место для банкета. Широкие террасы спускались к морю, между колонн вились живые виноградные лозы, а вместо тяжёлых штор — лёгкие полупрозрачные ткани, которые шевелились от морского ветра. Столы стояли полукругом у самой воды, и казалось, праздник растворяется в шуме прибоя, становясь частью пейзажа.

Мы вошли на террасу, и тёплый ветер тут же подхватил шлейф моего платья, потянув его вперёд, словно торопил. Гости уже собирались, кто-то смеялся, кто-то вполголоса обсуждал детали, но стоило нам появиться — разговоры стихли, а потом снова поплыли, уже вокруг нас, как волны вокруг скалы.

Банкет развернулся легко, почти непринуждённо: официанты бесшумно скользили между столами, поднося блюда, это была не еда, а произведения искусства. Хрустальные бокалы ловили отсветы фонарей и рассыпали по скатертям крошечные искры. Но для меня всё это было декорацией — красивой, дорогой, но чужой.

Гости снова подходили, и Кристиан знакомил меня с ними — будто представлял не жену, а новый актив.

— Это Джеймс Харрингтон и его супруга Эмили Харрингтон. Джеймс — связующее звено между отделами и внешними партнёрами. Он держит в голове все договорённости, помнит, кто кому что обещал, и не даёт никому «забыть» свои обязательства. Его календарь — это нервная система всей фирмы.

«Фирмы», — мысленно повторила я, едва сдерживая горькую усмешку. Да, я уже поняла, чем они занимаются. Мафия — это криминал. Только красиво завуалированный, упакованный в дорогие костюмы и вежливые улыбки. Я мягко улыбнулась, не разжимая губ. Эмили смотрела на меня с нескрываемым осуждением, а на Кристиана — с обожанием, между ними существовала особая связь, куда более прочная, чем брак. А сам Джеймс разглядывал меня так, словно я стояла перед ним обнажённая.

— Это Ноа Тейлор и его супруга Миа Тейлор. Ноа — городской советник с фокусом на социальную справедливость. Он продвигает программы доступного жилья, реформу полиции и поддержку молодёжи. Его особенность в том, что он не просто голосует — он ездит по районам, встречается с активистами, лично проверяет, как работают его инициативы.

Эта пара выглядела чуть привлекательнее остальных. Миа была милой, явно в положении, и в её взгляде не было ни презрения, ни любопытства. Ноа держался ровно, не выражая ни отвращения, ни восторга, и за это я была ему благодарна — он не пытался меня оценить.

— А это Карлос Гарсия и его супруга София Гарсия. Карлос — переговорщик и медиатор. Это имя, которое уважают другие семьи. Он улаживает конфликты между кланами, договаривается о зонах влияния и гарантиях.

Знакомствам не было конца. Лица сливались в одно размытое пятно, имена оседали где-то на периферии сознания. Но вечер постепенно подходил к концу, и я чувствовала странное, почти болезненное облегчение — и вместе с тем леденящий страх перед тем, что начнётся, когда мы с Кристианом переступим порог его особняка.

Наконец прозвучали последние поздравления, и Кристиан едва заметно кивнул кому‑то из своих людей.

Охрана подогнала к нам мощный внедорожник «Мерседес». Машина блеснула в свете фонарей хромированными деталями и плавно остановилась у ступеней. Водитель, в идеально сидящем костюме, открыл заднюю дверь с едва слышным щелчком.

— Пора, — тихо сказал он, не глядя на меня, но протягивая руку.

Я на секунду замерла, словно ещё могла выбрать — остаться здесь, среди полустёртых лиц и фальшивых улыбок, или шагнуть дальше. Но выбора не было. Вложила ладонь в его руку — холодную и твёрдую. Он не сжал её, просто удержал, фиксируя факт: я с ним.

Кристиан пропустил меня вперёд, и я скользнула в салон. Внутри автомобиль оказался просторным и комфортным, каждая деталь говорила о роскоши и статусе. Кожаные сиденья, дерево на панелях, ненавязчивая подсветка создавали атмосферу уюта и защищённости. Кристиан сел рядом, и внедорожник плавно тронулся с места. Я смотрела через тонированные стёкла на удаляющийся свет фар других машин и чувствовала, как напряжение этого дня наконец-то отпускает меня.

— Долго ехать? — спросила я, сама удивившись, что вообще заговорила. Голос прозвучал непривычно тихо.

Кристиан чуть повернул голову, но не стал отвечать сразу. Он смотрел вперёд, туда, где дорога уходила в темноту, будто там, в этой темноте, прятался ответ на все вопросы.

— Не очень, — наконец произнёс он ровно, без интонаций. — Скоро будешь дома.

Слово «дом» прозвучало странно — оно не имело ко мне никакого отношения. Но я не стала спорить. Просто снова отвернулась к окну и прошептала про себя, так тихо, что даже сама едва услышала:

— Посмотрим, что это за дом.

Внедорожник свернул на широкую аллею, ведущую к внушительному особняку. Свет фар выхватывал из темноты величественные колонны и высокие окна будущего дома. Когда машина остановилась у входа, я поняла, что это место станет моей тюрьмой или спасением — в зависимости от того, как я смогу себя здесь проявить.

Я вышла первой, шлейф платья скользнул по ступенькам, как прощальный жест. Кристиан последовал за мной, не предлагая руку, не пытаясь поддержать — просто шёл рядом. Дверь распахнулась, и навстречу нам шагнул дворецкий — немолодой, сдержанный, с лицом, будто высеченным из того же камня, что и стены.

— Добро пожаловать, господин Кристиан. Добро пожаловать, госпожа Талия.

Последнее слово прозвучало как приговор, окончательно запечатавший этот день.

Кристиан прошёл вперёд, не оглядываясь. Я помедлила на пороге, в последний раз оглядываясь назад — туда, где дорога терялась среди деревьев, а море оставалось где-то далеко, за горизонтом. Потом глубоко вздохнула и переступила порог. Дверь закрылась за мной с тем же глухим, окончательным звуком, что и дверь машины. Только теперь это был не просто щелчок замка — это был рубеж.

Кристиан оставил меня и пошёл вглубь дома, растворяясь в полумраке коридора, сам дом поглощал его, как нечто родное и привычное. А ко мне подошла женщина лет пятидесяти — строгая, но не холодная, в простом тёмно‑сером платье, с аккуратно собранными волосами. Мы направились к лестнице, затем по коридорам.

— Это ваша спальня, — проговорила она, открывая дверь в роскошную комнату. — Меня зовут Дженни. По всем вопросам обращайтесь ко мне. Вот это внутренний телефон домашних работников. Если вам что‑то понадобится, позвоните. На тумбе возле кровати лежит список номеров.

Она протянула мне мобильный с кнопками — такой, как в старых сериалах: крупный, с большими цифрами.

— Господин Кристиан попросил вас готовиться ко сну и не ждать его.

Я машинально взяла телефон, ощущая его непривычную тяжесть. Пальцы скользнули по шершавой поверхности корпуса, и на секунду мне стало почти спокойно от этой старомодной простоты — в нём не было ничего лишнего, никаких скрытых смыслов.

— Подскажите… А я могу с ним связываться по этому телефону?

Дженни чуть кивнула:

— Да. Там есть номер его кабинета и личный.

Она положила свою руку мне на щёку — тёплую, чуть шершавую, по-матерински заботливую. И прошептала:

— Не бойтесь никого в этом доме. Даже самого Кристиана. Вас никто не обидит.

А потом резко убрала руку и поспешила к выходу, словно испугалась собственной слабости. Но перед тем как выйти, остановилась и добавила:

— Завтра вас вызовет Кристиан и даст распоряжения по всему остальному. Если пожелаете, я могу позвать вас к завтраку, когда он спустится.

— А сегодня я его не увижу? — спросила я, сама удивляясь, как в этом вопросе смешались и надежда, и страх.

— Он сказал, чтобы вас никто не беспокоил.

— Ясно. Спасибо.

Дверь закрылась. Щёлк. Ещё один замок, ещё одна граница.

Я осталась одна.

Комната была огромной, но не давила размерами — скорее, прятала меня в своей роскоши, как в коконе. Тяжёлые бархатные шторы приглушали свет, кровать с резным изголовьем манила усталостью, а на столике у окна стоял поднос: фарфоровый чайник, чашка, блюдце с крошечными пирожными, кто‑то заранее знал, что мне понадобится хоть капля уюта.

Я подошла к окну и отодвинула край шторы. За стеклом чернел сад — бесформенный, густой, полный теней. Где‑то там, за этими деревьями, оставалась дорога, по которой мы приехали, огни побережья, прошлая жизнь… но отсюда их не было видно. Казалось, дом отгородил меня от всего, что я знала. Положив телефон на тумбочку, я провела ладонью по гладкой поверхности дерева. Потом медленно сняла тяжёлые заколки из волос — они упали на столешницу с тихим стуком, как маленькие колокольчики. Платье, такое красивое ещё несколько часов назад, теперь казалось кандалами: корсет стягивал грудь, ткань кололась, каждый шов напоминал о том, что меня нарядили, как куклу, для чужого торжества. С трудом распустив шнуровку, я наконец сбросила платье — оно упало к ногам тяжёлой волной, будто само не хотело расставаться со мной. Надела мягкую ночную сорочку, которую кто‑то предусмотрительно разложил на кровати, и села на край постели.

Тишина в комнате была не пустой — она была плотной и насыщенной, дом дышал и прислушивался ко мне. Я обхватила себя руками, пытаясь удержать хоть каплю тепла: я не боюсь темноты. Я боюсь того, что наступит утром, когда Кристиан назовёт мне правила этого дома — и моей новой жизни.

Телефон на тумбочке говорил: помощь есть, стоит только нажать кнопку. Но я знала, что не нажму. Не сегодня. Сегодня я должна была остаться наедине с собой — чтобы собрать осколки той Талии, которая ещё помнила, каково это — выбирать свой путь.

В голове была только одна мысль, крутившаяся, как заезженная пластинка: «Тьяго, прости».

Тьяго

Три месяца. Теперь я капо клана Чарлинес. Вся власть у меня — и тяжесть её я чувствовал не в плечах, а в груди, каждый вдох теперь должен был быть оправдан делом. За это время я успел многое: перекроил старые маршруты, выбил новые зоны влияния, заставил тех, кто раньше смотрел на нас свысока, теперь поглядывать с опаской. Но впереди было ещё больше. Гораздо больше.

Я посмотрел на свою руку: на мизинце тускло поблёскивало кольцо капо с эмблемой нашего клана — змея, обвивающая кинжал. Не украшение, не трофей. Печать. Обещание. Кристиан за всё ответит. Я не позволю клану снова упасть, не позволю, чтобы наши люди снова стояли с протянутой рукой. Я заберу всё, что по праву моё.

Временами ярость слепила меня, накатывала горячей волной, и тогда приходилось стискивать зубы, сжимать кулаки, заставлять себя дышать ровно и думать ясно. Потому что ярость хороша для драки, но не для войны. А я вёл войну.

— Тьяго, мальчик мой. Какой у тебя дальше план? — отец сидел за столом, склонившись над картой мира. Булавки, цветные метки, стрелки — всё это было его языком, его способом видеть мир. Он не смотрел на меня, боялся, что если поднимет глаза, то увидит во мне не сына, а кого-то чужого.

Я сидел на краю стола, покачивая в руке стакан с виски. Янтарная жидкость плескалась, отражая свет лампы, и на секунду мне показалось, что там, в этом отблеске, мелькает её лицо. Талия.

— Планы большие, отец, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без надрыва. — Сначала Ирландия и Великобритания — там слабые звенья, старые долги, которые пора взыскать. Потом Италия. Дальше начнём штурмовать Южную Америку. А затем… затем пойдём прямо к Кристиану.

Отец наконец поднял на меня взгляд. В нём не было одобрения, но и не было отказа — только что-то похожее на боль.

— У меня только один вопрос. Это ради клана… или ради неё?

Я чуть прищурился, от его слов вдруг стало слишком светло.

— Ну что за вопросы. Конечно, ради клана. Это чистая правда. А она… она будет моим бонусом, когда Кристиан падёт.

Слова легли на стол между нами. Я почти поверил в них. Почти.

— Власть тебя ослепляет, — вмешалась Айрис. Её голос прозвучал резко, как щелчок кнута.

Она стояла у двери, прямая, собранная, в красном костюме, который делал её похожей не на женщину, а на остриё клинка. После развода в прошлом месяце она стала нашим главным советником — человеком, который зачищал территорию от ненужных людей, убирал хвосты и закрывал дыры в обороне. Теперь между нами не было ничего личного. Только работа. И только правда — даже если она резала.

— Айрис, твоё дело — выполнять приказы и решать незначительные вопросы, — бросил я, не глядя на неё.

— Я делаю свою работу, — спокойно ответила она, подходя ближе. Каблуки чеканили по полу, отсчитывая секунды до взрыва. — И сейчас я вижу, что тобой движет не желание сделать клан сильнее. А месть.

Я резко повернулся к ней, и в этом движении было столько напряжения, что воздух сгустился.

— Это уже мои дела.

— Нет, дорогой. Если ты начнёшь тонуть, то и мы все пойдём ко дну.

— Не нагнетай, а? — рявкнул я. Но она даже не дрогнула. Только чуть приподняла бровь — так, как умела только она: с этой смесью презрения и заботы, от которой хотелось одновременно выгнать её и обнять.

Я встал, и вышел на балкон. Ночной воздух ударил в лицо, пытаясь остудить жар, который никак не уходил. Заходящее солнце окрашивало небо в багровые тона, само небо знало, что скоро прольётся кровь. Где‑то там, за этими огнями, за этими улицами, сейчас она. Талия. Думает ли она ещё обо мне? Согласилась бы бросить всё и уехать, если бы я пришёл за ней прямо сейчас?

За спиной послышался стук каблуков. Айрис встала рядом нарушая молчания:

— Это было сегодня. Сегодня она стала его женой. И сейчас она в его доме… в его постели. Готов ли ты будешь подобрать после него?

Её слова ударили точно в цель, в то самое место, которое я прятал даже от себя. Я сжал кулаки так, что побелели костяшки, а кольцо впилось в кожу.

— Я был её первым. Это он подбирает моё. Я просто заберу своё.

— Главное, чтобы к тому моменту она осталась твоей, — тихо добавила Айрис, и в её голосе не было ни язвительности, ни вызова.

Я не ответил. Просто смотрел, как последние лучи солнца гасли в небе, и пытался удержать в голове одну мысль: месть — это не чувство. Это стратегия. Холодный расчёт. И я сыграю её до конца.