«Три кашалота». Вспять в покинутый мир. Детектив-фэнтези. Книга 47
- -
- 100%
- +
Он был умным, всегда имел хорошее воображение, не был чужд чтению литературы и походов в театры. А теперь, в эпоху начавшейся перестройки, когда заслуженных чиновников все чаще обвиняли за позорные промахи, а то еще именовали и преступниками, требовалось учиться быть самокритичным и терпеливым, затаившимся, как зверь, у которого на морде еще оставались следы крови, без которой он попросту никак не мог бы выжить и ныне, и впредь.
Каждый, чувствующий себя виновным в эпоху Союза даже поневоле, должен был быть особенно собранным. «Да, да! Именно так! – произнес, хватаясь за спасительный вывод, Вадим Гусарович. – И это важно хотя бы для того, чтобы не сойти с ума или не выстрелить себе в лоб из именного оружия. Оно у меня есть. Я, как и каждый из обоймы прежней «номенклатуры», должен быть на страже новых событий всюду, на каком бы полигоне в этот чертов закат перестройки ни находился…»
С этими мыслями он остановился, и в этот момент по его ноге слегка проехался курсирующий по площадям моечный агрегат, оставляя за собой мокрую полосу. Спина уборщика, согнутая в дугу, медленно удалялась. Агрегат вновь кого-то чуть не сшиб, послышался тихий мат…
«Ну, ничего!.. Мы еще повоюем!.. Мы еще покажем!.. Быть может, мы еще – ого-го!..» – погрозил он кому-то, хотя, как сам чувствовал, и с гораздо большим сомнением и самокритикой, чем это часто случалось, в его прежнее, быстро тающее прошлое. У него не было лишних сил выговорить даже пошлому полотеру.
Его снохе, Екатерине Назаровой, оставившей его в покое и наблюдавшей за ним со стороны под опекой двух молодых людей – его помощников, знатоков здешних мест, а потому пребывавших в приподнятом настроении, было понятно его состояние. В нем довлели сосредоточенные, погруженные вглубь нутра, как осаждающееся в толщах пород тяжелые металлы, гнетущие мысли. И в нем, несомненно, было желание, – как только, наконец, подадут машину, – выговорить для начала шоферу, передать привет начальнику гаража, а потом и их шефу, главе района Кровлеву.
Со стороны казалось, что Назаров в его состоянии обращал мало внимания и на других людей, которые под крышей вокзала тут и там то и дело в своих заботах, – но со стороны чудилось, что нарочно, – налетали на него. И, решительно вышагивая дальше, казалось, он уже и сам норовил наступить кому-нибудь на ногу, на оставленный кем-то чемодан, на того же уборщика, передвигавшего по гранитному полу уже в обратном направлении шумно гудящую и словно орущую машину, оставляющую за собой новую широкую мокрую полосу.
«Гранитному полу?.. Нет, нет, тут что-то не то, но важно вспомнить, что именно!..»
Назаров остановился, опустил ниже голову и замер, уже как совсем потерявшийся человек, которому, пока он чего-то не вспомнит, некуда будет идти. В тот же миг кто-то едва не сшиб его, задев плечом; это был тот, кто недавно с матом чертыхнулся, – с хищным взором человек, похожий на выпущенного из тюрьмы и ищущий новых приключений. Но он, Назаров, устоял и опять-таки будто не придал значения в общем-то довольно чувствительному для его фигуры тычку…
Его сноха видела, как покачнувшись, он сосредоточенно выпрямился, затем расставил ноги, обутые в ботинки, похожие на армейские, с толстой подошвой, – как она знала, чтобы делать его повыше, – твердо уперся ими в пол, держа руки замком за спиной, и стал что-то пристально рассматривать на каменной глади и именно там, где только что была оставлена мокрая полоса от прошумевшего поломоечного монстра.
«Нет, нет, это, разумеется, не гранит, не тот «дымовский» материал, который часто использовался для облицовки стен и полов на объектах «Секреткотлопрома», который он теперь курировал… Влага на плите с мелкозернистой структурой базальта проявила то, что сразу указало ему на долерит, в России издавна звавшийся диабазом; здесь, на темно-сером фоне он имел странные светлые прожилки и четкие фиолетовые очертания; отчего-то вдруг показавшееся ему рукотворного происхождения. Назаров внимательно осмотрел всю плиту, она явно напоминала то ли какую-то микросхему, то ли дорожную карту настольной игры, имеющую пункты для фишек, то ли витиеватый, но логически выстроенный маршрут космического пути к определенной галактике. По мере того, как пол обсыхал, рисунок и все схематические линии попросту сливались с ним, не выделяясь ничем примечательным. Покрытие пола было не однотонным, а включало в плитах более крупнозернистый гранит, а также мрамор, плиты которого широкими дорожками прочерчивали большие пространства, по замыслу дизайнера всюду замысловато пересекаясь и соединяясь между собой, что на пространстве зала ожидания образовывало крупные узоры, замысловатые картины, лучи, упирающиеся в разные геометрические фигуры, имеющие и округлые формы, и прорезающие их, чтобы где-то в разных концах пройтись под рядами кресел и под кадками с высокими пальмами, и парой журнальных киосков и буфетом, а затем исчезнуть под плинтусами.
Вскоре, будто опомнившись, Назаров поднял голову, повертел ею, дабы убедиться, что не был застигнут врасплох чьим-то излишне любопытствующим взглядом. Но его интерес к полу, кроме его снохи, как он подметил, не был замечен больше никем. Катя в сторонке неприметно для остальных помахала ему показавшейся ярко белой кистью руки и в то же время пожала плечами. Это означало: «Увы, папа, машины от властей все еще нет».
Наконец, один из помощников, прервав беседу с товарищем, направился к нему.
– Вадим Гусарович, может, все же возьмем такси?
Назаров тут же подчеркнуто заупрямился. Уже не скрывая досады, он выместил ее на молодом человеке:
– Как вы не возьмете в голову, Голубев, что это все специально подстроено! Их цель указать мне, что авторитет Москвы пал, чтобы ее унизить! Вы – москвич, так наберитесь терпения! Вот увидите, сейчас же подадут транспорт, как только наиграются на нервах своего прежнего начальства! Но они у меня, так и знайте, еще как железо!
С этим он прошел и сел на деревянную, покрытую уже потускневшим желтым лаком скамью с плавно загибающейся спинкой, приятно огладившей позвоночник, и вытянул ноги, невольно обнажив под брючинами и над начищенными до блеска ботинками, испачканными лишь поломойкой, светлые, в продольную широкую черную полоску, носки. Светло-полосатым был и его безупречный галстук.
V
«Ничего, я тертый орешек, бывал и не в таких переплетах! Вам и не снилось даже, в каких! – следом сказал он кому-то. – Чего только стоит только разработанная мною при участии Кровлева операция «Конверсия “2-ой Осьмедицы”»! Пришлось в один миг, как под шапкой невидимкой, скрыть от всего мира целый крупный комплекс реабилитационного центра для людей, получивших вредные дозы физических облучений!.. Благо, помогла квалификация опытного геолога Генриха Вертова. Он сумел уловить просочившийся опасный радиационный фон из образовавшейся в результате экспериментального взрыва на соседней шахте интрузивной расщелины в твердом диабазовом монолите; эта плита до сих пор лежит между тайнами бездны и великолепными пещерными полостями первой и второй горами «Осьмедиц». В первой из них, вгрызаясь в гору прямо из полости древней пещеры, из ее еще в старину обнаруженных жил извлекались остатки меди, часть сопутствующих драгоценных металлов, а в соседней, где существовал секретный реабилитационный объект Роскосмоса, по легенде, работала своя глубокая шахта. Выход из нее был проложен в секретную зону, откуда шахтеров увозили домой в один из закрытых поселков Ильменского заповедника, стоявший у железной дороги; и сам поселок был выстроен больше для виду, через который в лечебницу везли и продукты, и медикаменты. В то же время производимые редкие подземные взрывы служили подтверждением созданной для сокрытия правды легенды: во «2-й Осьмедице», как и в других, добываются драгметаллы.
Но «отвлекающие» от объекта затраты вполне окупались в силу того обстоятельства, что попадавшие сюда пациенты выздоравливали часто по той причине, которую медики не могли объяснить ничем, как только чудом!..
Это было в благодатные советские годы. Но в наступившее время перестройки, в канун распада Союза, мало кто даже из посвященных в разные детали всей этой «легенды» знал, – но это точно знал он, Назаров, – что для поддержания славы о чудодейственной неведомой исцеляющей энергии «Осьмедицы» изощренные в наживе дельцы додумались до чудовищной хитрости: они все чаще свозили сюда близнецов, один из которых был болен, а здоровый для глаз не посвященных в детали служил выздоравливающим образцом; и о нем делались рекламные кинорепортажи, в то время, как его кровный двойник мог оставаться больным или даже умереть. Маркетинговая иллюзия чуда позволила коррупции привлечь в эту зону для излечения крупные партии больных с кошельками, что позволило коррупционерам даже в условиях кооперативного предпринимательства зарабатывать огромные деньги. В коррупции значились лица, обличить которых был бы бессилен даже он, замминистра Назаров. А частично успокоить его личную совесть могло лишь то обстоятельство, что, несмотря на аферы вокруг реабилитационного центра, неизменно продолжал проявлять себя фактор оздоровления многих тяжело и даже безнадежно больных; причем, уже при значительно худших условиях их содержания, чем они были до перестройки. Правда, в силу вошла широкая практика обеспечения пациентов за деньги дорогими лекарствами из аптеки, выстроенной в том же оздоровительном комплексе…
Наконец, уже не выдерживая неизвестности, Вадим Гусарович приказным тоном обратился ко второму помощнику, Морковникову, бывшему неизменно возле и не выпускающему из рук легкого портфеля типа «дипломат», как приставленный к президенту доверенный страж с ядерным чемоданчиком.
– Ну-ка, Петр Семенович, позвони еще разок: осталась ли, наконец, у Кровлева хоть капля совести?!
Морковников пошел выполнять приказ.
«…О! Этот хитрый лис и коварный зверь Кровлев уже в начале этих афер хотел поступить согласно своим хищным планам: будто бы взять на себя финансирование медицинского комплекса и самому управлять империей подвластных ему кооперативов – первых коммерческих предприятий с буржуазно-капиталистическим духом. Но тут мне вовремя подвернулся Генрих Артурович… Дал заключение о проснувшихся аномалиях, грозящих в «Осьмедице» катастрофой, коя может быть пуще только что отгремевшей чернобыльской… Этот тревожный сигнал оказался подложным, документация Вертовым, что проявилось только сейчас, была искусно подделана, но тогда комплекс быстро закрыли и подход к нему заилили надежными пробками. Теперь же требовалось понять: на какие уступки готов пойти Кровлев, чтобы получить согласие «Секреткотлопрома» на возрождение здравницы, уже им, властным чиновником, к новой коммерческой жизни? Именно это он предлагает Москве, сообщив о подложной документации Вертова. Не удивлюсь, – поражаясь изуверской смекалке главы района, сказал себе Назаров, – что он сам в свое время и инициировал всю эту панику, вынудив закрыть всесоюзный лечебно-оздоровительный центр столичных министров…»
– Если, конечно, – сказал про себя, наблюдая за происходящими событиями в шлеме «Аватара», подключенном к блоку «И-И», лейтенант Черепанов, – к этой афере не были причастны сами министры! Закрыли центр, состряпали кипу бумаг к его рейдерскому захвату, и – в дамках! А Кровлев у них, как «попка», связующее звено, через которое обделывается черное дельце! И ведь как убежден, что выброс смертельной заразы был делом несчастного случая, стечения обстоятельств!.. Как уверенно гарантирует навести в комплексе прежний образцовый порядок!.. Тут явно дело нечистое!.. Как нечисто оно и в самом «Секреткотлопроме», где, видать, с помощью Назарова запустили-таки механизм черной сделки по рейдерскому захвату!..
«…Ну, ничего, если меня лишь используют, чтобы затем выбросить на помойку, клянусь, что подключу все свои силы и вскрою причину трагедии, в свое время потрясшей министерство: смерть свыше двадцати человек отделочников от источника неизвестного облучения! И это при реконструкции центра, который считался непревзойденным по эффективности реабилитации пациентов с опасными дозами облучения или заявившими о тревожных симптомах. Только полная ясность в этой проблеме поставит точку и в вопросе о том, в какой степени уделять дальнейшее внимание к кладбищу-«саркофагу». До тех пор априори решили скорее забыть о беде и пресечь в прессе любые упоминания о ней… Родственникам погибших внушали, что погибшие давали подписку о неразглашении государственной тайны, и что также должны держать рты на замке и живые. При том им добросовестно выплатили компенсации, рекомендовав не частить появляться в Уграе. В их числе была и семья Голубевых. Один из ее представителей, Алексей Голубев, сейчас был в его, Назарова, и его снохи компании, и уж он, конечно же, как и Катерина, – подумал Вадим Гусарович о снохе, – захочет посетить это кладбище…»
V
I
Остававшийся на месте Алексей Голубев, хотя и был в компании Назаровых и Морковникова, все-таки был в ней отдельным звеном, прибывшим в Уграй со своей задачей. Он не был приглашен в свой дом семьей городского главы Голованова, и сейчас мог преспокойно воспользоваться отдельным такси или общественным транспортом, чтобы отправиться прямиком в гостиницу, но не делал этого из соображений солидарности. Причем, он не был настолько уж зависим от каких-либо капризов Назарова, в отличие от своего старого друга Петра Морковникова. С Петром он познакомился в этом городе, прибыв в Уграй по направлению института атомной энергетики, а не из министерства Назарова с подчиненным ему «Секреткотлопромом», где Петр, занимаясь научной работой, тем самым делал себе и карьеру. Петр изучал некую «направленную темную энергию металлов различного диапазона излучения», позволявшую сохранять в их телах стройные ряды молекулярной структуры при сильных внешних воздействиях и температурах; он выдвигал теорию о возможностях этой энергии вытеснять из чистых металлов и их руд излучения радиоактивного «заражения». Научные гипотезы Петр проверял на практике в Уграе. Здесь они встретились и подружились, а затем Назаров забрал в свое министерство и его, Алексея Голубева. Вчетвером в одном купе, включая сноху Назарова, они прибыли из Москвы, и в сложившейся ситуации, когда за ними вовремя не выслали машину, оставить своего друга со спутниками, тем более что, как-никак, а Назаров являлся начальством, пусть даже и не непосредственным, он не мог. Это теперь оскорбило бы бывшего замминистра, и было бы некрасиво по отношению к другу. Наконец, среди них была дама, так что, по крайней мере, нужно было выждать время, чтобы она уехала первой.
Екатерина Васильевна, несмотря на то что ей было сорок пять лет, выглядела на тридцать пять. Была импозантно одета в шикарное бирюзовое драповое полупальто с небольшим воротником из голубой норки, обута в светло-серые сапоги-чулки, элегантно облегавшие ее еще стройные ноги; на голове ее была черная плоская шапочка, напоминавшая берет, с диагональной светло-серой полосой. В руках она держала черную лакированную, судя по всему, новую, как и все на ней в этой поездке, дамскую сумочку. Ее она держала на согнутой руке и время от времени, немного нервничая, сверху сминала, в то же время машинально прислушиваясь к приятному кожаному хрусту, исходящему от прикосновения к искусственной коже легкой перчатки, одетой на нервно гуляющую кисть со всегда готовыми писать беспокойными пальцами руки журналистки.
Голубев с Морковниковым уже обсудили достоинства нового здания городского вокзала, развили теорию, что если делать что-то на совесть, то это – навечно. Постройке было всего лет пять, она была облицована снаружи и внутри ценным базальтом и мрамором, вероятно, местных горнодобывающих комбинатов. Уграй издавна славился на весь мир ценными минералами и мраморами, уникальными гранитами и долеритами, – где первые отличались от вторых, в основном, лишь более крупной зернистостью, – со многими раскиданными на сотни километров промышленными мастерскими по обработке камня. Не менее знаменитым и уникальным был и соседний, почти примыкающий к Уграйску, город Миасс; казалось, неслучайно там, начинаясь с участка старого вокзала, сохраненного краеведами и отданного под нужды железнодорожников, простирался вдаль и вширь, обходя с двух сторон город, единственный в мире Ильменский минералогический заповедник.
Екатерина Васильевна это хорошо знала, потому что, хотя и прожила юные годы в Уграйске, родилась в Миассе, а в Москву уехала после окончания филиала одного из челябинских вузов с биологическим уклоном. Потом она работала в газетах и журналах соответствующей тематики, пока не стала журналистом широкого профиля. Во-вторых, она тщательно приготовилась к поездке и поработала с разной справочной литературой по данному региону. Увязавшись сюда за свекром, планируя вспомнить юность, тропы первой любви, она в числе прочего сослалась на интерес к современной перестройке соседствующих городов и окружающих их населенных пунктов некогда близкого ей родного края. Оба города имели новые и старые части и возведенные со времен войны новые микрорайоны; в том числе в Миассе наиболее крупный автозаводской и современный в Уграйске, когда в нескольких километрах от его вокзала началось возведение секретных цехов для эвакуированного из столицы опытного производства НИИ «Секреткотлозавода». С ним когда-то сюда прибыли те, кто так и не вернулся в Москву, а затем в обоих городах-побратимах и даже в стоявших в отдалении ближайших соседях Златоустье и Чебаркуле постепенно занял почти все важные посты. Как тот же, теперь уже пожилая личность, руководитель городского хозяйства Уграйска Гордей Голованов.
О нем за сегодняшнее утро, как только проснулась и до сих пор, ожидая машины на вокзале, Екатерина Васильевна вспомнила уже не единожды. Свекр вначале, согласно старой привычке, был намерен расположиться в лучшем номере городской гостиницы, с весьма спорным с точки зрения минералогии названием «Изумруд диабаза», но Головановы, особенно хозяйка дома, как только ее известили, что в Уграй прибудет Назаров, вслед за мужем сама позвонила в Москву и пригласила его со снохой погостить в своем собственном доме. Эта ее забота удивила и тронула за душу. Удивила также настойчивость, с какой хозяйка была готова посчитать отказ от приглашения в гости, казалось, чуть ли не личной драмой. Екатерина Васильевна еще не знала тогда, что жена Голованова окажется ее родной матерью. «Вероятно, – первое, что тогда пришло в ее журналистскую голову, – Головановы намерены опубликовать в центральной прессе какой-нибудь важный для их дел материал, и им срочно понадобилась помощь столичной газеты. Написать статью либо отредактировать заготовленный текст и поместить «бомбу» в какое-нибудь известное издание она и в самом деле могла без особых хлопот. Хотя… – затем засомневалась Екатерина Васильевна, – эта версия вовсе небезупречна, ведь Головановы не могли не знать, что приоритетом ее, где она была особо искусна, являлась сфера сельского хозяйства и биологии.
Смешно и подумать, каким своим первым публикациям она, ныне уже известная журналист и писатель, радовалась, как ребенок, публикуя в простеньких газетах что-то о цветущих яблонях и грушах, однажды даже связав тему с песнями «Расцветали яблони и груши», «И на Марсе будут яблони цвести»…
– Позже ей понравилась новая песня, «Яблоки на снегу», – услышал лейтенант Черепанов в наушниках, адресованное ему от нейросети, – и она жалела, что не могла развить и эту тему. Однако позже, когда выяснила подробности гибели своих приемных родителей, развила ее, но только в своей душе. А дело было в том, что одним ненастным днем, во время внезапного снегопада по ранней осени, в одном из яблоневых садов опытного хозяйства вблизи «2-й Осьмедицы», в которой они несколько дней и ночей безвылазно исследовали причины трагедии рабочих бригад, им пришлось заночевать в походной палатке, а, заснув в ней, они больше никогда не проснулись.
VII
По выводам следствия, в ту ночь в результате природного катаклизма неведомый канал подземелья осуществил выброс ядовитых газов, которые вышли на поверхность сквозь поросль редкой корневой системы двух видов растений… Хозяина и паразита, до сих пор уживавшихся в едином коменсализме, не порождающем между собой никаких отношений, почти не замечая друг друга даже в сотрапезничестве, но тут вдруг, – делала выводы уже она сама, как биолог, – возник эффект единого симбиотизма, родивший конфликт их бактерий; и их выделения в смешении с газами породили некое воздушное облако, смертельное для дыхания двух несчастных. Она представляла их в палатке, в спальных мешках, прижатых друг к другу, ничего не подозревающих о внезапном закате их жизни, оставляя ее одну, уже дважды осиротевшую, и роняла горькие слезы. На снимках места трагедии на тонком снежном покрове лежали кучкой то ли упавшие с яблонь, то ли накануне родителями собранные для нее, их Катюши, крупные спелые плоды. После этого ей, пережившей горе, поневоле пришлось глубже вникнуть в эту самую проблему симбиоза растений. В вузе ей удалось даже сделать свое маленькое открытие, позже позволившее защитить кандидатскую диссертацию; оно было связано с проблемой влияния газов на это вот самое благополучное сотрапезничество двух видов растений – коменсализм, – их молекул, ДНК всяких там метахондрий, пластидов и прочего так, что они порождали выброс сильной энергии, способной бороться и с радиацией. Последнее открытие, правда, уже было сделано теми, кто имел возможность более глубоких исследований, ей, Назаровой, вовсе ненужных…
– Но это обстоятельство, – сделал заключение Черепанов, читая чужие мысли, – и позволило вашему, Екатерина Васильевна, свекру, оформить вам командировку, как специалисту, способному оказать помощь в деле изучения причин выброса микроскопических радиационных облаков из тела горы. А они, как ни горько вам доложить, были обнаружены в результате мер по изысканию причин выброса смертельно опасных доз неизвестных веществ или радиационных лучей на «Осьмедице». И дело о гибели ваших родителей, случившейся задолго до этой трагедии, – уж простите нас, наблюдателей других измерений, попав в руки эксперта Вертова, оказало свое влияние на ускорение хода расследования и закрытие реабилитационного центра.
– Да, все происходящее на земле чему-то да служит. Зерно, брошенное в землю, если не сгинет само, не примется, не взрастет и не даст урожая! – цинично заметил и блок «И-И». – К тому же, – скрипел его голос в мозгу оператора, – все равно нет ничего вечного, и я готов вступить в спор и поставить на место Голубева с Морковниковым, считающих иначе!
– Отстань! – приказал Черепанов.
– Они попросту подчеркнули вечность базальта! – не согласился лейтенант.
– Хе-хе-хе! Чудаки, ей богу!
– Что, по-твоему, и я тоже?! Ты не можешь судить о боге! И не произноси его имени всуе!
– Могу! И произнесу! И не хуже старообрядца Еремея, больше похожего на язычника, но готового толковать библию по каменным письменам!
– Отстань! – приказал Черепанов, задней памятью заметив, что не поинтересовался, кто таков этот Еремей!
Блок тут же отсек свою болтовню, но добросовестно продолжил работу.
…Иногда песня «Яблоки на снегу», – тут же услыхал Черепанов мысли Назаровой, – нежной и тоскливой мелодией сама прокручивалась в ее голове, оттого и стала ее мукой. Но, к счастью, она, как бывалый журналист, имела достаточно опыта как увлечься любой темой, так и отвлечься от нее. Думала она не только о живом мире. Уже в те далекие времена, когда она прощалась с Уграйском, одной из ее последних работ была статья об уже изрядно подряхлевшем старом уграйском вокзале, в которой она выразила свое видение его нового облика. Статью тогда напечатали без ремарок, хотя, что ее удивило, в редакции всегда неохотно брали статьи с критикой любых городских недостатков. Она списала это на недогляд «цензурного ока» местных редакторов. А однажды такой счастливой она покинула этот край уже со своим женихом с того самого старенького вокзала – типичного отражения бледной периферийной станции, не имеющей ни одной пассажирской платформы, где ее главная рельсовая магистраль служила одновременно для отправки грузов в свои складские постройки в тех интервалах, когда не следовали пассажирские поезда. На удивление, содержание вокзала в таком плачевном состоянии в городе продолжалось долгие, долгие годы. Со временем она, Екатерина, поняла почему: даже очень многие старожилы города не подозревали о существовании в нем многих секретных объектов, а, значит, эта намеренная запущенность в мегаполисе вызывалась необходимостью как можно дольше сохранять свои глубокие тайны.
В Москве об Уграйске она вспоминала очень редко, вскользь и неохотно. Будто болезненным чирком касались ее сознания, заставляя жмуриться, хранящиеся в голове воспоминания и впечатления; она их старалась забыть и забыла. Будто кто-то вынул из головы микросхему, перечеркнув на два с лишним десятилетия то, что с нею было когда-то на ее, теперь казалось воистину странной, словно изначально запечатанной грифом «Вечно секретно», малой родине. Эта родина порой казалась даже из какого-то сна, и сотрудник ведомства свекра Алексей Голубев, работавший над компьютерными программами, в том числе по созданию виртуальных киномиров, мог бы создать картину об очередном «изумрудном городе», пусть и не с выкрашенными в сине-зеленый цвет улицами для отпугивания комаров, как это существует в какой-то стране в реальности, но со своими странностями. Например, здесь есть «2-я Осьмедица» с неизвестной энергией в камне, отталкивающей от себя, по гипотезе помощника свекра Морковникова, вредную радиацию в залежах полезных ископаемых, издавна и на весь мир прославляющих уграйский регион. Если бы Голубев постарался, то это могла бы быть и картина о городе-сне, ведь любое сновидение по гипотезе молодого ученого, – размышляла она, восхищаясь его умом, – является тем, что в мире айтишников может быть названо отражением искусственного разума, нейросети. Этот разум, условно, «ИР», – размышляла она, глядя на свекра, мерящего шагами пространство вокзала, уткнув в него взор, при этом, словно бы, чему-то удивляясь и одновременно что-то желая скрыть, – может являться вторым «я» любого человека, и о чем пока ни один из людей на всем земном шаре даже не подозревает.