Роман в новеллах. Книга 4. Самоподобие фрактала

- Теперь же нас вовсе со свету сживают, ссылают в каторги и в Сибирь, - все твердил тот. - Много наших братьев ушли в сады Подболотья. И тут, под Замаранихой, есть такой сад и произрастает он под оком «Чудесного витка завета»… Ты вот что… - И старец, сначала чутко прислушавшись к двери, быстро полез за пазуху, укрытую его безмерно длинной бородой, и вынул две деревянные фигурки. – Спрячь это до времени, мне теперь с ними нельзя. Лишь выйду вон, так их отнимут, а меня опять в тюрьму!..

Иван машинально взял фигурки, а старец взял в руки свою длинную бороду, перебросил ее через левое плечо и, повернувшись, быстро вышел вон.

- Бывает же такое! – сказал Лука, принимая из рук Ивана и разглядывая фигурки: одноногого и двуногого бородатых идолов, чем-то напоминавших только что посетившего их гостя. - И чего их прятать? – сказал он.

- Ладно, положи хоть куда-нибудь недалеко: придет обратно, чтобы не забыть, куда дели!

3

Иван оглядел свою лавку, окинул взором Луку. Все было и в лавке, и в его помощнике ладно, благообразно. Сам же он был одет в опрятный купеческий костюм, щегольски шитый серебром, и обут в новые сапоги.

Он посмотрелся в зеркало, висевшее на стене, и остался очень доволен.

Не слишком высок, но выше среднего роста, слегка коренаст, но гибок и тем силен и строен.

Темно-русые вьющиеся волосы, ровные черные брови, проницательные темно-серые глаза, красивый овал лица, с несколько затвердевшими скулами, слегка покрытыми жесткими завитками усов и бороды.

Широкий лоб, который, по его мнению, значительно украсил бы дворянский парик…

У него здесь в полуподвале имелись небольшая мастерская, станки. Только что с выгодой им была закуплен партия мануфактуры, в которой он знал толк с детства. Дела его все более налаживались. Как можно было отказаться от этого, да еще тогда, когда жила на душе мысль предстать перед лицом государя человеком деловым и успешным.

Он должен отличиться, попасть в царские лаборатории. А потом он сделает все для того, чтобы стать дворянином… Начальник лабораторий граф Томов уже замолвил о нем слово императору, и в любой момент от графа могла прийти весть, что он должен перебираться на квартиру, приготовленную для него и его помощника Луки на территории литейного цеха со своей лабораторией.

- Ладно, не слушай ни чьих речей, работай спокойно дальше, - сказал он Луке.

Едва он повернулся к распашной двери, за которой начиналась лестница, ведущая на второй этаж его торгового особнячка, как дверь вновь широко распахнулась, и на пороге предстал ни кто иной, как сам Корень Молоканов.

Иван Никогда не видел его, но сразу признал. Он был отцом его любимой девушки, которая пряталась у еврея Холона-самаритянина в мясной слободе, и граф Томов, от которого у Ивана не было секретов, обещал охранять ее до тех пор, пока ее отец Молоканов в немилости и в тюрьме.

И вот он, отец Лизаветы, - на свободе! И почему здесь? Может, пришел, спросить о дочери?! Но кто ему раскрыл эту тайну?! Тайну знали только он, граф Томов, Холон и тот, кто рекомендовал Холона, купец Мокей Вишховатый.

Высокий и дородный, широкой кости, но, видно, уже слабый от забот, был Корень в опрятном удлиненном кафтане, украшенном лентами, но без всяких блесток.

Он тоже был бородат, но борода его торчала лопатой, была широка и тверда. Твердость выражал и взор его глубоких светлых глаз, в которых поблескивало желание бодаться под мохнатыми, но еще черными бровями.

Иван поздоровался первый, с уважительным поклоном.

Тот, ответив кивком, начал с главного, заботящего его:

- Дочь моя про тебя мне поведала! – сказал он не без торжественности. - И узрел я знак! Ты есть тот, кого ждал я три года.

И ты пойдешь в мою веру! – сказал он и ударил посохом.

И познаешь смысл души своей, и виток завета пути своего! – сказал и ударил второй раз.

И придет время, и сам станешь христосом среди мирских христосов! – ударил в третий.

И послужишь царю истинному, когда он явится тебе!

Иван прервал старца.

- Царю истинному? Которому же? Скажи, если знаешь! – Задав три вопроса, словно отвечая на три первых удара посохом, Иван встал в позу протеста против любых опасных слов, которые мог изрыгать напавший на него человек-дух.

За бороду бы такого духа, да на улицу! Но это был отец девушки, которую он любил.

Судьбе было угодно, чтобы он, Иван, мечтающий служить императору, столкнулся с той непримиримой силой, которая во всеуслышанье готова была клеймить его.

За одну секунду перед мысленным взором Ивана пронеслись сцены, как он случайно встретил Лизавету в ту минуту, когда ее домогался поручик Бецкий, племянник самого протоинквизитора Санкт-Петербурга - выслеживавшего всех инакомыслящих из раскола.

И всех их вместе столкнула судьба!

Лизавета стала еще дороже, когда он, Иван, спас ее и в тот раз, когда Бецкий хотел выкрасть ее из ее собственного дома, где лежала почти при смерти ее больная мать, жена Кореня Молоканова.

Корень до того времени был вызван для прений в Синод и был обвинен там в заговоре.

Пока Корень пребывал в тюрьме, он, Иван, тайно вывез и спрятал его жену и его дочь в пригороде, на ферме, в скрытом подвале поставщика мяса императорскому дому.

Иван с благодарностью вспомнил, как на ферму Холона, гарантировав там надежное убежище, указал старый приятель отца, поставщик греческих вин императорскому двору Мокей: он же в свое время и рекомендовал Холона в качестве поставщика мяса двору.

Да, кто мог заподозрить, что Холон прячет беглецов, тогда как здесь неусыпно приглядывали за скотом, за его разделкой, складированием в ледяных холодильниках и поставках дозорные императорской кухни.

Он, Иван провел Бецкого, обезвредил предателя Митяя, работавшего в доме у Молокановых прислужником, который пошел на сговор с Бецким, чтобы спасти родного брата, доверенное лицо Молоканова, Хому Ротощева.

Иван выкупил Хому за крупный драгоценный камень, и тоже прятал его у Холона. И теперь его брат Митяй поклялся отдать жизнь за благодетеля Ивана Протасова.

Да, он, Иван Протасов, нуждается в верных людях, в том числе тех, кого он пощадил, кого облагодетельствовал, кто может далеко разнести славу о его силе и благородстве.

У него, у Ивана Протасова, родились удивительные мысли, которыми он не делился пока ни с кем, даже с добрым другом графом Томовым, даже с любимой Лизаветой.

Может, он и сам хотел стать царем – но принятым в таком образе на бескрайних просторах России всем народом.

Все это проносилось в голове Ивана, в то время, когда он смотрел в глаза отцу полюбившейся девушки, когда отвечал ему, когда задал вопрос: «Царю истинному? Которому же? Скажи, если знаешь!»

- А Ивану VII, по закону – долетали до его сознания, как из бездны таинств, слова старца Кореня Молоканова.

- Но кто же, он, седьмой? – машинально слал он вопрос, начиная испытывать благоговение перед старцем.

- Вижу! И его, и другого вижу! Ивана VIII-го! Всего их трое! Один в тюрьме томится, другой моряк, а третий рядом и про себя о великом помышляет! Придет срок, ты их троих узнаешь, но вызволишь из тюрьмы не первого, а второго! Так в скрижалях начертано!

- Ты говоришь, как пророк. Это в зеркалах своих увидал, о которых люди толкуют, или в «Чудесном завитке завета»?

- Тихо!.. - Корень вдруг резко и властно протянул к нему руку, ладонью вперед, и затряс ею.

- Молчи! – вскричал он. И тут же пытливо вопросил:

– Говори, где об этом проведал?!

- Так весь город теперь о том и судачит!

- А коли такой внимательный к словам человечьим, так послушай еще! Лавки твоей по ветру пускать не станут! Я не позволю. Потому, что вижу: ты еще сомневаешься. - И с этими словами старец опять стал стучать посохом:

- А засомневаешься пуще!

- И не станешь ниже того, кому сегодня готов целовать ноги, как Богу. А станешь с ним вровень!..

- А теперь, Иван, выполняй волю отца: скорей дай мне железных зеркал, ибо настала пора для великого переселения в Китеж-град и сбора христосов российских на Вселенский собор от моего порога в Беломорье!

Иван вздрогнул от таких слов. Он давно ждал человека, кому понадобятся зеркала, но никак не в ту минуту, когда выслушал много обидных слов и невероятных пророчеств.

Он держал в сундуке отца различные предметы, привезенные его отцом из Америки, и судьба целых упаковок металлических пластин, перевязанных в тонкие крепкие кожаные упаковки неведомых животных, с тех пор как ушел из жизни отец, постоянно волновала его.

- Так это о вас мне говорил отец: что придет человек и попросит зеркал?! – обрадовано спросил Иван. - Сколько их вам? – спросил Иван, увидев важный кивок.

- Дай три свертка: где три, пять и восемь!

Иван приказал Луке запереть дверь, быстро сбежал в мастерские, оттуда в потайной ход и, пройдя лабиринт, достиг потайного подвала.

Там он открыл сундук, вынул несколько упаковок, посчитал в них пластины, нашел нужные и, обернув куском бархата, вернулся и отдал их Кореню.

Иван мысленно благодарил себя за предусмотрительность. Он уже воспользовался одной, отдельно завернутой в кожу, пластиной, которая спасла ему жизнь, а распаковал те, что составляли всего пару…

В сундуке оставались другие, побольше и тяжелее.

Эти же чудесные металлические пластины, с какими-то рисунками и знаками, которые он сейчас передавал старцу, были легкими, как дерево.

4

В дверь кто-то быстро застучал. Лука, успев выглянуть в окно, тотчас отворил ее. Негромко взвизгнув на петлях, дверь пропустила в лавку высокую белокурую девушку.

Это была Лизавета! На один миг она показалась Ивану небесным созданием. Вслед за нею ворвался в лавку и невидимый таинственный вихрь: как ангел, всегда круживший над ней. Иван тут же поймал на себе ее любящий взгляд, но сейчас он был взглядом, вобравшим в себя, помимо любви и благодарности, помимо вины, что она не могла сообщить о своем освобождении, также и мольбу: это была мольбы извинить ее за спешку, что она не бросилась прежде к нему, не поцеловала его; и что ей надо к отцу.

Схватив Кореня за рукав, она решительно потянула его к двери.

- Отец, поспеши, там уже собираются страшные люди! Я слышала, как на тебя указали: «Христос молоканский в лавке, как выйдет - хватайте его!»

- Сам это слышу! – строго сказал ей назидательно Корень, застыдившись, что его, пророка, как куклу, кто-то тянет за рукав. – И сам это вижу! А ты лучше погляди на своего красавца, - указал он на Ивана. – Гляди, гляди сюда, - поднял старец руку, и в ней оказалась кривая, как змея, клюка. Она была направлена на полки с расставленным на них товаром. – Видишь, как порчена эта душа? Мечтает ли Антихристу присягнуть?

- Знаю и тоже все вижу, отец! – воскликнула она в отчаянии, но мелодичным голосом, убиравшим подпорку из-под ног Ивана. Он уже сам был готов превратиться в ее ангела. - Не про него сейчас сказ, отец! Он своего дождется!..

Ах, какие это были слова! И какой их сопровождал прекрасный взгляд! Но она больше не могла ни смотреть на него, ни слушать его. Иван почувствовал, еще минута, и она примет решение лучше умереть, чем бежать, как и ее отец. Встанет, как вкопанная, а там будь, что будет.

Но ведь Кореня только что выпустили! Не бежал же он?!

Иначе граф Томов попросту не позволил бы Лизавете покинуть ее убежища у Холона?!

Путей к отступлению у них не было. Обняв ее, точно околдованный, Иван попытался заглянуть в сердцевину ее невероятно красивых, глубоких, с мольбою увертывающихся от его взора светлых, небесно-голубых глаз. Но, увертываясь, они были словно цветком, принадлежавшем пчеле, который направил в ее тычинки с нектаром свой важный - для продолжения ее жизни - хоботок.

- Пусти! Отпусти же нас! Нам надо спешить! – проговорила тихо она, почти задыхаясь. – Вырвавшись, она подбежала к окну и выглянула в него. - Может, у нас еще есть время? - вопрошала она с надеждой. - А если поздно, вы с Лукой поможете нам бежать! – наконец, решительно заявила она.

Лука уже держал в руках ружье.

То, что происходило в течение этих и последующих минут, проплывало, показалось Ивану, в ином времени и в иных условиях. Иван помнил, как долго не выпускал из объятий девушку, как тоже потянулся за ружьем. И то, что хотя Лука уже взял ружье, оно отчего-то продолжало лежать на полке. Но если это было не то же самое ружье, а его подобие, рука отчего-то бесконечно долго не могла дотянуться до него. Но, в конце концов, он ощутил твердь цевья и приклада, тяжесть дула, наклонившегося вниз. Затем он зарядил его, перед тем прочистив шомполом, насыпах пороху и заложив пыж.

Все было будто во сне.

В течение этого времени Лизавета лишь успела вновь подбежать к окну и обратилась к Ивану с одной-двумя фразами, на что ушло, вероятно, не более двух-трех секунд.

И в течение этого же времени Иван смог слышать и долгий, обращенный к нему разговор Кореня Молоканова, предъявившего претензии к хозяину лавки. Иван их внимательно выслушал и что-то на них отвечал. «Я не слуга Антихриста, а простой человек! Я почитаю царский закон, и твои проповеди мне чужды!» – Так, казалось ему, он отвечал старцу, не узнавая и как бы вообще не слыша ни своего голоса, и ни чьего другого.

Но звуки его голоса, все же, зримо плыли в каком-то возникшем в помещении лавки тумане. Как в кристалле. Казалось, были видны оставляемые ими тягучие следы.

Вдруг Ивану стало видно то, как перерождались эти звуки в пространстве, преображаясь в неизвестные ему, но теперь понятные до каждой извилинки, знаки и символы.