Константинополь и Проливы. Борьба Российской империи за столицу Турции, владение Босфором и Дарданеллами в Первой мировой войне. Том I

Я желал бы поэтому знать, – так же ли определенно (nettement), как мы, императорское правительство враждебно какому бы то ни было аннексированию османской территории великой державой и расположено ли оно обсудить с Францией, так же как с Англией, средства предотвратить эту опасность. Примите и проч… Раймонд Пуанкаре».

Для объяснения этого шага Пуанкаре французская «Желтая книга» дает в связи с ним лаконическое сообщение Девилля (французского посланника в Афинах). Этот злополучный дипломат, променявший посредственную социалистическую карьеру на неудавшуюся дипломатическую, получил назначение в Афины лишь потому, что назначению этому не придавалось никакого значения[39]. Телеграмма его, датированная также 4 ноября, гласила: «Министр иностранных дел (греческий) поделился со мною своим впечатлением, что Германия изменила свою политику и не защищает более status quo на Балканах. По его мнению, эта позиция не имеет ничего общего с незаинтересованностью. Он подозревает, что Германия помышляет о какой-то операции в Малой Азии, под предлогом защиты христиан».

Дело, конечно, не в этой комической телеграмме. В своей книге о происхождении мировой войны Пуанкаре в объяснение несомненного поворота в своих действиях приводит двоякие данные: во-первых, он старается доказать, что он применял лишь a la lettre союзное соглашение с Россией, во-вторых, указывает факты, которые, может быть, и могли бы сослужить ему службу в этом случае, если бы они не относились к позднейшему времени. Один из них того же порядка, что афинское откровение Девилля. Это сообщение французского консула в Триесте, которое гласило, в передаче Пуанкаре, следующее (цитируем по русскому переводу книги Пуанкаре): «Остановка балканских союзников, сопротивление Адрианополя позволили Австрии подготовиться; она смогла произвести мобилизацию и найти необходимые денежные средства. Пассивность России, которая кажется неготовой и недостаточно сильной для военного выступления, мысль о том, что в этой пассивности повинна Франция, которая стремится помешать войне из боязни общеевропейского конфликта, поведение Англии, которую Австрия считает склонной отнестись благожелательно к ее претензиям, – все это ведет к тому, что Австрия становится все более требовательной»[40].

Два обстоятельства обращают на себя внимание: г. Шабрие, ген-консул в Триесте, открывает здесь глаза французскому министру иностранных дел на то, что, по-видимому, ускользнуло от внимания французского посла в Вене, не говоря уже о послах в других европейских центрах, не менее удобных для наблюдений за общеевропейской политикой, чем Триест; а затем, в официальном издании, во всех томах «Желтой книги» о балканских делах мы не находим этой столь важной для Р. Пуанкаре телеграммы, хотя г. Шабрие представлен там двумя краткими и скромными телеграммами, от 17 и 18 декабря, о военных предосторожностях на границе Ново-Базарского санджака и Черногории и о движениях военных судов. Но, помимо этого, в книге г. Пуанкаре сообщается и дата оставшегося только ему известным триестского сообщения: 18 декабря н. ст., то есть спустя 1 ½ месяца после письма его к Извольскому.

Данные другого порядка, приводимые в книге Пуанкаре, – возобновление Тройственного союза, опять-таки в декабре 1912 г., новая, значительно увеличенная военная программа Германии, запроектированная тоже в декабре и утвержденная военным советом лишь 1 января 1913 г. Очевидно, по сопоставлению дат, что и не эти факты повлияли на французское правительство в начале ноября.

Гр. Монтгелас, сотрудник Каутского по изданию германских документов о возникновении мировой войны, характеризует следующим образом интересующий нас момент: «Ясно обозначившаяся к концу октября победа балканских союзников привела к существенному повороту во французской политике. В то время как вначале в Париже старались предотвратить или, по крайней мере, локализовать конфликт, теперь там увидели, что победоносный балканский союз мог бы быть ценнейшим союзником против центральных держав. Французская политика, в противоположность своей позиции во время кризиса 1908–1909 гг., всецело плелась в хвосте России; она даже поддерживала желания русской военной партии и планы балканских государств иногда усерднее, чем петербургское правительство»[41].

Мы полагаем, что документальные данные не подтверждают общей характеристики французской политики, сделанной Монтгеласом, который, при всей предвзятости своей, все же констатирует последней фразой, хотя и не укладывающийся в его концепцию, но неоспоримый факт.

Пуанкаре, конечно, утверждает прямо противоположное: «Франция проявляла с самого начала балканского кризиса беспристрастие и независимость суждений и никогда не шла слепо за русскими предложениями, делая, напротив, все, чтобы осуществить дружеское посредничество между Австрией и Россией». Затем он приводит две строчки – по его утверждению, из телеграммы, а на самом деле из письма от 7 ноября Извольского: «Если столкновение с Австрией повлечет за собой вооруженное вмешательство Германии, французское правительство заранее признает это за casus foederis и ни минуты не поколеблется выполнить лежащие на нем по отношению к России обязательства», – и добавляет: «Ничто не гарантирует нам правильность этих цитат (взятых из московского и зибертовского изданий), к которым я отношусь с большим недоверием», а через пять-шесть строк восклицает: «Как мог бы я ответить иначе?! – и заключает: – В то же самое время я советовал России умеренность и спокойствие»[42].

Однако в этот момент если где-нибудь французский министр иностранных дел и председатель совета министров и проявлял умеренность и благоразумие, то лишь в Берлине: сообщая свой ответ на турецкую просьбу о вмешательстве, он отмечает, что ответ этот вполне отвечает настроению Кидерлена и что он одинакового мнения с последним и по вопросу о давлении на балканские правительства, и по поводу необходимости сохранять общеевропейский концерт.

Комментируя записку Пуанкаре, Извольский отмечает[43] выраженный в ней «совершенно новый взгляд Франции на вопрос о территориальном расширении Австрии за счет Балканского полуострова. Тогда как до сих пор Франция заявляла нам, что местные, так сказать – чисто балканские, события могут вызвать с ее стороны лишь дипломатические, а отнюдь не активные действия, ныне она как бы признает, что территориальный захват со стороны Австрии затрагивает общеевропейское равновесие, и потому и собственные интересы Франции. Я не преминул заметить г. Пуанкаре, что, предлагая обсудить, совместно с нами и Англией, способы предотвратить подобный захват, он этим самым ставит вопрос о практических последствиях предположенного им соглашения; из его ответа я мог заключить, что он вполне отдает себе отчет в том, что Франция может быть вовлечена на этой почве в военные действия. Покуда он, конечно, лишь предлагает этот вопрос на обсуждение, но в разговоре со мной г. Палеолог вполне признал, что предлагаемое соглашение может повести к тем или иным активным действиям. Мне кажется, что все вышеизложенное заслуживает с нашей стороны самого серьезного внимания и что мы не должны упустить этого случая закрепить новую точку зрения французского правительства на возможность расширения Австро-Венгрии за счет Балканского полуострова и подготовить почву для будущих совместных действий России, Франции и Англии, если, по ходу дальнейших событий, Австрия отступится от настоящих своих заявлений касательно отказа от территориальных компенсаций».

Ответ Извольского не дан в «Желтой книге»; вместо него фигурирует афинское сообщение г. Девилля. Ответил же Извольский так: «Г. Сазонов уполномочил меня сказать Вам, что так же точно, как Франция, Россия не может остаться равнодушной к территориальному увеличению Австрии на Балканском полуострове. Он с удовольствием констатирует, что, по мнению правительства республики, Франция, со своей стороны, не могла бы остаться безучастной в подобном случае. В этом смысле императорское правительство было бы вполне расположено обсудить, в согласии с парижским и лондонским кабинетами, общую линию поведения, которой пришлось бы при таких обстоятельствах держаться»[44].

Со своей стороны Сазонов, «придавая должное значение тем заявлениям, которые были сделаны Вам французским министром ин. дел», «вполне разделяет мнение о желательности закрепить новую точку зрения правительства республики на возможность расширения Австро-Венгрии за счет Балканского полуострова» и сообщает Извольскому, для передачи Пуанкаре, приведенный выше текст ответного письма. «Совокупность, – продолжает письмо свое Извольскому Сазонов, – имеющихся у нас данных позволяет надеяться, что, по крайней мере в настоящую минуту, Австрия едва ли стремится к новым земельным приращениям на Балканах. Тем не менее по ходу событий и в особенности ввиду спора с Сербией из-за выхода последней на Адриатическое побережье, Австро-Венгрия может решиться на захваты либо османской, либо даже сербской территории. На оба эти случая весьма важно было бы получить уверенность, что, в случае необходимого с нашей стороны вмешательства, Франция не останется безучастной. С другой стороны, так как… трудно предвидеть все могущие представиться случайности, способные потребовать от нас тех или иных действий для обеспечения наших жизненных интересов, я считал бы необходимым тщательно избегать в наших переговорах с иностранными кабинетами всего, что впоследствии могло бы оказаться для нас стеснительным. С этой точки зрения мне казалось бы желательным и в предполагаемом письменном обращении Вашем к г. Пуанкаре избегнуть слишком положительных заявлений, вроде тех, которые подсказываются словами французского министра «nettement hostile a toute annexion du territoire ottoman par une grande Puissance», так как это могло бы относиться и к России в области Проливов».

Таким образом, Сазонов (с царского одобрения или, может быть, внушения – этого мы не знаем) на новую постановку вопроса о Балканах и о casus foederis отвечает Извольскому успокоительно и даже не без опасения, что в этой новой постановке может оказаться ловушка для русского правительства, для планов его в отношении Проливов. Если здесь может возникнуть все же мысль, что «новая точка зрения» представила результат давления и победы русской дипломатии над последними попытками «независимости суждений» французского правительства, то такая мысль бесповоротно опровергается последующими переговорами, с которыми мы скоро познакомимся и которые вскрывают до конца европейскую дипломатическую конъюнктуру довоенного и военного (разумеем войну 1914 г.) периода.

После 4 ноября тон русской дипломатии, конечно, повышается: Бенкендорф уже 7 ноября спорит с Грэем о возможности удовлетворить экономические требования Австрии, указывая, что и они таят в себе угрозу поражения Сербии Австро-Венгрией; Сазонов ставит задачей послам – особенно в Риме – добиться согласия Австрии на выход Сербии к Адриатическому морю. Английское заявление о том, что Англия не станет воевать из-за «албанской гавани», остается как будто единственным препятствием к тому, чтобы это требование сделать ультимативным, но препятствием достаточно неустранимым; 18 ноября Бенкендорф телеграфирует Сазонову: «С точки зрения тяжких последствий, которые может повлечь за собою нынешнее положение, важнейший, может быть решающий, момент, поскольку дело идет об Англии, состоит в том, чтобы, несмотря на величайшее единомыслие в важнейших вопросах, избегать всего, что могло бы быть истолковано как сербская провокация, и чтобы наша поддержка состоялась только при соблюдении этого условия; таким образом мы оставили бы ответственность за агрессивную политику исключительно на Австрии. Тон Сербии и Черногории уже производит впечатление, что австрийское правительство держится спокойно, даже терпеливо. Этому обстоятельству я придаю величайшее значение»[45].

Днем раньше – 17 ноября – Извольский отправляет Сазонову телеграфный отчет о своей беседе с Пуанкаре совершенно иного значения и характера: «Во время разговора относительно ответа Франции на мои сообщения, касающиеся австро-сербского инцидента, г. Пуанкаре ответил мне, что для него было невозможно формулировать даже частным образом линию поведения Франции, в случае активной интервенции Австрии, прежде чем императорское (русское) правительство сообщит ему о своих собственных намерениях. России, сказал он мне, должна принадлежать инициатива в вопросе, в котором она больше других заинтересована; роль Франции – оказать ей наиболее действительную помощь; беря инициативу на себя, французское правительство рисковало бы занять позицию, не соответствующую намерениям своей союзницы… В общем, прибавил Пуанкаре, все это сводится к тому, что, если Россия будет воевать, Франция также вступит в войну; так как мы знаем, что в этом вопросе позади Австрии будет Германия»[46].

Опубликование этой телеграммы (№ 369), вероятно, и заставило главным образом Пуанкаре выступить с объяснениями в палате депутатов и распорядиться об издании «Желтой книги» о балканских делах. Этой телеграммой вызваны и указанные выше объяснения в книге его о происхождении мировой войны. К сожалению, объяснения эти лишены не только последовательности и ясности (одновременное отрицание достоверности изданий московского и зибертовского и утверждение, что иначе он не мог ответить Извольскому, оставаясь верным союзному договору), но и точности: он под видом телеграммы (№ 369) цитирует письмо Извольского от 12 сентября, употребляя очень странный оборот: Извольский телеграфировал Сазонову 12 сентября и 21 ноября 1912 г.», – между тем как Извольский цитируемую им фразу («Если конфликт с Австрией повлечет за собою вооруженное вмешательство Германии, французское правительство заранее признает это за casus foederis…» и т. д., см. Материалы. С. 275) сообщил в письме 12 сентября, а 21 ноября писал и телеграфировал совсем другое.

Обратимся к «Желтой книге».

В первом томе ее на с. 156 напечатана под № 263 телеграмма Пуанкаре от 19 ноября французскому послу в Петербурге (Ж. Луи), где речь идет именно о телеграмме Извольского от 17 ноября (№ 369): «Извольский вчера прочел мне телеграмму, которую он отправил в Петербург. Для того чтобы определить позицию Франции, он сказал, что Франция вступит в войну, если Россия будет воевать, так как мы знаем, что Германия стоит за Австрией. Я ему заметил, что эта формула слишком обща и что я сказал только, что Франция выполнит союзный договор и поддержит даже оружием Россию, если налицо будет casus foederis. Г. Извольский обещал мне внести поправку и большую точность. Я буду Вам весьма обязан, если Вы сами, при случае, определите нашу позицию в точном соответствии с договором»[47].

18 ноября и Извольский телеграфирует Сазонову (о чем умалчивают редакторы «Желтой книги», в своей ссылке упоминающие лишь первую телеграмму Извольского): «Во избежание всякого недоразумения и ввиду огромной важности вопроса я прочел мою телеграмму № 369 Пуанкаре, который с текстом ее совершенно согласен. Он просил лишь меня развить точнее мысль его в одном пункте, именно – относительно условий вступления Франции в войну. Само собою разумеется, сказал он, что Франция вступит в войну в том определенном случае, когда наступит предусмотренный союзом casus foederis, именно если Германия поддержит Австрию оружием против России».

И однако же это пояснение вовсе не отвечает содержанию франко-русского союзного договора, предусматривающего поддержку Германией нападения Австрии на Россию. В такой же редакции было сделано предупреждение итальянскому послу 20 ноября: «Если австро-сербский конфликт приведет к всеобщей войне, Россия может вполне рассчитывать на вооруженную помощь Франции»[48].

Дипломатическая работа Пуанкаре и Извольского (в качестве посла в Париже) так тесно связана и объединена, что для характеристики ее менее существенно, кто кого «переиграл» в этом случае, чем то, что «новая точка зрения Франции» приобрела, как мы видим, необычайно увлекательную силу. Увлекся ли и потом поправился Пуанкаре, или увлекся до непостижимых для столь опытного дипломата пределов Извольский – в обоих этих случаях проявляется крайняя степень возбуждения, которая не замедлит отразиться на общем положении и которая скоро обнаружится перед нами в еще более яркой форме.

В эти дни (около 20 ноября) Пуанкаре и Извольский заняты выяснением позиции Италии, ибо Титтони заявил, что, в силу договора с Австрией, Италия, в случае войны из-за «целости Албании» (то есть из-за предоставления «албанской гавани» Сербии), должна будет оказать Австрии военную поддержку; вопрос весьма далекий от академизма, так как, по словам Извольского, он сводился к «весьма серьезным изменениям в сфере дислокации (французских) войск» и изменению всего плана кампании, основанной именно на этом (итальянском) нейтралитете[49]. В то же самое время Бенкендорф в Лондоне выяснял позицию Англии и формулировал ее так: вступление Англии в войну после военного выступления Австрии против Сербии зависит от двух условий: во-первых, война должна быть активным вмешательством Франции превращена во всеобщую и, во-вторых, ответственность за нападение должна лечь на противников; необходимым дополнением к этим двум условиям является «безусловное соблюдение принципа нашего бескорыстия».

«Этим принципом, – поясняет Бенкендорф (и это объяснение его действительно объясняет многое и существенное в последующую эпоху войны 1914 г.), – мы приобретаем влияние, которое в известном случае может стать решающим. Если мы выдвинем такие вопросы, как дарданелльский или малоазиатские, где затронуты интересы одной России, то мы, без сомнения, лишимся этого влияния. Совершенно так же, как и Вы, я признаю огромнейшую важность для нас участия Англии в случае войны, и, если с нашей стороны для этого требуется жертва, мы должны эту жертву принести»[50].

Таким образом, три условия вступления Англии в войну формулированы 20 ноября 1912 г. вполне отчетливо, в результате долгих и непрерывных обсуждений общего положения вещей между Грэем и Бенкендорфом. Это общее положение вещей не только воспроизводится в июле – августе 1914 г., но, как мы увидим, остается неизменным в течение всего этого периода, с осени 1912 г. до фактического начала общеевропейской войны.

Мы не можем здесь входить в историческое исследование «доктрины» и практики «бескорыстия» русского правительства на Ближнем Востоке; хорошо известно, однако, чем обусловливалось это вынужденное бескорыстие, при периодических попытках отступления от этой навязанной «традиции» в сторону осуществления «исторических задач», – попытках, все чаще оканчивавшихся либо дипломатическим, либо военным неуспехом. В той общеполитической конъюнктуре, которая создалась и развивалась под знаком Тройственного согласия и при которой осуществление «исторических задач» ставилось в зависимость от содействия главным образом Англии, – демонстрация «бескорыстия» была более чем когда-либо необходима для того, чтобы с наступлением общей войны и с осуществлением военно-союзнических отношений и обязательств открыто заявить и попытаться реализовать, на почве этих отношений и обязательств, «историческое стремление России».

Грэй и Пуанкаре предвидели и изъявляли готовность, при условии участия России в войне против Германии, вручить царскому правительству «ключи от его дома». Однако им приходилось бороться не только с социалистической оппозицией, но и с теми буржуазными партиями и группами, которые опасались убытков в связи с войной и видели в сговоре с русским правительством на этой почве возложение на себя военных тягостей и военного риска, с предоставлением, в случае успеха, России львиной доли военной добычи. Грэю приходится бороться с оппозицией внутри его собственной партии, отмечал неоднократно Бенкендорф. «Я иногда с ужасом думаю, – писал 21 ноября 1912 г. Сазонову Извольский, – что бы было, если бы вместо него (Пуанкаре) в настоящую критическую минуту во главе французского правительства стоял Кайо или Клемансо. Не забудьте, что ему приходится бороться с весьма влиятельными элементами собственной его партии, которые настроены весьма недоброжелательно к России и открыто проповедуют, что Франция ни в каком случае не должна быть вовлечена в войну из-за балканских дел».

В течение последней трети ноября сообщения Бенкендорфа все настойчивее говорят о том, что английское общественное мнение отдает должное миролюбию Австро-Венгрии и недовольно настойчивостью Сербии, а затем перелают прямые заявления членов лондонского правительства того же тона и значения. С 23 ноября аналогичные заявления получает в Париже и Извольский; в Лондоне открыто выражают недовольство Пашичем, и 28 ноября Грэй не только заявляет о необходимости компромисса между Австрией и Россией, но и объявляет германскому послу об общем интересе Англии и Германии сохранить мир, так как существует опасность, что и Англия, и Германия будут втянуты в войну. Таким образом, «общественное мнение» получает полное удовлетворение, а обеспокоенному Бенкендорфу Грэй объясняет, что дело идет вовсе не об установлении нейтралитета Англии в случае войны, а о том, что Англия сохраняет свободу действий и выбора сообразно обстоятельствам – опять-таки политическая формула, сыгравшая такую видную роль в августе 1914 г. Разъяснение ее дано в кратком очерке внешней политики лондонского кабинета за период 1912–1914 гг. Мореля[51].

Морель устанавливает расщепление английского правительства на две части: одна группа министров – Грэй, Черчилль, Асквит и еще один или два лица (лорды Хэльден и Крю) – вела чисто военную политику, другая же не знала ничего о приготовлениях и действительных намерениях и действиях своих коллег. Грэй нашел нужным и возможным в историческом заседании палаты общин 3 августа прочесть текст идентичных писем, которыми он обменялся с П. Камбоном 22 ноября 1912 г.[52] так, что последняя фраза этих писем (говорящая об эвентуальном применении выработанных генштабами обеих стран планов) осталась неоглашенной, – факт, казалось бы мало вероятный, но удостоверяемый официальным стенографическим отчетом и свидетельствующий о чрезвычайной трудности маневрирования между дипломатическим подпольем и общественным мнением в условиях английской жизни. Этим обменом писем увенчались шестилетние усилия французской дипломатии и той части английских правящих кругов, которая давно и решительно отвергла компромиссную политику в отношении Германии. Выдавши наконец это бессрочное письменное обязательство, Грэй не мог не ощутить себя в положении доверенного, который вынужден будет, в момент предъявления этого обязательства к уплате, преподнести своим доверителям – в первую очередь парламенту – сюрприз, о котором они и не догадывались. Отсюда настойчивые повторения о свободе действий и выбора сообразно обстоятельствам начиная с ноября 1912 г. и вплоть до 3 августа 1914 г.; заявления эти должны были делаться не только с целью сохранить логическую возможность диверсии при совершенно неожиданном повороте событий, но и ввиду необходимости в решительный момент предъявить их парламенту и общественному мнению, в качестве доказательства свободы и независимости своей политики от французской или русской дипломатии. Начиная с 22 ноября в близости решительного момента нечего было сомневаться: «Грэй, – сообщает 1 декабря Бенкендорф, – думает прежде всего о возможности войны, поэтому все будет зависеть от того, падет ли ответственность за неуступчивость на Австрию». Правда, «этого нелегко добиться, но Грэй должен иметь на своей стороне английское общественное мнение», и он хочет знать пределы русских уступок. Для Сазонова положение так же ясно. «Сербия, – телеграфирует он 10 декабря в Лондон, – должна подчиниться решениям Антанты, так как решение вопроса о европейской войне не может быть ей предоставлено»[53].

«С начала настоящего кризиса г. Пуанкаре не переставал при всяком возможном случае, – писал 5 декабря н. ст. Извольский Сазонову, – вызывать лондонский кабинет на доверительные разговоры с целью выяснить положение, которое будет занято Англией в случае общеевропейского конфликта… Лондонский кабинет неизменно отвечает, что это будет зависеть от обстоятельств и что вопрос о мире или о войне будет решен общественным мнением. С другой стороны, между французским и английским ген. штабами не прекращалось обсуждение всех могущих возникнуть случайностей, но существующие военные и морские соглашения в самое последнее время получили еще большее развитие, так что в настоящую минуту англо-французская военная конвенция имеет столь же законченный и исчерпывающий характер, как такая же франко-русская конвенция; единственною разницею является то, что первая носит подписи лишь начальников обоих штабов и поэтому как бы не обязательна для правительства». Это «как бы» бросается в глаза – так же как и следующая фраза: «На днях во Францию, под строжайшим секретом, приезжал начальник англ. ген. штаба ген. Вильсон, и по этому случаю были выработаны различные дополнительные подробности, причем, по-видимому, в первый раз в этой работе принимали участие не только военные, но и другие представители французского правительства»[54]. Мемуары Черчилля показывают, как внушалась эта формула самому Грэю наиболее активным из его коллег: «То, чем я озабочен, это – наша свобода выбора в подлежащем случае, а следовательно, и возможность влиять на французскую политику. Эта свобода существенно ограничится, если французы смогут сказать, что они обнажили свое атлантическое побережье и сконцентрировались в Средиземном море, доверившись морским соглашениям с нами. Это было бы неверно. Если бы мы не существовали, французы не могли бы лучше расположить свои силы, чем они делают теперь… Но каким страшным орудием принуждения нас к вмешательству обладали бы французы, если бы они могли сказать: «По совету и по соглашению с вашими морскими властями мы оставили без защиты наше северное побережье. У нас нет времени исправить это». В действительности это будет решающим моментом, что бы ни писать здесь об этом. Всякий, кто знает факты, должен сознавать, что мы имеем союзные обязательства без союзных выгод и – прежде всего – без точного их определения»[55]. Черчилль сам отмечает несоответствие между цитируемыми нами здесь началом и концом своего письма. Этот интересный документ представляет наилучшее свидетельство беспокойства и неуверенности, с которыми подготовлялось участие Англии в войне и которые проистекали из сознания, что Англия наперед связана в этом смысле, что влиять на французскую политику в действительности она уже не может, что в случае решительного протеста общественного мнения против участия в войне разразится неслыханный в истории скандал, ибо в этом случае политика Грэя оказалась бы чистейшей провокацией Франции.