Константинополь и Проливы. Борьба Российской империи за столицу Турции, владение Босфором и Дарданеллами в Первой мировой войне. Том I

В то же время берлинский кабинет, тщательно избегая даже слова «реформы», заменял его всюду выражением «улучшение администрации», и Пуанкаре считал, что исключение четвертого пункта «внушит державам подозрение на наш счет и поведет к отдельному выступлению Австрии и Германии», хотя, конечно, «если Вы потребуете исключения четвертого пункта, – телеграфировал Извольский Сазонову, – Пуанкаре должен будет на это согласиться». В одном из интереснейших документов «Желтой книги о Балканских делах»[24], в письме наблюдательного и умного Жюля Камбона из Берлина к Пуанкаре, отмечается, что берлинская дипломатия ждет, в связи с балканской войной, расхождения между «мусульманской» Англией и православной Россией. Единственный пункт общности интересов между ними – обеспечение свободной торговли через Проливы. Компромиссная сазоновская политика до поры до времени может удовлетворять англичан, но, во-первых, Сазонову и Извольскому противостоят крайние панславистские элементы (Гартвиг в Белграде сказал Пашичу, что сазоновская политика – не русская политика, и, если турки победят славян, русский народ сметет все на своем пути), а во-вторых, как заметил Кидерлен (германский министр иностранных дел), «если болгары дойдут до Сан-Стефано, у русских и англичан не найдется общего языка». В Берлине допускают возможность полной перегруппировки держав, в связи с этим вероятным разрывом и столь же вероятным сближением с Австрией (оно уже наметилось в отношении «четырех пунктов» Пуанкаре). Основную задачу французской дипломатии Жюль Камбон видит поэтому в предотвращении разрыва между Англией и Россией через посредничество между Австрией и Россией, в чем Франции обеспечено сотрудничество Германии, так как в положении последних двух стран много общего. Здесь ключ к «умиротворяющей» политике Р. Пуанкаре.

Но если двойственность характерна для русской дипломатии того времени, то, как мы увидим, в этом отношении дипломатия французская также подпадала под влияние внутренне противоречивой обстановки. Жюль Камбон был, конечно, строже к Гартвигу, чем к Милльерану, и – к Извольскому, чем к Пуанкаре.

Берлинский кабинет был уверен в готовности французского действительно охранить целость Турции в случае полного ее поражения и добивался совместного с Англией и Австрией определения пределов удовлетворения балканских союзников; Россия должна была быть лишь уведомлена о приступе к такому обсуждению[25].

Тем временем Извольский, «денно и нощно обдумывая различные могущие наступить случайности»[26], пришел к выводу, что:

решительная победа балканских государств «сразу выдвинула бы во весь его исторический рост вопрос о борьбе славянства не только с исламом, но и с германизмом», и «в этом случае вряд ли можно уповать на какие-либо паллиативные сродства и следует готовиться к великой и решительной общеевропейской войне;

решительная победа Турции «наложит на нас нравственную обязанность прийти на помощь славянским государствам». Извольский предлагал (Сазонову и Пуанкаре одновременно) в этом случае мобилизацию и «осложнения» на кавказской границе, под предлогом, что там война сохранит местный, никого не задевающий характер;

наконец, затяжной и неопределенный ход войны вызовет посредничество держав, но, вероятно, будет сопровождаться какими-либо беспорядками в Турции, на случай чего следует подготовиться к коллективной демонстрации держав, то есть к десанту в Босфоре, – старая, укоренившаяся с 1896 г., мысль: все наши государственные люди в оппозиции приписывали себе честь провала ее, и все они вновь преподносили ее, когда требовалось «положительное творчество». Даже Витте согрешил этим перед смертью.

25 октября в Берлине сильное волнение по случаю решительной победы болгар. В Вене настроение еще выше, – с этой стороны в Берлине ждут шагов, могущих вовлечь в конфликт Германию. Между тем в Париже, «под влиянием последних событий, – как телеграфирует Сазонову Извольский 28 октября, – замечается серьезный поворот умов в пользу балканских государств и русской точки зрения. Даже биржа, сочувствовавшая вначале Турции, встречает теперь победы этих государств повышательным движением».

Минута действительно «психологическая»: Пуанкаре делает публичное заявление о верности Франции союзу с Россией и окольным путем дает в печать сведение о берлинском предложении и об отказе от него Франции, а в то же время предостерегает Сазонова, что Кидерлен стремится к изолированию России[27], и «для избежания этой угрозы» русское правительство «должно просить нас немедленно предложить державам посредничество»; если же Сазонов не решится публично формулировать эту просьбу, французское правительство охотно возьмет на себя инициативу с сохранением тайны предварительного соглашения[28].

Грэй телеграфирует английскому послу в Берлине: «Я разделяю взгляд германского правительства на необходимость державам вообще и Франции, Англии и Германии в частности держаться в контакте». «Что касается самого германского предложения, то мой английский коллега, – телеграфирует Ж. Камбон Пуанкаре 29 октября, – продолжает относиться к нему благоприятно… Сэр Эд. Гошен не далек от мысли, что статс-секретарь, которого он считает русофилом, полагает, что петербургское правительство не отвечает настроению русского народа и что следует предложить петербургскому правительству компромиссный выход, на котором сошлись бы державы, но который общественное мнение в России не приняло бы от своего собственного правительства».

Мы видим, таким образом, сущность «умиротворяющей» политики Пуанкаре: Англия и Россия так далеко разошлись уже, что для сохранения Антанты ему с величайшим трудом приходится лавировать между Лондоном и Петербургом, откуда пробуют предложить программу посредничества одновременно во всех столицах, то есть без особого предварительного соглашения с Францией, что приводит Пуанкаре почти в отчаяние. Программа намечает: в интересах охраны безопасности Константинополя (от болгар) сохранение оборонительной зоны под действительным суверенитетом султана, от устья Марицы, включая Адрианополь, к Черному морю; вся остальная часть Европейской Турции должна быть поделена между балканскими союзниками полюбовно, – по крайней мере, русское правительство готово отстаивать максимум возможного в этих пределах. Сообщая об этом русским представителям в европейских и балканских центрах, Сазонов поясняет: «Только быстрое и единодушное согласие держав на эти условия может предотвратить опасность занятия Константинополя союзниками и связанных с этим общеевропейских осложнений… Нельзя упускать из виду (при образовании автономной Албании) необходимость удовлетворить стремление Сербии к выходу к Адриатическому морю. Между Болгарией и Румынией должно быть полюбовно проведено исправление границы, чтобы дать последней справедливое удовлетворение за ее лояльный образ действий во время войны»[29]. Пуанкаре, констатируя отказ от status quo, старается объединить правительства великих держав на общей декларации собственной незаинтересованности, как основе безотлагательного посредничества. Того же хочет Сазонов, опасаясь стремления Австрии к территориальной компенсации, в ущерб Сербии, разумеется. Тем же «очень озабочен сэр Эд. Грэй» и сам Пуанкаре, ввиду чего последний предлагает Грэю и Сазонову немедленно поднять вопрос о посредничестве на условиях: 1) коллективного выступления держав, 2) сохранения полностью суверенитета султана в Константинополе и окрестностях, 3) «изменения национального, политического и административного статута в прочих частях Европейской Турции по областям, на началах беспристрастного уравновешения интересов всех затронутых государств», 4) на конференцию будут приглашены все воюющие государства и Румыния.

В Берлине поняли, по свидетельству Титтони, что выступление Пуанкаре с формулой незаинтересованности исходит от держав Тройственного союза. Австрия заявила, что она против посредничества до тех пор, пока нет просьбы о нем ни от кого из воюющих.

«Я, как сэр Эд. Грэй, очень озабочен по поводу истинных намерений венского кабинета, – телеграфировал 2 ноября Пуанкаре временному заместителю Поля Камбона в Лондон, – по-моему, необходимо было бы английскому правительству, как и нам, заявить, что мы воспротивимся всякому территориальному увеличению какой-либо великой державы… Всякое территориальное увеличение нарушило бы общее равновесие». Пуанкаре, как и Сазонов, согласен на экономические и торговые гарантии в пользу Австрии. 3 ноября турецкий министр иностранных дел обратился к французскому послу в Константинополе Бомпару с заявлением о желательности посредничества великих держав. «Порта, – поясняет Бомпар, – рассчитывает только на державы для предотвращения вступления болгар в Константинополь». Одновременно Турция обратилась с тем же предложением и к другим державам.

4 ноября французский посол в Вене Дюмэн снова настойчиво убеждает графа Берхтольда (министра иностранных дел), что все великие державы должны установить свою территориальную незаинтересованность. «Мне не удалось сломить сопротивление, – сообщает он Пуанкаре, – которое опирается на единодушное настроение этой страны». Нота, врученная Ж. Камбону в этот день в Берлине, также умалчивала о территориальной незаинтересованности, но зато редакцией своей прямо противопоставляла державы Антанты державам Тройственного союза.

Здесь наступает критический момент, вскрывающий наконец всю сложную игру взаимоотношений держав, но прежде, чем перейти к нему, необходимо уяснить политику других участников этой игры.

Еще 21 октября Бенкендорф сообщил Сазонову о происходящей с Грэем перемене, отражающейся пока еще, впрочем, в интимнейших, почти частных, разговорах. Русская патриотическая пресса нападала на Грэя за его политику «обструкции» в Турции против России. Грэй уверил Бенкендорфа, что никакие трудности в Турции не повлияют на его политику – даже опасение раздражить мусульманский мир, – и что он желает лишь, взамен жертв в Турции, уступок в Персии. Однако на следующий день Бенкендорф отмечает, что к положению халифа в Константинополе Грэй сохраняет прежнее отношение; затем Грэй очень много и горячо говорит о реформах даже и в случае победы турок; что же касается территориального status quo, то изменение его в пользу турок Грэй, конечно, тоже исключает. «В обратном же смысле он высказывается менее определенно. Это все, что я могу сказать»[30]. Заслуживает здесь особенного внимания замечание Грэя, касающееся неприкосновенности турецкой территории и турецкого суверенитета: «Так много форм турецкого суверенитета уже изобреталось, что легко на этот счет столковаться». Дилемма в Лондоне, по определению Бенкендорфа, такова: заботливость о халифе в пределах, несовместимых с англо-русским согласием, или же сохранение этого согласия и, следовательно, Антанты в целом с минимальной заботой о халифе, то есть лишь с оставлением последнего в Константинополе.

Лично и весьма доверительно русский посол уведомлял – тоже 21 октября – своего министра, что к программе, намеченной Пуанкаре, в Лондоне относятся более чем скептически: «пунктам» Пуанкаре Бенкендорф противополагает «лондонские пункты», о которых Сазонов переспрашивает, формулированы ли они самим Бенкендорфом или англичанами (по-видимому, Бенкендорф и сам в этом не мог разобраться). Это: сохранение полностью за Турцией Константинополя с его округом; сохранение номинального турецкого суверенитета в остальных провинциях Европейской Турции, с введением в них радикальных реформ под общим контролем и гарантией держав; никаких территориальных изменений в пользу воюющих…

Бенкендорф чрезвычайно ценит и это отношение Грэя к русским пожеланиям («минимальная забота о халифе»), поясняя, что положение Грэя затрудняется борьбой, происходящей «в его собственной партии», и тем, что «дело султана пользуется здесь еще сильными симпатиями», ввиду чего «эволюция Грэя доказывает его мужество». В итоге – Грэй, «если только султан останется в Константинополе, согласится на все, при условии сохранения мира, то есть примет всякое решение, приемлемое для нас и для Австрии». К планам послед – ней распространиться на Балканы в Лондоне относятся, конечно, отрицательно и считают (Бенкендорф говорит это от себя), что «известные реформы отрежут дорогу Австрии более, чем великосербское королевство». Никольсон внушает наконец через Бенкендорфа, что «было бы лучше всего, если бы Россия прежде, чем разошлет свои предложения другим державам, сначала договорилась с Австрией», – иначе говоря, если бы Россия «самоизолировалась» от своих французских и английских друзей. На это Сазонов в тот же день отвечает, что «общее выступление только России и Австрии, даже если бы оно произведено было от имени всех других держав, ни в коем случае не может состояться», так как «мы рассчитываем на возможно более тесное сотрудничество с Францией, Англией и Италией». В Петербурге опасались явно занятия австрийцами Ново-Базарского санджака и втайне – соглашения между Австрией и Сербией. Только теперь, по инициативе Пуанкаре, поднимается вопрос о сообщении Грэю сербоболгарского договора, с целью доказать, что Россия связана определенными обязательствами. Но надо сделать это так, чтобы убедить английское правительство в отсутствии желания со стороны России вызвать балканскую войну. Отправленная для этой цели Сазоновым инструкция Бенкендорфу[31] представляет типичнейший образчик дипломатической казуистики, рассчитанной, впрочем, не на доверчивость партнера, а на необходимость дать какие-нибудь объяснения.

Ближайшим образом дело шло в эти последние дни октября о выполнении следующей стратагемы: для того чтобы остановить болгар перед линией Чаталджи и заставить их признать предельной линией завоеваний линию Марицы (с Адрианополем в пользу Турции), русская дипломатия заявила в Софии, что Франция и Англия, озабоченные, в качестве кредиторов Турции, сохранением ее от анархии и полной гибели, не простят болгарам дальнейшего продвижения к Константинополю, даже если Россия станет на сторону болгар; одновременно русским послам в Лондоне и Париже было поручено добиваться соответствующих «дружественных, но серьезных представлений Франции и Англии в Софии и в Белграде» в такой, однако, форме, чтобы скрытой осталась согласованность этого выступления и, главное, русская инициатива.

Бенкендорф на это отвечает, что под впечатлением побед союзников в Лондоне пропал всякий интерес к делу Турции; он даже отказывается предсказать, какое впечатление произвело бы там занятие Константинополя болгарами[32]. Это значит, что в Лондоне, по знаменитому выражению Солсбери, вновь решили, что ставили ставку на «плохую лошадь», и, одновременно с Парижем, собрались перенести свои расчеты на новую силу, на столь блистательно дебютировавшие балканские государства. Поэтому 2 ноября Сазонов телеграфирует о согласии России на последние четыре пункта Пуанкаре, с небольшими редакционными изменениями, поясняя, что «общий интерес обеспечения Константинополя требует создания оборонительной зоны, которая должна быть подчинена действительному суверенитету султана», в известных уже границах с включением Адрианополя; «вся остальная часть Европейской Турции, по нашему мнению, должна быть по праву фактического завоевания разделена между союзниками, и в этом смысле мы готовы поддерживать максимум возможного»; ближайшая главная цель – предотвратить дружным вмешательством держав занятие союзниками Константинополя; в качестве второстепенного вопроса указывается возможность автономии Албании под султанским суверенитетом, но с предоставлением Сербии выхода к Адриатическому морю.

Но из Лондона идут ошеломляющие вести: когда Бенкендорф изложил сазоновскую программу, Грэй ответил, что «невозможно требовать от болгар остановки перед чаталджинской линией, так как эта жертва их дала бы туркам возможность собраться с силами и уничтожить прежние военные успехи», что «общественное мнение в Англии столь категорически высказывается в пользу Болгарии, что он не мог бы предъявить ей такое требование» и что ввиду последней решительной победы болгар настолько поздно говорить о нем, что, как он полагает, с этим согласится и Сазонов. Бенкендорф вынужден был отбросить всякие околичности и прямо заявить: вопрос о Константинополе имеет столь жизненное значение для самой России, что мнение Сазонова по этому пункту не может измениться. Доведя беседу до полной ясности, Грэй обещал подумать и сообщить свое решение позднее. На другой день Times опубликовала очень кстати личное мнение Маджарова, болгарского посланника, что болгары, заняв Константинополь, уйдут из него, как только будет подписан мир, а Грэй объяснил Маджарову, что болгарам надлежит считаться с русской точкой зрения на Константинополь и успокоить русское правительство как можно скорее, иначе у них не будет точки опоры в России против Румынии и Австрии.

Потеряв надежду на Лондон, Сазонов обращается к последнему средству: телеграммой от 4 ноября он поручает Извольскому доверительно сообщить Пуанкаре, что «занятие Константинополя балканскими союзниками поведет к одновременному появлению всего нашего Черноморского флота у турецкой столицы», а «для предотвращения великой опасности всеобщих европейских потрясений, связанных с этим шагом» необходимо, чтобы Франция пустила в ход все средства в Берлине и Вене. К этому Сазонов добавляет – для личного осведомления Извольского, – что русские военные власти изменили свой первоначальный взгляд и допускают возможность предоставления Адрианополя Болгарии.

В тот же день Грэй, по поводу занятых греками Эгейских островов, доверительно высказывает Бенкендорфу свой взгляд по вопросу о Проливах: Греция может сохранить эти острова только на определенных условиях; общий интерес заключается в том, чтобы второстепенная держава не могла по своему произволу закрывать Проливы; он признает, конечно, преобладающее значение русских интересов и с этой точки зрения готов принять участие в обсуждении этого вопроса. Через три дня, 7 ноября, он ставит точку над «i», – наименьшим злом он считает нейтрализацию или превращение Константинополя в вольный город, если не удастся сохранить турецкую власть над ним. Пуанкаре оценил значение этого проекта: по сообщению Извольского, он сильно встревожился, получив из Лондона это известие, ввиду возможности «серьезного разногласия между нами и Англией, особенно опасного накануне серьезной дипломатической борьбы против балканской политики Тройственного союза».

В то же время Пуанкаре получил информацию от австрийского посла о том, что Австрия «абсолютно не может допустить», чтобы Сербия получила выход к Адриатическому морю. Он узнал также, что по этому вопросу состоялось «окончательное соглашение между Германией, Австрией и Италией, которые окажут самое энергичное сопротивление требованию Сербии».

Общая программа балканских союзников состояла в следующем: 1) занятые ими области остаются под их общей властью (кондоминиум) впредь до раздела по общему соглашению, 2) всеми силами союзники будут бороться против выделения из захваченных ими областей автономной Албании или Македонии, 3) Македонию разделят между собою болгары, сербы и греки, Албанию – Черногория, Сербия и Греция, 4) Болгария претендовала (9 ноября) на всю Фракию до линии от устья Марицы до Люле-Бургас – Бунар-Хиссар на Черном море, с непременным включением Адрианополя и Киркилиссе, 5) Сербия – на Ново-Базарский санджак (кроме узкой полосы, отходящей к Черногории), всю Старую Сербию и Северную Албанию с побережьем от Медуа (Сан-Джиованни) до Самени или до Скумбии, по соглашению с Грецией, получавшей остальную часть Албании[33].

Австрийская программа, одобренная Германией и Италией, требовала: выделения независимой Албании и недопущения Сербии к Адриатическому побережью; удовлетворения «справедливых» пожеланий Румынии, король которой еще 13 октября сообщил австрийскому послу, что, в случае победы союзников над Турцией, Румыния захватит часть болгарской Добруджи, в чем и было ему обещано 31 октября содействие Австрии; железнодорожной концессии на линию от Боснии до Эгейского моря с превращением Салоник в порто-франко; торгового договора с Сербией и Черногорией.

Учитывая политическое положение, военные власти принимали свои меры. Прежде всего приходится отметить прославленный в германской прессе еще во время мировой войны русский секретный приказ по Варшавскому военному округу от 30 сентября (день мобилизации балканских союзников), начинавшийся словами: «В отмену всех прежних распоряжений по оперативной части, сообщаю Вам, по приказанию командующего войсками, следующие руководящие указания: по высочайшему повелению, объявление мобилизации является объявлением войны против Германии»[34]. Германские и австрийские источники отмечают также пробную мобилизацию и даже остановку пассажирского движения на варшавско-венской железнодорожной линии. Австрийский генштаб, со своей стороны, объявил, что безопасность государства под угрозой. Официально известна фактическая мобилизация трех армейских корпусов 21 ноября в северо-восточной области империи и увеличение артиллерии. В то же время на юге войска были пополнены резервистами[35]. В конце ноября во главе генштаба снова стал Конрад фон Гецендорф, убежденный сторонник «развертывания» военных сил[36].

Официальное издание французских дипломатических документов, как мы видели, удостоверяет «миролюбие» берлинского правительства. Вильгельм II, заявлявший тогда, что Австрия упустила в 1909 г. удобный случай подорвать великодержавную политику Сербии и укрепить свое государственное единство, – так как тогда Россия была не в состоянии воевать и политически и технически, – в это время, в 1912 г., считал Россию достаточно вооруженной, чтобы не было сомнения в ее готовности выступить совместно с Сербией, в случае прямого нападения на последнюю, а потому и не признавал возможным обречь на гибель германскую молодежь из-за какой-то албанской гавани. Это было высказано им эрцгерцогу Францу Фердинанду 22 ноября (то есть в тот самый день, когда произошел пресловутый обмен писем между Грэем и Камбоном, фиксировавший англо-французское – устное до тех пор – политическое и военное соглашение), в ответ на старания эрцгерцога убедить его в необходимости решительного образа действий против Сербии. Молва приписала ему слова: «Я вижу, ты хочешь сражаться моею саблей». Не противоречит этой позиции даже заявление Бетман-Гольвега 2 декабря в рейхстаге: союзники Германии, сказал он, должны сами добиваться удовлетворения своих требований (по поводу «албанской гавани»), если же они подвергнутся нападению, то мы вынуждены будем сражаться для сохранения нашего собственного положения в Европе, для защиты нашего собственного будущего и нашей собственной безопасности. Это открытое подтверждение перед всем миром того, что всем и без того было известно, во всяком случае, гораздо больше способствовало выяснению положения, чем тайные обещания и переговоры между Извольским, Грэем и Пуанкаре.

По сообщению от 5 декабря Ж. Луи, Петербург так именно и отнесся к этой речи: в этой речи, сказал ему Нератов, «нет ничего, чего нам раньше не говорили, Германия выступит на стороне Австрии, только если последняя подвергнется нападению»[37].

Отметим здесь фактор исключительной важности – основной элемент всеобщего недоверия и взаимной боязни – фатальный страх растерять союзников накануне решительных боев. Чем острее становилось положение руководящих в той и другой коалиции правительств, тем острее становилась их зависимость от своих союзников и спутников. Страх этот и должен был привести к войне из-за конфликта между более слабыми членами коалиций, которые и по большей уязвимости своей, и по расчету на помощь более сильного союзника, находились хронически в состоянии конфликтов, взаимных обид и ущемлений. Наконец, вопрос о боеспособности этих более слабых решался всецело в зависимости от непосредственного повода к войне, то есть свое ли дело они защищают или же дело своего покровителя. Вот почему Пуанкаре и Бетман-Гольвег убеждают, один тайно, другой явно – своих союзников в своей верности союзу, тогда как эти последние, сознавая свое подчиненное положение и значение, нервничают, требуя для себя всегда почти больше, чем сильный союзник может и хочет сделать для слабого. Но если слабый слишком нерешителен и осторожен, то положение меняется: сильный увлекает его в «активную» политику для сохранения коалиционной конъюнктуры.

4 ноября Пуанкаре обратился к Извольскому с письмом следующего содержания:

«Мой дорогой посол. Как я Вам давеча говорил, загадочное поведение Австрии беспокоит французское правительство не меньше, чем российское. В согласии с Советом министров я полагаю, что было бы благоразумно теперь же установить общую линию поведения на случай, если Австрия попыталась бы осуществить территориальные увеличения. Вы соблаговолили сказать мне, что возможность эта предусмотрена Вашим соглашением в Раккониджи и что Италия, так же как Россия, объявила о своем несогласии на территориальное увеличение какой бы то ни было великой державы на Балканах. Французское правительство считает также, что попытка в этом направлении открыла бы путь ко всяким осложнениям[38].