Рефлексия

Я прижался ухом к холодной, деревянной двери – ни звука. Толкнул, петли скрипнули, глаза обжег очень яркий свет. Я зажмурился и шагнул внутрь квартиры. Стоило мне переступить порог, как прогремел выстрел и чем-то плеснуло на меня. Рефлексы бросили тело в угол комнаты, я забился под большой письменный стол рядом с кроватью. Тишина. Я посмотрел на свою одежду – красное. Лизнул пальцы – соленое. Но не кровь. Не такой вкус. Вылез из-под стола. Оглянулся: посреди комнаты, на старом ковре с узорами ромбиками, лежит МВ. Искусственный свет (как в кино) падает на его наглую рожу и измазанное алым тело. Я вошел в яркое пятно, нагнулся и вдруг мою руку со всей силы сжали.

– Идиоты, – МВ отпустил мою руку и вскочил, – все вы! Не для вас я стараюсь, а для этой суки, чтоб она провалилась. Хочу увидеть ее рожу, когда она зайдет.

– Совсем с ума сошел?! У меня чуть сердце не остановилось, – я разогнулся, взял пачку сигарет с тумбы и закурил. – Я ведь не первый, кто вошел?

– Третий… Снова все отмывать и готовиться. Можешь сказать, что я позвал ее? Только не говори про мой план, а?

– Тебе не кажется, что все это перебор? Ведешь себя, как ребенок.

– Кто бы говорил, Мори. Точно не ты.

МВ замолк, он стоял, неуклюже покачиваясь и приподнимаясь на носочках туфель. Весь его черный, похоронный прикид, был обильно измазан томатной пастой, даже пепельный ежик волос стал красным. Проницательные серые глаза излучали то странную злобу, то светились, как у блаженного.

– Дай мне во что переодеться, – я решил нарушить неловкое молчание, – а я передам Крис, что ты ее ждешь. Как тебе сделка? Только нормальные вещи, а не одежду гробовщика.

МВ молча пошел в соседнюю комнату, оставляя за собой кроваво-красные следы. Через пару минут он вернулся, неся в руках джинсы, пальто и белую рубашку. Я переоделся и оставил старую одежду на стуле.

– А теперь второе условие: стирка. Ты испортил мои вещи, тебе их и стирать.

– Вали отсюда на хер! Утомил своим занудством.

– Стирка. Я буду ждать.

– Повторяю: выметайся ко всем чертям из моей комнаты, Мори! Я не тот человек, с которым стоит шутить. Я мессия, мать твою, это мой город, вы все мои шестерки. А ты самая тупая и наглая из всех шестерок. Выметайся живо!

– Ты шизик, МВ, просто смирись с этим.

– Пошел отсюда на хуй, я сказал!

Лицо МВ исказила злоба, мне показалось, что еще немного, и он набросится на меня с кулаками. Я решил ретироваться, громко хлопнув дверью. Все-таки есть в психопате МВ что-то загадочное. Необычный он человек, это точно. Я знаю о нем только то, что он состоит в странных отношениях с Крис и любит комиксы. О его прошлом я не слышал, а жаль. Возможно, стоит поговорить с Марселем, хотя тот точно не расколется. Крис? Она тоже. Возможно, мама Дохлого знает что-то, но мне неудобно с ней об этом говорить. Очередная пустая затея.

По коридору разнеслась «Лакримоза» Моцарта, я ее ни с чем не спутаю. Скорее всего, это Маэстро вернулся сегодня раньше обычного и сейчас крутит ручку патефона (в прошлом году он нашел его на чердаке и с тех пор помешался на нем), размышляя о своей грустной жизни девственника. Парню уже двадцать пять, но он так и не обзавелся внутренним стержнем (как и я). Невысокий, робкий, немного заикается, когда волнуется и совсем не умеет постоять за себя, часто уступая в спорах, даже если он прав (хотя со мной этот говнюк спорит до белого каления). Блондин, носит челку до подбородка, гардероб у него, как у старпера гольфиста: только брюки, свитера и рубашки. Играет на пианино, не просто копирует и переигрывает известные произведения, но и придумывает свои. Маэстро очень обеспеченный человек, нашел себе хорошую работу в Тенебрисе. Парень мог бы и квартиру там купить, но, по его словам, слишком сросся с этим домом.

Я решил зайти поздороваться, постучал раз, другой. Дверь отворилась и под звуки Лакримозы вышел Маэстро, вся его одежда была в томатной пасте.

– Ты очень съедобно пахнешь, тоже сходил в гости?

Маэстро наклонил голову и улыбнулся, его длинная соломенная челка закрыла пол лица:

– Игорь снова чудит, но я не обижаюсь. Жаль только, что мне не во что переодеться. Я приехал и очень удачно решил устроить стирку.

– Надо было его заставить тебе дать что-нибудь, я так и поступил. Из принципа.

– Мне чужды принципы, сам знаешь.

– Знаю. Сходи ко мне, найди что-нибудь подходящее в шкафу. Правда, вряд ли там завалялась одежда какого-нибудь пенсионера.

– Да ну тебя, Мори. Но… я, пожалуй, воспользуюсь предложением. Ты, смотрю, сам переоделся, стал похож на нормального человека, а не на девушку-панка.

– Ты как-то неправильно говоришь спасибо, говнюк.

Маэстро закатил глаза и скрестил пальцы:

– Спасибо тебе, друг.

– Не за что. Пригрел змею на шее.

– Да ладно тебе, Мори. Расслабься, улыбнись, не будь таким засранцем, – Маэстро положил мне руку на плечо.

– А знаешь, – я стряхнул его руку, – ты прав. Я улыбнусь. И порадуюсь тому, что тупому ушлепку МВ досталось хуже, чем нам. Он стоит в одной позе уже черт знает сколько времени, я боюсь представить, что творится сейчас в его голове.

– Какой же ты негативщик, а я-то думал ты с ним на одной волне, – Маэстро закурил и расплылся в наглой усмешке.

– Что ты несешь? На какой такой волне?

– На интеллектуальной… ладно, не кипятись. На самом деле, я Игоря боюсь немного. Мне кажется, что он реально крутой перец, понимаешь?

– Абсолютно не понимаю… по мне, так он просто клоун. Угостишь сигаретой?

– Ты же бросил вроде? Только не говори, что снова начал курить… Я был так рад за тебя, твой выбор мотивировал меня курить меньше. Если увижу тебя с сигаретой, то, наверное, сорвусь и снова буду дымить по две пачки в день.

– Извини. Я до сих не пришел в себя, – я взял протянутые мне сигарету и зажигалку.

– Не бери в голову, я бы после такого тоже не отказался от пары затяжек. Я сам уже два часа сижу, облизываю томатный сок и читаю роман одного японца о философии и жестокости. Каждый раз, когда в книге кого-то убивают, я смотрю на себя и мне становится немного смешно. Абсурд.

– Абсурд. Я тоже раньше любил японскую литературу. Ничего более меланхоличного в жизни не читал.

– Верно, японцы странный и очень интересный народ. Их меланхолия заразна и романтична, тогда как меланхолия многих других авторов до невыносимого черна. Читал Мамлеева?

– Нет.

– Попробуй на досуге, сразу поймешь, о чем я.

– Глянем. Ничего не обещаю.

– А я ничего и не прошу, друг.

Мы ненадолго умолкли, я задумался о литературе, а Маэстро о чем-то своем. А мы ведь похожи с этим говнюком намного больше, чем я думал. Нам обоим нравятся страдания романтизированные, мы не переносим страданий настоящих, кристаллически понятных любому живому существу, нам нужны интрига и скорбь высшего порядка.

– Ты спустишься к нам сегодня? – спросил я после паузы.

– Пока что не знаю. Настроение не то, да и книга интересная. Я бы хотел ее дочитать сегодня.

– Если не надумаешь, то я занесу тебе пиво попозже.

– Спасибо, Мори. Увидимся.

– Увидимся.

На обратном пути к бару я старался разработать план мести за себя и Маэстро. В голову ничего не шло, и я решил, что лучший способ отомстить – это забыть об увиденном и сказать всем, что МВ опять ушел в себя. Обычно его не трогают по три, четыре дня, когда он в таком состоянии. Вот пусть и стоит посреди комнаты с пистолетом, как дурак, пока о нем снова не вспомнят. На самом деле, в нормальном расположении духа МВ очень умный и приятный парень. Я хоть и называю его клоуном, но в критической ситуации я обратился бы именно к нему. Марсель, наверное, придерживается того же мнения, что и я. Он безоговорочно во всем доверяет МВ, но не упускает случая пошутить над его эксцентричностью. МВ и Дикий – правая и левая руки Марселя. Кому-то из них явно повезло меньше, Марсель правша. Всегда задумывался о значении вот этого понятия (чья-то правая/левая рука) исключительно с пошлой стороны.

– Ну так, что с Игорем, мотылек? – Крис уже поджидала меня у входа.

– Ушел в себя, лучше не трогать его пару дней.

– Бедный Игореша, – лицо Крис стало обиженно-грустным, – мне так жаль его, но… мы совсем ничем не можем ему помочь, он должен сам решить, что он за человек… или может мне все-таки сходить?

– Ни в коем случае, Крис, ты абсолютно права, лучше не трогать МВ, чем дольше, тем лучше.

– Я… хорошо, доверюсь тебе, мотылек-детектив. Что с твоей одеждой, кстати?

– Я решил стать серьезнее, говорю нет старым вкусам. Теперь буду одеваться как деловой человек.

– Удивительные перемены с тобой произошли за столь короткий промежуток времени, мотылек, но тебе так идет намного больше.

– Думаешь?

– Я знаю, Мори. Серьезность тебе к лицу.

Она назвала меня Мори? Значит, точно расстроилась, Крис перестает выдумывать всем забавные клички только тогда, когда грустит. К сожалению, я ничем не могу ей помочь, тут все зависит от говнюка МВ.

– Ты правда так считаешь?

– Это уже решать тебе, а я пойду на кухню, ты выполнил квест и заслуживаешь получить свою награду.

Крис ушла, по дороге пару раз споткнулась и снесла бутылку со стола Дикого. Тот стал возмущаться, но быстро утих. Я решил скоротать ожидание за беседой с Дмитрием Петровичем, которую до этого отложил. Старик уже опустошил три бутылки пива и сейчас пребывал в состоянии, которое своей эйфорией дает ложное ощущение тепла и уюта в сердце. Самое время для пустого трепа ни о чем.

– Ты хотел поговорить, мой мальчик? – Дмитрий Петрович поднял ко мне свои хмельные глаза.

– Скорее подискутировать немного. Вы выскажете свое мнение, я свое, а паузы разбавит вкусное пиво.

– В таком случае внимательно слушаю, – старик наклонил голову и попытался установить зрительный контакт, меня передернуло, и я отвел глаза, он кивнул мне, поняв, что я из тех, кто предпочитает не смотреть собеседнику в глаза.

– Стыдно признаться, но лишь от одной праздности я перечитал почти всех классиков немецкой философии, в процессе крайне увлекся и пытался найти ответы на важные для меня вопросы, но еще больше утонул в противоречиях. Кончилось все тем, что я осознал, что философы никаких ответов не дают, они лишь помогают подобрать нужные вопросы, на которые ты можешь попытаться ответить сам. Закончив с чтением, я сформулировал для себя нужный вопрос: «Есть ли свобода, а если нет, то имеет ли жизнь человека без нее какой-либо вес и смысл, или все мы тряпичные куклы с одинаковой программой?». И мне не с кем поразмышлять над этим, все мои товарищи к философии относятся надменно, прямо как я до недавней поры.

– Мне кажется, что ты для себя уже все решил, мой мальчик. Ты ищешь не чужого мнения, ты ищешь подтверждение своему. Для меня свобода – пустое слово, всю жизнь я отдал работе. Иногда у меня был лутум, иногда я голодал неделями. Хотел завести детей, но не смог себе этого позволить по ряду причин. Даже свой дом у меня появился только в пятьдесят лет. Я всю жизнь был, как ты это метко подметил, тряпичной куклой. Но это только одно частное мнение, мой мальчик. Спроси тех, кто были счастливы/несчастны, тех, кто были богаты/бедны, тех, у кого были огромная власть/бессилие, тех, кто слепо подчинялись/слушали только себя, и, если сможешь, тех немногих, что нашли золотую середину. Тогда у тебя будет более полное представление о слове свобода. Невозможно философствовать и рассуждать только из одной колокольни, тогда как таковых миллионы. Именно по этой причине я перестал воспринимать философов и философию в целом, настоящая гениальность в общности, а не в частных лицах.

– Я думаю…

– Постой немного, – перебил меня Дмитрий Петрович, – пожалуйста, мой мальчик, принеси нам еще пива. Прости, что не дал сказать, но я уже совсем не в той кондиции, чтобы передвигать свои тряпичные ноги. А если бы я перебил тебя позже, то ты точно бы обиделся.

– Да ничего, сейчас схожу.

– Спасибо, ты настоящий товарищ, – старик улыбнулся и опустил голову, о чем-то задумавшись, а я пошел выполнять его поручение.

Огоньки сигарет объединили всех сидящих, превратив их в некую абстрактную полосу для посадки метафизического самолета. Ну и чушь мне пришла в голову, но разве не в таких забавных вещах ценность жизни?

Я услышал шаркающие шаги. Скорее всего, это мама Дохлого. Угадал? Само собой, ее походку сложно с чем-то спутать. Мама Дохлого вошла очень вальяжно, на ней был халат в цветочек, на ногах резиновые тапки и шерстяные носки, седые волосы собраны в косу. Тремя словами – типичный старушечий вид.

– Здравствуйте, Анастасия Михайловна! – в очередной раз по бару разлетелось нестройное гудение наших голосов. В этот раз поздоровался даже Дмитрий Петрович.

– И вам не хворать, – мама Дохлого прикурила одну сигарету от другой и направила себя за столик Крис. Дикого и НП она считает плохой компанией для своего сына, но Дохлый сумел отстоять себя, и теперь его мама не лезет к нему при людях.

Я подошел к Марселю, он сидел за стойкой, уткнувшись в книгу. Взгляд ушел вовнутрь, оставив снаружи маску легкой задумчивости. Даже под длинной бородой было видно, как его третий подбородок обнимает второй, а второй – первый.

– Я жду историю, – Марсель поднял свои серьезные глаза-обманки.

– В договоре не указаны время и место действия, поэтому я оставляю за собой право выбрать их самостоятельно.

– Какой же ты жук, Мори. Зажал историю, а свою жадность спрятал за формулировкой. Это так в духе большой политики, что даже смешно.

– Одна формулировка вместо тысячи оправданий, один закон навеки похоронит сотню тысяч ошибок. В таком мире живем, у кого доступ к информационным ресурсам и книжечке с законами, тот и прав.

– Не начинай давить на больное. Эти формулировки и законы – бич всего человечества. Нам нужна принципиально новая система, которая тоже будет завязана на социальном поощрении/порицании, но при этом сможет давать некую свободу и обучать, постепенно растворяясь и взваливая весь вес принятия решений на человека. Тогда мы станем как ангелы, будем творить добро во имя добра, а не от боязни наказания – это высшее проявление человечности.

– Займись политикой, опиши эту систему на бумаге.

– Пробовал, честные люди там не нужны. А, вообще, бери свое пиво и иди отсюда. Не хочу об этом говорить.

– Как скажешь, странный ты.

– Нормальный я. Я выбрал жизненную философию, которая не допускает компромиссов с совестью, именно поэтому я сижу тут с вами придурками, а не жру лед с сисек девиц в большом кабинете одной из башен Тенебриса.

– Мне кажется, этот факт тебя больше удручает, чем радует.

Марсель демонстративно повернулся ко мне спиной и продолжил читать. Я взял четыре бутылки светлого и пошел к нашему с Дмитрием Петровичем столику. Обещал же себе не напиваться и вот, как всегда: к вечеру снова иду пошатываясь. Жизнь, мать ее.

– Продолжим наш увлекательный диалог, – начал я, откупоривая бутылки, – если вы утверждаете, что я сам не могу прийти к полному пониманию свободы и должен опросить кого-то еще, чтобы осознать ее, то не доказывает ли сам этот факт, что свобода – фикция? Если бы она у меня была, я не нуждался бы во мнении кого-либо еще, и мог сам понять, присутствует ли она в моей жизни или отсутствует.

– Хороший ход, мой мальчик. Кажется, мне нечего тебе возразить. Я не рискую ничего утверждать о человечестве, не выслушав мнения самого человечества о себе. Но, есть вероятность, мой мальчик, что я всего-навсего стар и труслив для этого. Ты молод и силен. Поэтому наш диалог практически бессмыслен. Я не очень силен в метафорах, но позволь мне попробовать: это как, если бы молодой гепард склонился над пойманной им старой ланью и попытался узнать ее мнение о пищевой цепи. Может она ему и ответила бы, но насколько ценен такой ответ? Я говорил, что мнение каждого человека важно, это так, но есть те, чье мнение всегда будет превалирующим. Это и несправедливость, и природный баланс в одном явлении. Я вот, например, считаю любые изменения в мире делом молодых, их мнение в этом вопросе превалирующее для меня. Дело старых и мудрых – наблюдать за тем, чтобы молодые и горячие не переборщили в своих стремлениях сделать мир лучше, то есть они выступают в роли арбитров, и я с удовольствием уступлю таким людям в споре, потому что их мнение тоже превалирующее. Дело таких, как я (просто старых), – жить и не отсвечивать. И я полностью отдаюсь этому процессу, уступая пальму первенства превалирующим мнениям. Хотя не стоит меня жалеть, мое мнение тоже является превалирующим в спорах с подчиненными, уличной ребятней. Я и сам люблю показать себя.

Дмитрий Петрович закурил и посмотрел на меня, я кивнул, он понимающе улыбнулся и протянул мне сигарету, я поджег ее и затянулся: крепкие до ужаса, на долю мгновения в глазах потемнело и по телу пробежали мурашки.

– Спасибо вам за сигарету, а вот за историю с превалирующими мнениями ловите перчатку. По мне, так любой человек имеет право творить историю, независимо от возраста, пола, вероисповедания и т. д. Есть бесконечное число вариаций мира, каждая из которых одинаково правильна для одних и одинаково неприемлема для других. И… не думайте, что я переобулся и отказываюсь от провозглашения всего сущего несвободным. Обычно я добавляю к словосочетанию «бесконечное число вариаций мира» слово «предопределенных».

Старик, явно обидевшийся на мой выпад с перчаткой, нервно почесал бороду и заговорил с некоторым раздражением:

– В своей голове я всегда буду прав, как и ты в своей. Большей части людей нужны иллюзии и ложь: нужен свой мир. Нельзя забирать его у них. Если я хочу пребывать в иллюзиях насчет мироустройства, то это мой осмысленный выбор. Есть и такие, как ты. Вам нужна только правда, какой бы грубой и безрадостной она ни была. Но вы, я бы сказал, нечто другое. У таких людей от природы огромная стрессоустойчивость, то, что заставит меня плакать, человека вроде тебя совсем не расстроит.

– Допустим, но…

– Но… пусть останется только «но». Осмелюсь все же настоять на своем: я не тот человек, с которым стоит вести подобные беседы. Я представляю большинство, не горжусь этим и не грущу: мы создали свои миры и нам в них комфортно, мой мальчик. Не лишайте нас счастья, даже если считаете его ложным.

Мы молча допили пиво, я хотел было сходить еще за парой бутылок, но тут с кухни вышла Крис. Она несла мой бифштекс. Люди вокруг, учуяв аромат, стали подниматься со своих мест. Желающих сожрать мою прелесть было слишком много, я даже заволновался, появилась тахикардия. Я смотрел на то, как вкуснейший кусок мяса (и я не про женщину, я же не сексист… скорее всего) проходит через толпу тянущихся к нему дикарей (ужасное зрелище). Крис дошла! Она поставила тарелку на стол и полезла на него сама, роняя на пол пустые бутылки. Какого хрена? Я поднял голову, но увидел слишком много волосатого… тьфу ты, лишнего. Дмитрий Петрович тоже посмотрел наверх, но осекся еще быстрее, чем я. Сегодня я узнал две вещи: не стоит спорить со стариками, и что Крис не носит трусы. Век живи, век учись. К месту ведь поговорка, а?

– Я приготовила на всех, – громко и четко сказала она, – кто будет мешать мотыльку есть, встретится лично с моим кулаком!

– Ну раз так, – Дикий сел на свое место, – тащи нам жрать быстрее. Я дважды повторять не стану: если в этом доме жрет один, то будут жрать и другие. У нас коммунизм! Анархо-коммунизм, сука!

Дикий стукнул кулаком по столу, потом откинулся на стуле и громко рассмеялся. Остальные тоже уселись обратно, последовав его примеру. Крис слезла и двинула к кухне. Я присоединился к ней, решив помочь вынести еду, потому что не хотел есть под осуждающие взгляды.

– И чтобы мне самую большую порцию, говнюки! – заорал все тот же Дикий. – Или я съем еду Мори и начищу вам двоим рыла, и плевать, что вы бабы. Равноправие – чудесная вещь! Можно бить женщин и не испытывать угрызений совести. А современный мир оказывается не такое уж и говно…

– Ты можешь начистить рыло разве, что маме Дохлого! – крикнул из-за стойки Марсель. – Я из-за тебя начинаю читать один и тот же фрагмент уже в пятый раз, скотина шумная.

– Я бы не была так уверенна, Андрей Михайлович (настоящее имя Марселя), скорее я начищу рыло этому лоботрясу, – запротестовала мама Дохлого, она выдохнула сигаретный дым и сплюнула в пепельницу. Сам Дохлый вжался в кресло и боязливо поглядывал на других.

– Да ну вас, – Дикий отвернулся и насупился, – только шоблой и умеете.

Мы с Крис быстро раскидали еду по тарелкам и налили всем чай в маленькие фарфоровые кружечки. Первым я отнес еду НП, он подмигнул мне одним из своих голубых глаз и принялся есть, громко отхлебывая из чашки (некоторые люди не могут есть, не запивая, я вот, наоборот, не понимаю, зачем запивать). Дикому еду поставила Крис, его лицо сразу стало добродушным, так как его порция и вправду оказалась самой большой. Он налетел на еду и чуть ли не весь зарылся в ней, быстро поглощая мясо и макароны из небольшого тазика. Остальным достались обычные порции. Они поблагодарили нас и тоже принялись есть.

– Может быть, тост? – задал вопрос в чавкающий зал НП. – За человеческую пищу! Нет пищевому отравлению! А? Нужно чаще вот так вот готовить, жрем обычно дрянь всякую. Ну вы чего молчите-то?

– Какие тут могут быть тосты, когда самым важным людям в доме не наложили еды?! Хотите, чтобы такие выдающиеся члены общества умерли от голода и одиночества, а вам простым обывателям достались все лавры?! – заорал МВ на весь зал. С ним вошла Тенденция – высокая, проницательная и в полной мере состоявшаяся девушка. Ее глаза сегодня были розовыми – линзы. Она каждый день меняет цвет. Каштановые волосы блестели, а острый носик и подбородок, как всегда, смотрели свысока. Одежда МВ снова была заляпана красным. Он вообще выглядел до странного смущенным. Может, не один я сегодня увидел слишком много «волосатого, тьфу ты, лишнего».

– Теперь все ключевые персонажи в сборе, – отрапортовал НП с толикой уныния, он недолюбливает МВ намного больше, чем меня.

– Ты не до конца прав, милый, – отозвалась Тенденция, – это предложение стоило закончить несколько иначе. Я бы сказала так: «Теперь все ключевые персонажи данной локации в сборе». Мы же с вами не единственные ключевые персонажи в этой вселенной.

– Вечно ты начинаешь, – ответил НП с набитым ртом.

– Я не начинаю, это всего лишь рабочая деформация. Когда я пишу статью, то стараюсь добиться того, чтобы она была кристально понятна читателю любого ума. А добиваюсь я этого, заранее отвечая на возникающие в ходе прочтения вопросы. После твоего предложения у меня появился вопрос: «Ключевые где?». Это не есть хорошо, так как, не получив ответа, читатель впадает в заблуждение и придумывает его самостоятельно. Зачастую такой ответ ничего общего не имеет с первоначальной задумкой автора.

– Ну ты и зануда, – НП громко выдохнул и продолжил есть.

– А мне такая херня по душе, – Дикий оторвался от своего тазика, – вы тут все меня идиотом считаете, но я, бля… я, бля, люблю высокий слог и споры о нем. Я сейчас читаю Достоевского. Тяжело идет, сука, но я считаю, что решение прочесть его – лучшее из всех моих решений.

– И вот снова, – Тенденция нахмурила свой маленький носик, – снова ошибка. Лучшее из всех твоих решений на протяжении жизни говоришь? Значит, другие решения были не очень? Если бы ты сказал, что это одно из твоих лучших решений, то вопроса бы не возникло.

– Ты права, – Дикий даже ложку в сторону отложил, – это моя речевая ошибка, и в отличие от шизанутого на всю голову НП, я ее исправлю. Решение прочитать Достоевского – одно из лучших решений в моей жизни. Этот бородатый хрен дело пишет, хотя я бы дал ему в бубен пару раз за всю эту христианскую галиматью.

– Ну вот, милый, можешь же.

– Стало быть, его желание дать в бубен давно умершему писателю у тебя никаких вопросов не вызывает? – НП не мог успокоиться.

– Абсолютно никаких. Он метафорически раскритиковал излишнюю религиозность писателя. Это его право и, сказать по чести, я с ним полностью согласна. В бубен бы не дала, но именно из-за излишней религиозности не осилила «Братьев Карамазовых», «Бесов», да и «Преступление и наказание» туда же. Хотя стоит заметить, что «Преступление и наказание» очень подходит нашему образу жизни. И сразу ответ на возникший вопрос: «Подходит чем?» – подходит нагнетающей атмосферой могущего в любой момент произойти страшного события.

– Утомила ты, – НП отставил тарелку в сторону и вытащил сигарету, – но есть зерно правды в твоих бреднях, на том и закончим.

– Как скажешь, милый.

– Но после всего сказанного нерешенным остался один вопрос, – МВ вскинул руку вверх и потряс ей, – кто самый великий из персонажей в этом здании? И я любезно предоставлю вам на него ответ: я.

– Хватит болтовни, – вмешался Марсель, – я из-за вас не могу нормально почитать, садитесь к остальным и ешьте молча. Если мне придется еще хоть один момент перечитать больше двух раз, я выгоню вас всех на улицу. Будете там демагогию разводить, достали.